ЛУЗЕРЫ!

             

      enough's enough — paris shadows

             Ёнджун испытал дежавю при виде смутно прослеживающегося силуэта в серости скейтерского парка. Далёкие воспоминания с набережной ворвались в его голову, и с каждым связано нечто плохое. Даже сейчас они мигали предостерегающей лампочкой, подсказывали о новом назревающем шторме. Ёнджун ускорил шаг, готовясь к худшему: Бомгю, насквозь мокрый и сгорбленный, сидел на краю бетонного пула, уныло вглядываясь в его покрытое лужами дно. В округе не было ни души, и неудивительно, что пустой спот-парк стал его пристанищем. Кто бы стал гонять на бордах в такой ливень?              Кто бы продолжал мокнуть под ним, если не самый отчаявшийся?              И если он боялся вновь увидеть фотографа плачущим, то как же он ошибался, думая, что это худшее, что могло его встретить. А встретил Ёнджуна холодный, опустошённый взгляд, словно слёзы были выплаканы заранее. Красные, воспалённые глаза, слипшиеся ресницы, растрёпанные мокрые волосы, будто их пытались вырвать со скальпом. Искривлённые то ли от злобы, то ли от досады губы, и сведённые хмурые брови: выражение было нечитаемым, совершенно неизведанным, и Ёнджун сглотнул, понимая, что слова застряли в глотке. Он будто уже опоздал, хоть и нёсся на всех парах, плевав на спадающий от бега капюшон и ледяные капли, что падали за шиворот. Плевав на хриплое, сбитое дыхание и безумное желание покурить по дороге пару сигарет.              Сейчас его переполняло лишь желание выяснить причины чужого разбитого состояния. Неузнаваемо разбитого и брошенного.              — Чт-… что случилось? — не тратя время на приветствия, на подходе бросил он в паре метров от парня. А тот резко вскочил на ноги и внезапно попятился назад, выставляя руки перед собой.              — Стой, — холодно скомандовал Бомгю, метая взгляд куда угодно, лишь бы не в глаза старшего. — Один вопрос: ты знал?              Ёнджун непонимающе уставился на оборонительную позу и вынужденно остался на расстоянии. Как бы ни хотелось укрыть младшего в своих объятиях от проливного дождя, от той мучительной агонии, что обволакивала всего парня сверху донизу, он остался настороже, выжидая.              — «Знал»… что?              — Про Субина. Про его отношения, — Бомгю через силу скрежетал каждое слово, раздражаясь. Будто Ёнджун самостоятельно должен прочитать его хаотично разлетевшиеся мысли, за которыми он сам не поспевал. И больше не намеревался, не хотел распутывать закрутившиеся клубки, лишь проваливаясь в их бескрайнем количестве.              — Ты же сам знаешь, этот пиздюк молчит, слова не вытащишь, — старший легкомысленно улыбнулся, уже расслабившись от переключившейся темы. Но Бомгю выглядел всё таким же нервно-серьёзным и продолжал сереть на глазах, не поднимая взгляд. Придётся играть по правилам, которых ему не озвучили. Ёнджун тихо продолжил: — Не будь таким, как он. Поговори со мн-…              — То есть, ты точно не знаешь с кем он? — резко перебил Бомгю, выпытывая для себя что-то, чего у парня не было. Он и сам бы хотел ответов на эти вопросы, но в другом ключе и настроении. Картина не вязалась: при чём тут их друг Субин со своими сверхсекретными свиданиями и озлобленный Бомгю, нервно теребящий телефон в руке?              — …Нет, не знаю. Но, видимо, что-то знаешь ты? — прощупывал почву старший, пробуя сделать краткий шаг вперёд.              — Ещё один шаг и я не ручаюсь за себя, Ёнджун, — грозно прошипел Бомгю, отшатываясь назад. — Мне плевать, кому сейчас бить ебальник.              — Ого… — удивлённо хмыкнули в ответ, останавливаясь по чужой прихоти. — Так ты позвал меня в качестве груши для битья?              — Нет, я-… — голос парня внезапно дрогнул, и он вымученно поднял взгляд, полный неприкрытой боли, что битыми осколками впивался в Ёнджуна. — Я позвал тебя, потому что…              «Потому что ты, возможно, единственный, кто сможет меня остановить», — отчаянно проскулил бы Бомгю, если бы ярость не завладела разумом.              — …Потому. Плевать, это не имеет сейчас значения, — он резко переключился на свой телефон, нервно стуча по экрану дрожащими пальцами. И когда прекратил что-то набирать, зловеще скривил губы, слыша пришедшее Ёнджуну уведомление. — У меня есть кое-что интересное для тебя. И не только для тебя.              — О чём т-… — начал было старший, но запнулся, увидев мыльное превью видео, что высветилось в диалоге. Нечёткий кадр не раскрывал всей сути, но то, что на нём темноволосый парень, прижимающий к себе неизвестного блондина, — это Субин, было неоспоримым фактом. И он глухо сглотнул, рискуя запустить видео. Половина экрана была перекрыта каким-то непонятным ржавым объектом, но другая половина отчётливо вырисовывала его друга.              Целующимся.              С парнем.              Открыто целующимся с парнем, прижимая того к стене и крепко стискивая в руках.              С парнем, про которого он ничего не знал, и это было единственное, что заставило его досадно выдохнуть:              — Ахуеть…              — Именно, — хрипло согласился Бомгю. — Так что, не догадываешься, с кем он сосётся?              Младший хоть и выглядел хрустально-слабым, но нечто в его леденящем взгляде и нервном сжитии кулаков отдавало штормовым предупреждением. Близился тайфун, к которому он не был готов.              Ёнджун, ещё не придя в здравый рассудок после увиденного, в край растерялся. Он переводил взгляд с видео на Бомгю и обратно, словно всё ещё не мог осознать до конца, принять тот факт, что Субин вёл двойную жизнь. Или же вёл свою, просто профессионально её прятал, не раскрывал, чтобы… что? Чтобы не быть осуждённым, отвергнутым и непринятым? Но ведь эти аргументы бойко пробивал Кан, с ориентацией которого Ёнджун давно смирился.              Вот только Тэхёну всегда было плевать на чужое мнение, и он не просил принятия или понимания. А Субин? Хотел ли Субин его одобрения? Искал ли, выжидал ли лучшего момента для признания? Или просто боялся реакции, как и Бомгю в одно злополучное утро, обернувшееся неделей молчания после?              Всё это время… он боялся именно порицания Ёнджуна?              — …Я понятия не имею с кем он. К чему ты клонишь? — сухо прошелестел старший, тяжело переваривая увиденное. Перед глазами проносились все их односторонние разговоры про девчонок, пошлые шутки, подкалывания по поводу отсутствия пассии. Складывались пазлы из пророненных слов: то неизвестный фотограф, когда-то обещавший помочь с первой фотосессией; то внезапная ночёвка у друга, про которого Ёнджун так ни разу и не услышал после. Потому что… в голове сложил иную картину, прямо как… Джису, что навязал ему возлюбленную Бомхи.              Они с Субином были в одной лодке, просто на разных сторонах света.              — Да это же, блять… — Бомгю неистово злился, скрипя зубами. — Это же гандон Хюнин Кай!              Ёнджун либо всё ещё был не в себе, либо мозг действительно не подкидывал ему ни единой подсказки. Он чувствовал себя тупорылым глупцом под осуждающим взглядом, и старался смягчиться, выставляя руки перед собой:              — …Прости… а кто это? — медленно проговорил он, моментально провоцируя Бомгю впериться в него почти с омерзением. Ёнджун никогда его таким не видел: настолько отчаянно-брошенным и дёрганным от взвинченных нервов. Словно тикающий циферблат на динамите, у которого все провода опасного красного цвета. И какой из них ни режь — обязательно подорвёшься.              — Ты, блять, издеваешься надо мной? Я столько раз жаловался на этого напыщенного мудака, эту гавайскую гниду, что мозолит мне глаза в университете! Боже, да неужели… — он разбито посмеялся, хватаясь руками за голову, — неужели даже тебе настолько похуй, что-…              — Так это тот самый «грёбаный мажоришка», «белобрысая мразь» и «тупоголовый аХуенин»?.. — Ёнджун запоздало припомнил некоего подонка, что досаждал Бомгю, и в голове был иной образ, отличный от видео. Он думал о каком-то здоровом богаче, огромном бугае, что светил деньгами и скалил зубы при встрече. Что открыто издевался над младшим, упивался тщеславием и ходил в компании дружков-гиен, чувствуя своё превосходство. Местная селеба, что не грешила опускать более неприметных и серых; показушно светила дорогостоящей аппаратурой и являлась неприступным достоянием, восхваляющимся в университете. Совершенно не то представление, что было на видео. Ведь миловидный блондин, что мягко припадал к губам его друга и тесно сжимал его во взаимных объятиях, совершенно не сходился с тем «уродцем-выскочкой», которого описывал Бомгю. Ёнджун с навешанным чужим взглядом и словами разочарования резко вспылил: — Так ты бы хоть раз назвал полное имя! Как я, по-твоему, должен был догадаться?!              «А ведь действительно», — промелькнуло в подсознании младшего здравой мыслью, но гнев стёр её без остатка. Бомгю вжился в роль побитой судьбой псины, но боролся до победного, выбрав в оппоненты не того противника. Но злости в нём было плевать на кого выплёскивать бурлящую внутри отраву. Лишь бы не тонуть в ней в одиночестве.              — Да поебать как, я!-…              — Бьюсь об заклад, Субин тоже ничего не знал! Он просто жертва обстоятельств!-…              — Я тут единственная жертва ебаных обстоятельств!! — выкрикнул Бомгю совсем истошно и надломленно, остужая весь чужой запал. Старший проглотил все аргументы, понимая, что Бомгю на грани разреветься перед ним. Вот она — сила, что прибивала его к земле и заставляла трусливо заткнуться. И она лишь набирала обороты, делая срывающийся голос всё более отчаянным. — Я каждый грёбаный день своей жизни пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь сделать что-то! Каждый, мать его, день борюсь с собой, что всё, что я делаю, — не впустую, и мои труды однажды вознаградятся. Но единственное, что я получаю, — грёбаных подонков, подобно селебе-уёбку, которому не нужно делать ни-че-го! И всё, что мне остаётся — это смотреть ему в спину, кусая локти. Тогда нахуя я вообще пытаюсь?! В чём смысл моей неустанной борьбы, если победителя выбрали до сражения?! Может ли такой лузер, как я, надеяться хотя бы на элементарное, блять, сочувствие, а не оправдание уродов, что портят мне жизнь?!              — Б-Бомгю-…              — Теперь моя очередь портить чужие! — свирепо прорычал он, оборачивая экран смартфона в сторону застывшего в оцепенении парня. Ёнджун скосил глаза на дисплей, где отображалась заготовка к публикации с прикреплённым видео. И опережая хриплое «что?», Бомгю гневно продолжил: — Университетское сообщество, тысячи пользователей, бóльшая часть которых облизывает этого выбеленного недоноска. Да… ты всё правильно понимаешь. Знаешь, надоело быть терпеливым и пресмыкаться в ожидании грёбаного чуда. Надоело идти сложным, длинным путём, который никогда не закончится. Как мне, нахуй, надоело это всё!!              — Не смей-… — Ёнджун порывался шагнуть вперёд, как младший угрожающе поднёс палец к единственной кнопке, что отделяла его от преступного злодеяния. Его стеклянный взгляд, лишённый былого жара и надежды, ранил похлеще тех слов, что из Бомгю лились чужеродным голосом. Кто был перед Ёнджуном? Настоящий животный страх парня? Его умерщвлённая вера?.. Истинное лицо, что он прятал за мягкой улыбкой?              Нет, Ёнджун не мог поверить, что младший пал так низко. И если он лишился веры, то старший будет верить за двоих. Ведь Бомгю однажды поверил в него, и теперь пришла очередь вернуть долг.              — …Бомгю-я… послушай меня, это не решение-… — попытался он словесно подступиться, но его вновь бесцеремонно перебили.              — Не решение?! — Бомгю истошно рассмеялся, словно услышал остроумную шутку, но истерические нотки в его голосе и нарастающая дрожь лишь отягощали ситуацию. На парня смотреть было физически больно: он падал всё ниже по своей воле, не пытаясь ухватиться за спасительные выступы. Больше не пытаясь. Поддаваясь саморазрушению, он поглощал и переваривал собственный рассудок, язвительно выпаливая в ответ: — А что я, по-твоему, должен теперь делать, а, Ёнджун? Расцеловать задницу Хренина, пресмыкаться перед ним и поздравлять с победой? Закрыть глаза на моё полное поражение? Снова? Сколько раз мне ещё придётся это сделать до того, как я окончательно не свихнусь?!              — Да что ты, блять, несёшь?! — грозно возразил Ёнджун, мотая головой. Так, словно ещё мог защититься от чужих пылких речей, режущих по нутру. Где его пламенный Бомгю, что горел верой в собственные силы? Что отчаянно бился, страстно вещая про свой фотостенд, любовь к которому старший взаимно разделял. Где вся его уверенность и рвение к настоящей победе, когда осталась одна жалкая неделя до финала?              Почему он сдался так неожиданно и горько? И был ли поцелуй Субина истинной причиной?              Задаваться этими вопросами долго не пришлось, потому что Бомгю открыл рот на опережение:              — Я обречён! — его лицо скривилось, словно произнесённое поставило финальную точку на его капле здравого сознания. То смутно пробивалось сквозь толщу мучительной агонии, но так и осталось погребённым на талом дне. Никакого шанса на спасение. Никакой жалости к себе и окружающим. Есть лишь его нескончаемый гнев на весь мир, что, по ощущениям, встал против него многомиллионным войском. Во главе с белобрысым уродцем, его некогда другом Субином и даже сраным Ёнджуном, что пытался достучаться.              Безрезультатно. Бессмысленно и безнадёжно. Бомгю больше не хотел мира — он жаждал крови за боль, с которой устал бороться.              — Как ты не понимаешь, я уже проиграл! Всё, финал моего очередного лузерского высера, я вновь размазан по стенке этим первогодкой-ублюдком! Потому что, блять, ему напели пташки, что у нас одинаковый концепт! Потому что у него в судействе свои люди и этот ёбаный профессор Ким, что готов жопу порвать за своего любимого милолицего пиздёныша. Потому что, блять, это самое драное судейство отклонило мой концепт! Одно из моих фото, которое я хотел разместить! Потому что им плевать на те истории, что я собирался рассказать! Всем плевать, сколько бы я из кожи вон ни лез, пытаясь донести свои чувства! Чего я вообще тогда стою?! Почему я никак не могу заслужить хотя бы грамма внимания к себе?!              — Я не-… не знал, что… — стушевался Ёнджун, наконец, видя всю картину целиком. Его придавило жестокими аргументами, лишая собственных, потому что и сам он всей душой болел за парня. Верил в беспроигрышный концепт, что определённо понравится многим. Таким же, как и они, блуждающим в этом мире незрячими, что по крупицам пробуют вкус жизни и пытаются найти себя. Ёнджун сам жил по таким правилам и безоговорочно верил в силы младшего, не зная подноготной. И его свергли, осыпая всеми погрешностями, вставшими на пути.              — Меня заебало играть по правилам в мире, который меня не воспринимает! Сколько ещё фотографий потребуется, чтобы меня, наконец, признали? И почему деду потребовался всего один грёбаный снимок, чтобы заметить мой талант?! — Бомгю горько прыснул, судорожно вдыхая. Как бы он ни горел жаждой правосудия и кровавой расправой, слёзы при упоминании ушедшей родственной души норовили подступить опасно близко. — Только он понимал меня... И взгляни теперь, что у меня осталось? Лишь беспомощные попытки вскарабкаться на вершину, которую уже завоевали. Лишь жалкие надежды, что я буду когда-то признан… Таким, как я, не суждено рассказать историй, не суждено быть услышанными и принятыми. Весь концепт фотостенда похоронен в моей голове, вся моя надежда истлела и исчерпала себя, а сраный Кай, что имеет приспешников в жюри, уже принимает поздравления в неоспоримой победе. Скажи мне, — Бомгю хрипло вдохнул, словно поднёс револьвер к виску. В действительности лишь опасно завёл палец над кнопкой публикации. — Просто, блять, назови хотя бы одну причину, почему я не должен этого делать?!              Ёнджун был окончательно потерян. Он метался взглядом то по лицу парня в поисках подсказки, то по экрану смартфона, на котором отражался надвигающийся приговор. И по правде — ответа не было. Ни единого шанса переубедить его в решении, найденном в отчаянии. Старший пробовал отыскать в себе отголоски схожих чувств, пробовал подобрать слова, чтобы опровергнуть чужие ложные выводы. Но…              Ёнджун не понимал его чувств. Он был на дне прямо сейчас, обустраиваясь там, как в собственном доме, и не знал какого это — быть непреуспевающим. Потому что сам всю жизнь бежал именно от этого.       