В безопасности

Я всегда считала себя очень счастливым человеком. Думала, что мне очень повезло, куда больше чем другим. Мой дед, Фернан Марин, в своё время выкупил разорившуюся судоходную компанию у тогдашних владельцев, которые то ли пропили, то ли проиграли свое состояние. Он хотел властвовать над всеми водными путями внутри стен, снабжать нужды людей, перевозить пассажиров, и, что было в те времена новой идеей, обложить перевозимые товары собственной пошлиной. До этого плата за перевозки была фиксированной и не самой большой в цене. Наш род никогда не мог похвастаться ни титулами, ни богатством, но мою бабушку это не смутило. Не смутило и её отца, вложившему все свои средства в затею деда. Идея оказалась не только новаторской, но и крайне прибыльной: компания деда была единственной внутри стен, мелкие лодочники не могли полностью удовлетворять нужды населения в перевозках, так что семья Марин несказанно обогатила свои карманы. Моё рождение, дед, к сожалению, не застал. Его выкосила болезнь, что тогда бродила от Сигансины до самой столицы, не щадя никого. Главой компании и семьи стал мой отец. Отец никогда не отличался воинственным духом или предприимчивостью деда, он был мягким идеалистом, поэтому больше всего на свете он хотел вырастить нас с сестрой хорошими людьми, чтобы мы не знали страданий и бед. Ради этой цели ему пришлось оттачивать предпринимательские навыки, учиться чувствовать выгодные сделки и стать жестче в своих решениях. Но дома это был всё тот же добрый, искренний и немного рассеянный человек. Мне это в нем нравилось, это умение перестроиться. Мне нравилось прятаться от него в нашем скромном, но всё-таки особняке. Не слишком большой, но и не слишком маленький, сделанный идеально для семьи из четырех человек и нескольких слуг, отец предпочитал простоту роскоши. Еще больше мне нравилось, когда отец меня находил где-то под столом у себя в кабинете, прижимал к себе и, смеясь, подкидывал немного вверх. Мать была тихой женщиной. Она много читала, любила возиться со своими цветами, всегда самолично нарезала свежие букеты в каждую доступную в доме вазу, наотрез отказываясь нанимать садовника. Другие знатные дамы над ней открыто смеялись, а мама всегда приносила таким дамам на приемы такие букеты, которые позже раскрывались как самые вонючие и никто из тех набитых дамочек не мог понять откуда запах гнили. Мама хоть и казалась маленькой тихоней по сравнению с высоким и шумным отцом, но могла поставить на место любую чванливую даму или зазнавшегося барона. Часто мы с ней и сестрой пекли что-нибудь на кухне, отослав кухарку домой. Мама тоже любила жить просто. Ей нравился запах свежего хлеба, длительные прогулки и теплый летний дождь. Кьяра была солнцем нашей семьи. Когда сестра улыбалась, весь мир будто бы становился светлее и ярче. С самого моего рождения мы были неразлучны. Когда я была маленькой, она пела мне колыбельные. Когда училась ходить, она всегда была рядом и не давала упасть, а если я вдруг не могла удержать равновесие и оказывалась на земле, Кьяра ласково звала меня к себе и обещала утешить. Пока я до нее доходила, причина слёз уже забывалась, а я звонко смеялась. Она учила меня так нажимать на клавиши фортепиано, чтобы получалась красивая мелодия, помогала делать уроки и всегда рассказывала что-то новое. Тогда мне казалось, что Кьяра знает все на свете. Мы были самыми счастливыми сестрами внутри стен. Род семьи Марин в целом жил счастливо до того дня. Когда Кьяра вышла замуж за военного из Сигансины, я не могла понять свои чувства. Меня мама родила довольно поздно, поэтому тогда мне было лет 9, а сестре уже за 20. В целом, ничего удивительного, что она вышла замуж, правда, круг знати в Эрмихе недобро сплетничал о выборе избранника для сестры, но её и нам было все равно, все желали Кьяре только счастья. И все же меня душила ревность, обида и печаль. Моё детское сердце искренне радовалось за удачный брак по любви, но так же сильно негодовало, когда Кьяра уезжала к мужу в Сигансину. Он не имел права забирать её, так мне казалось, кто он такой, всего лишь какой-то мужчина, а я, я – её семья, её любимая и единственная сестра, как можно меня бросить, это просто не укладывалось в детской голове. Гнев быстро сменился еженедельной радостью от писем сестры, но скучать я не перестала. Когда спустя год мы всей семьей отправились к молодой семье, помочь перед рождением ребенка, я была на седьмом небе от счастья. Живот сестры казался смешным и странным. Когда в нем начал пинаться малыш, я растерялась и испугалась, мне казалось, что сейчас случится что-то страшное. Кьяра ласково прижала меня к себе и объяснила, что это нормально и мой племянник или племянница просто хочет поздороваться. Но чувство тревоги не ушло. Мы с отцом вышли на улицу, оставив молодую семью с моей мамой. Меня заворожил вид огромной стены Мария. Я и раньше видела стены да, но в тот день они показались мне особенно огромными. Мне, маленькой девочке нужно было очень сильно задрать голову вверх, так сильно, что я чуть не падала, только чтобы увидеть вершину стены. Папа вновь принялся рассказывать мне о великом короле за стенами, который спас всё человечество от страшных титанов, что заполонили мир сто лет назад. Когда я испугалась, он присел на один уровень со мной, заглянул в мои глаза и твердо проговорил, что здесь, за Марией, мы в полной безопасности и никакой титан ни за что не съест меня. А потом раздался взрыв. В этот день человечество вспомнило тот ужас, который представляла собой жизнь под их гнетом. То унижение, от жизни взаперти словно в клетке.