Он не знал, что такое не сгорая гореть.              Ёнджун не мог всецело разделить чужую боль, хоть и сердце неустанно ныло из-за молитвенно вперившихся глаз. В нём жаждали найти разгадку, что вернёт к первоначальным настройкам. Но её не было, и это стало финальным толчком к пропасти, приманивающей Бомгю всё это время:              — …Так и знал, — и с горькой усмешкой парень рассыпался в пыль на глазах, больше не чувствуя сковывающих оков. Преград не было, и нутро зловеще хихикало явной победе, что стояла у порога. Впервые за всю его жизнь он оказался в шаге от финишной прямой. И он слепо верил, что это единственный путь, который вёл его к вожделенному триумфу.              Телефон из его рук выбили с неистовой жестокостью. Младший даже не успел среагировать, как старший, что злился на себя и свою беспомощность, нашёл выход в насилии. В методах, к которым прибегал его отец. Пришлось опуститься до его уровня, так и не найдя лучшего исхода. И следующий удар, что впечатался в скулу Бомгю, был оглушающим и крепким.              Как и та пощёчина в последний день встречи с его родителями.              — Приди в себя! — рыкнул он, схватив парня за ворот и грубо встряхнув. Словно это помогло бы погребённому в боли здравомыслию найти спасительный выход. Но безысходность не имела лазеек, неустанно проглядываясь в растерянном взгляде. Бомгю лишился единственного и последнего шанса на победу, и человек, отобравший его, не состыковывался…              Ёнджун не состыковывался с предательством. До этого. Поэтому младший без сожаления вмазал ему в ответ с такой яростью, которой в нём прежде не было. Ударил по только зажившей скуле, вновь наливая её кровью. Ударил во второй, в третий раз, сокрушая отшатывающегося парня. Сам, с мыльным от слёз зрением, получал ответные удары, которыми Ёнджун обрушал его в ответ, отходя от шока.              Они не дрались с такой ненавистью даже в начале их пути. Но Ёнджун не собирался жалеть его, завидев дорожки слёз на щеках и собственную из-за них слабость. Ведь голос Бомгю продолжал отдавать той гнилой злостью, что намертво в нём прижилась:              — А я надеялся, что ты поймёшь! — выпалил он, кроваво сплёвывая на асфальт и потирая разбитые, искривлённые в усмешке губы. — Я так наивен! Блядь, да как такой отброс, как ты, который никогда ни к чему не стремился, вообще мог бы меня понять?!              — Закрой свой рот, — проскрежетал Ёнджун, враждебно приближаясь. Он готовился к новой атаке, опасно заводя руку. Бомгю не сопротивлялся, понимая, что даже старший стал его злейшим врагом. Снова.              Блядская несправедливость.              Новый удар по лицу, новая вспышка боли, что была несопоставима с моральной. Бомгю лишь злобно скалился, нападая в ответ с отдачей, которая подогревалась нарастающей бурей. Он уже не знал, с кем боролся: с внутренними страхами, с жалостью к самому себе или потаённой, затираемой всё это время неуверенностью. С воспоминаниями о дедушке, навязавшем ошеломляющий успех. С Ёнджуном, которого сравнивал с землёй вместе с собой, чтобы разделить одну могилу на двоих.              Кто был ему врагом, если не он сам?              Тупая боль прошибла по всему позвоночнику. Ёнджун, придавивший его сверху, сбил с ног очередным размашистым ударом. Оголённые нервы и внутренности, что он не собирался скрывать, смешивая смех и льющиеся из глаз слёзы воедино. Бомгю не помнил, кто он. Он почти охотно подставлялся, хрипя из-за заполнившей рот крови:              — Давай же, вмажь мне посильнее, — истерически срывался его голос перед очередным ударом по лицу. Челюсть онемела, притупляя последующую боль, лицо налилось пламенем, воспалённое от ссадин и побоев. Ёнджун выглядел не лучше, потому что в слепой ненависти Бомгю был неимоверно сильным. Сильным, пока не пожелал быть окончательно втоптанным в грязь и забытым, как стухший мусор.              Потому он им и был.              Ёнджун вновь тряхнул его, больно прикладывая затылком об асфальт.              — Ещё как вмажу! — остервенело прорычал он, оглушая парня кулаком в район разбитой скулы. — Это тебе за Субина. За его доверие к тебе, за его доброжелательность и расположение. За его участие в твоей сраной жизни. За подбивание меня стать с тобой ближе. Вот ещё раз за Субина! — новый удар с другой стороны лица — и вновь злая усмешка, приливающая к ссадине кровь и болезненная синева. Бомгю не уворачивался, лишь криво улыбался, чувствуя привкус металла на языке. — За Субина, который нахуй не знал про твои проблемы! За Субина, который кого-то любит! А это-… — Ёнджун вновь прописал по челюсти слегка смазанным ударом, но не менее жестоким и рьяным, чем предыдущие. Бомгю повело, он закашлялся сгустком крови, но твёрдо выносил все пытки. Старший яростно выплёвывал: — А это — за меня. За меня, который тебе доверился. За меня, который стерпел твой поцелуй и захотел остаться рядом… За меня, который верил в тебя и продолжает верить. Верить, что прежний Бомгю не хотел бы разоблачать своего друга в чувствах, которые он испытывает.              — С каких пор ты стал таким сочувствующим? — хмыкнул младший, врезаясь в раскрытого парня собственным окрепшим кулаком. Атака прошла успешно — Ёнджун скривился от пронизывающей боли, давая Бомгю возможность главенствовать. Тела перекатились на мокром асфальте и теперь младший был тем, кто правил. Оседлав чужие бёдра, он наклонился ближе, свирепо рыча: — Херов лицемер. Разве ты сам не порицаешь гомосексуальность? Всё твердишь о правильности своих традиционных устоев. А как же я, хён? Разве я не достоин понимания? Почему… почему всё, что мне дорого, покидает меня… Почему ты-…              Ёнджун, использовав момент, крутанулся в захвате и вновь навис над младшим, продолжая захлебываться злостью. Он завёл кулак над чужим лицом, которое даже не собиралось уворачиваться.              — Почему даже ты против меня?..              Рука повисла в воздухе, так и не находя сил двинуться по начертанной траектории. Очень хотелось вышибить всю дурь из парня, что изливался червивой гнилью, хотелось стереть с лица следы гадкой ухмылки. Но замызганные кровью скулы исполосовали несдерживаемые слёзы, которые были единственной правдой во всей их драке. Слёзы, которые говорили Ёнджуну намного больше брошенных в слепой ярости слов.              — …Ну же… чего ты медлишь… — жалостливо скривился Бомгю, желая физического наказания. — Въеби мне. Въеби мне, чтобы я наконец перестал что-либо чувствовать...              И Ёнджун послушно въебал так, как мог только он — не принося боли, страданий и невыносимой агонии, которых ожидали. Бомгю, лишённый всего, отдался на суд человеку, что пригвоздил его к земле, как при первой встрече. Ёнджун был единственным, кому он мог доверить собственное уничтожение.              Но его способы наказания были непредсказуемы и непонятны. Поэтому новый поток слёз, что прильнул к глазам, Бомгю не смог сдержать.              Ёнджун тесно сжал его в объятиях, впиваясь пальцами в загривок. Со всем отчаянием, что медленно пробуждалось в нём с каждой сбежавшей слезой. Со всей той силой, с которой хотел повергнуть разбухший страх и отягощение в сердце Бомгю.              — Хватит, — хрипло прошептал старший, стискивая парня в руках. — Хватит уже, — продолжал он надломлено, словно сам близился разрыдаться. Ёнджун больше не мог наносить физические увечья близкому другу, уподобляясь собственному отцу, что всегда находил в насилии методы давления.              Бомгю давился слезами, утыкаясь разбитым лицом в его плечо. Было жутко больно, внутри и снаружи, пока старший не заговорил вновь:              — Да, ты прав, такой отброс, как я, не поймёт тебя. Такой, как я… может тебе лишь позавидовать, — хмыкнул Ёнджун, признаваясь в сокровенных мыслях. Он действительно хотел восхвалять фотографа и бороться за то, чем он страстно горел, потому что на собственном опыте подобного не было. — Я знаю, твой дед говорил тебе про талант, и ты пытаешься соответствовать его словам. Завышаешь планку, требуешь от себя невозможного и ждёшь отдачи. Но… меня учили быть расчётливым и прагматичным, поэтому прости за то, что скажу