***

В реальность меня вернул резкое потряхивание отца. Звук снова включился и я услышала нечеловеческий крик. Затем я услышала мой собственный, тонкий и надломленный. И в этот момент в город повалили титаны. Когда в детстве тебе рассказывают о ужасных титанах, ключевая деталь этих страшных историй для детского ума состоит в том, что титаны – это что-то и где-то там, далеко, за стеной Мария, за стеной Роза, где-то там в неизведанных никем краях. Настолько далекое, что кажется выдуманным, вот во что мой мозг превращал титанов во время каждого рассказа о них. И сейчас я не могла превратить их ни во что. Я не была бесстрашным разведчиком, что сражается с ними на их территории с помощью УПМ, я не была военным с пушками, я была напуганным и беспомощным ребенком, которого отец подхватил на руки и бросился бежать к воротам за Сигансиной, за стену Мария. Как выяснилось позже, дом Кьяры и ее мужа превратился в бесформенное нечто, как и они сами, оказавшись под обломком стены. Моя мать успела выбежать первой, а вот сестра с мужем замешкались и обрекли себя на быструю, но, наверное, крайне мучительную смерть, я не знаю, я не увидела этого и не уверена, что хотела бы видеть. Отец перехватил меня на руках покрепче, сгреб в охапку мать и ринулся к спасительным кораблям за Марией. Клянусь, я не знала, что человек может так бежать. Мы бежали со всех ног, бежали так быстро, что улицы превратились в мажущее пятно. В какой-то момент я снова кричала, потому что я перестала видеть руку мамы, я рыдала и кусала отца, умоляла вернуться за ней, но он бежал к кораблям. Деревянные судна семьи Марин спасли жизнь нам и еще сотням беженцев в тот день. В тот день семья Марин понесла не меньшие потери, чем многие в Сигнасине.