дальше… — он глубоко вдохнул, переходя на хриплый шёпот. Бомгю с нарастающей силой дрожал в его руках, то ли от былого запала злости, то ли из-за промёрзшего под дождём тела. Но главное, он внимал каждому слову, что старший пробовал донести: — …Само понятие таланта, природного дара и подобной чепухи пора смыть в унитаз. Результат твоей работы — это не что иное, как многолетний опыт, твой усердный и кропотливый труд, набитые шишки и слёзы, которые ты пролил. Это не даётся свыше в одночасье, не приобретается за деньги и не познаётся из пары книжек. Я скорее поверю в твою предрасположенность, чем в то, что твои снимки — это лишь дурацкий выдуманный талант, одно упоминание которого перечёркивает бессонные ночи, проведённые за изучением искусства, и миллионы черновых фотографий, что никогда не выйдут в свет… Твои снимки — это отражение человека, которого ты самостоятельно в себе взрастил. А не таланта, который ты пытаешься в себе разглядеть.              — Хён… — заскулил младший, в отчаянии вцепившись в его спину.              — ...И даже если ты проиграл, знай, для меня — ты единственный победитель, — Ёнджун направил всю силу в крепкие объятия, стискивая задыхающегося парня. — И я хочу, чтобы для себя ты тоже им был.              — Я-я… да как же мне... — надрывно просипел Бомгю, болезненно кривясь. Капли ледяного дождя окропляли опалённое после ударов лицо, смешиваясь с дорожками непрекращающихся слёз. Правда, слёз по другим причинам, которых у Ёнджуна было сполна.              — Ты настоящий борец, Бомгю-я. И я не говорю тебе сдаваться, ни в коем случае. Знаешь, как говорят: здравое соперничество двигает вперёд. Здравое, слышишь? Но пойми, неудачи не определяют нас. Это как биржевый рынок — много факторов, влияющих на цены акций. Всё, что тебя окружает — имеет значение, и если в текущих условиях ты не видишь прибыли или прогресса — неважно — это не значит, что ты плохой финансист. Просто так складываются обстоятельства, на которые ты не всегда можешь повлиять. Ты не можешь вычеркнуть Кая из своей жизни или заставить профессора Кима полюбить твои снимки. И включая их в условия конкурса, как переменные в математической формуле, рассчитанные риски будут крайне высоки. Но стоит сменить переменные, и итог может стать другим. Один провал не означает полный крах. И не значит, что на другом конкурсе ты также заведомо проиграешь.              — Предлагаешь мне… стрелять вхолостую, пока я не сойду с ума от безуспешных попыток?              Ёнджун сдержанно выдохнул и отпрял от парня, уперевшись ладонями в асфальт по обе стороны от его головы. Так, чтобы пригвоздить твёрдым взглядом и словесно выбить из него укоренившиеся неуверенность и страх:              — Предлагаю тебе продолжать рассказывать истории через снимки. Потому что это то, что ты страстно любишь. Потому что аудитория, которая оценит их, определённо найдётся. Но если ты сдашься сейчас, плевав на тот путь, что проделал, — вот тогда по-настоящему проиграешь. И ты сам станешь той переменной в формуле, без Кая и профессора, что приведёт к фатальной ошибке. Знаю, слова несостоявшегося финансиста мало что для тебя значат, но я бы рискнул вложиться в тебя, потому что верю в твой успех. Бери со старших пример, darling, и тоже поверь в себя.              — Это не… всё не так просто, х-хён, я же не могу-… в одночасье-… — помотал головой Бомгю, размазывая по вискам бегущие слёзы. Тяжело было даже дышать полноценно, воздуха будто не хватало. И ему думалось, это потому что лёгкие отбиты от сокрушающего удара о дно, но Ёнджун между строк утверждал, что это особенность достигнутой вершины. И его слова стали дополнительным баллоном кислорода, что спасал от помутнения рассудка.              — Тогда, пока ты не поверишь в себя… можешь поверить в мой лузерский прогноз от горе-финансиста, — он выдавил из себя шутку вместе с нерешительной улыбкой, чтобы пробиться сквозь пелену чужих слёз. Бомгю растирал лицо тыльной стороной ладони, скрывая своё разбитое состояние и накатывающий стыд за всё, к чему он пришёл. Чему подверг старшего и самого себя, медленно погружая сознание в червивую жижу зависти и агонии. Зверская страсть обратилась в плотоядного монстра, что норовил зубами вырвать чужую плоть, не замечая, что прожрал дыру в собственной груди. Не замечая, что и Ёнджун перед ним был худ и изувечен, продолжая отрывать от себя ошмётки мяса и вживлять в его кровавые раны.              