***

Мы вернулись домой в рваном, грязные и совершенно изможденные. И что самое главное, мы вернулись только вдвоем. С нами не было мамы, которая тут же бы побежала к своим цветам, с нами не было Кьяры с ее мужем, которые так хотели собрать кроватку для малыша. Мне кажется, в тот день у нас с отцом не было сил жить, не то что говорить о потерях. А потом стало уже поздно. Я нашла в себе способность переодеться и набрать ванну сначала себе, а затем отцу, который закрылся в своем кабинете и не вышел ко мне, несмотря на мой плач. Потом я не помню как меня сморил сон, поймав в обнимку с платьем мамы. Это был день, когда все окончательно рухнуло. На следующее утро двери в рабочий кабинет оказались не заперты и я смогла проскользнуть внутрь. Как выяснилось мгновением позже – зря. В меня полетела бутылка. Отец кричал и бился в агонии, он рыдал от страха перед титанами, вопил о скором конце всего, был в стену кулаками и твердил имена мамы и сестры. Он совершенно не видел меня, он видел перед собой только напоминание о его потерях. Детские ножки быстро замелькали. к выходу из комнаты, молясь всем богам, чтобы папа вернулся. Этого не произошло. Отец запил. Раньше я видела алкоголь только на приемах и изредка в бокалах родителей у домашнего камина, поздними вечерами, когда мне было уже положено спать. На тех же приемах мне впервые удалось попробовать вино, которое мне совершенно не понравилось: горчит, вяжет и хочется заесть чем-то сладким. В общем, прелесть алкоголя была мною упущена. От того мое непонимание действий отца были еще больше. Он пил много и часто. Дома вскоре кончились красивые бутылки, он уволил всех слуг и стал вынимать деньги из семейного сейфа с завидной регулярностью. Затем в дело пошли украшения, столовое серебро и домашний декор. Позже он стал уносить из дома книги и одежду. К нему несколько раз приходили работники нашей компании и жаловались на невыплату средств и полную неразбериху в работе. В какой-то день к папе пришел назначенный им временный управляющий и пытался дать какие-то бумаги на подпись. Папа выгнал его взашей, порвал бумаги и стал что-то твердить про дело всей жизни деда. Больше к нему никто не приходил. Меня он тоже не желал видеть и мог звать только в пьяном бреду, извиняясь и плача передо мной на коленях. Вскоре папа стал пить вне дома, приходя только поздней ночью. Так продолжалось где-то 4 месяца. Под конец этого срока отец просто перестал приходить домой по несколько дней. В один из таких дней я поняла, что он не вернется. И вот, вновь не зная точно, что случилось с моей семьей, мне нужно было принимать решение что делать дальше. Научившись обслуживать себя и тихо шпионить за отцом, стараясь не попадаться ему на глаза, я уже знала, что наши дела плохи и научилась беречь редкие монеты, которые позже тратились на продукты или предметы первой необходимости. Успела я спрятать и несколько маминых драгоценностей, как раз в тот момент, когда отец начал вытаскивать из дома буквально все, не осталось даже подушек и одеял. Яснее бедности моей семьи, в которой осталась лишь я, мне было ясно следующее – за мной могут вскоре придти. Если я не была нужна отцу, то кому еще хорошему я могла сдаться, особенно зная, что выживших родственников после той злосчастной болезни у нас не было? Значит, я могла понадобиться только кому-то плохому: ворам, работорговцам, врагам семьи, список был небольшой, но он был больше чем нужно. Собрав небольшую котомку с вещами, парой уцелевших украшений, и найденными монетами, я решилась сделать кое-что очень важное. Во-первых, я обрезала волосы ржавыми ножницами, чтобы узнать наследницу дома Марин стало сложнее. Во-вторых, мне нужно было уничтожить некоторые знания нашей семьи о внешнем мире, в который, я, если честно сама не верила, но в которые могли поверить другие. Я не решилась сжечь эти несколько книг, после прочтения которых мною могли бы заинтересоваться люди из военной полиции, поэтому решила спрятать их в сарае в саду, надеясь когда-нибудь за ними вернуться. Бросив последний взгляд на некогда ухоженный и любимый сад, я пролезла под забором, не рискуя выходить с парадного и побежала как можно дальше от этого места. Так я и оказалась на улице, маленькая, напуганная и очень слабая.

***

Мое бродяжничество оказалось крайне безуспешным, ни в каком доме я осесть так и не смогла, с питанием и деньгами было совсем плохо. В какой-то момент я узнала, что властям нужны люди для пахотных работ, за которые хоть и не платят, но обеспечат едой и жильем. Я долго не думала, ведь жизнь бездомных явно хуже тяжелого труда. Прошло два с половиной года буквально рабского труда и пришло мое время поступать в кадетский корпус. Пришло мое время стать сильной.