Он только что нанёс увечья тому, кого пытался защитить от боли. Как же мерзок и жалок Бомгю был, что даже мыльный образ Кая, к которому приписывалось лишь исключительно отрицательное, походил на святой лик.              — Я не-… — хрипло всхлипнул он, позорно глуша звук плача в своей руке. — Я не оправдаю твоих надежд.              — Ты можешь не оправдать их только из-за собственной неуверенности. Или из-за подобного, как сегодня… поведения. Но я готов к рискам. Чёрт, слышал бы меня сейчас… неважно, — Ёнджун отпрял от парня, чувствуя, как насквозь мокрая худи неприятно прилипла к позвоночнику. Поднявшись на ноги, он вытянул руку, воодушевлённо растягивая разбитые губы в лёгкой улыбке. — Всё, хватит изводить себя, прошу. Ненавижу, когда ты плачешь. И ненавижу чувствовать себя бесполезным и слабым из-за этого.              — П-прости… — кривился он, жмуря глаза от потока, который больше не поддавался контролю. Слова Ёнджуна отрезвляли куда сильнее, чем крепкие удары, и он готов был уподобиться дождю, излив всю накопленную боль из себя. Чтобы образованные пустоты взамен наполнить чем-то иным. Чтобы кто-то их наполнил. — Я просто не-… прости-…              Ёнджун несдержанно ругнулся вслух, обхватывая чужую трясущуюся руку, трусливо протянутую навстречу. Рывком подняв парня на ноги, он сжал его плечи и мягко встряхнул, пробуя заставить поднять опущенную голову:              — Посмотри на меня, ну же, — как бы Бомгю ни сопротивлялся, чужой требовательный тон действовал на него родительским нравоучением. Но Ёнджун не желал больше читать лекций и напутствий, он сам морально выдохся, не вынося чужой крупной дрожи и красных глаз. Не вынося следов свежих побоев на лице парня, его болезненно сведённых бровей и повисшего над обрывом состояния. — А теперь скажи, намекни или хотя бы дай подсказку, что мне с тобой таким делать, м? Что нужно, чтобы ты перестал так горько плакать и разбивать мне сердце?              Опустошённый и обессиленный, Бомгю до боли закусывал губу, лишь бы не выдать, какой он на самом деле жалкий. Но устав бороться — и с собой, и со всем миром, который ему, казалось, противостоял — он искал утешение в единственном месте, где мог бы его найти. Судорожно разрыдавшись, он сделал краткий шаг навстречу, пряча влажное лицо в чужом плече:              — Ты нужен, — сложно скрывать то, что лежит на поверхности. В лёгкие Ёнджуна больше не поступал кислород, а тело наполнялось согревающим и щемящим чувством, которым хотелось поделиться. Он приобнял обмякшего парня под спину, уткнувшись носом в его влажные волосы. Мягкий аромат пряников, ирисок и корицы смешались с дождевой сыростью и пылью асфальта, но даже так Бомгю пах уютом и покоем.              Сам Бомгю был уютом и покоем для Ёнджуна. И он хотел возместить сполна эти приобретённые чувства.              — Тогда… хватит стоять под дождём, пошли, — с этими словами парня прижали ближе и повели, словно младенца, впервые вставшего на ноги. По правде, колени обоих подкашивались далеко не из-за нанесённых побоев и облипшего с дождём холода.              За жизнь не раз приходится учиться заново. Не сдаваться. Верить. Продолжать двигаться наперекор боли и душевному опустошению. И пока Бомгю нерешительно ступал под руководством старшего, тот, в свою очередь, тоже учился.              Забота и ласка. То, что готов был без остатка отдать лишь одному продрогшему человеку, смиренно идущему рядом.              — Куда… мы? — глухо прошелестел Бомгю между всхлипами, не поднимая понурой головы.              — Ко мне, darling, — Ёнджун улыбнулся под нос, наполняясь решимостью с каждым шагом. — За исцелением.       

★★★

      

      Anchor — Novo Amor

      Мурашки колким абразивом покрывали ледяную кожу, не спадая. И стоило перешагнуть порог дома, как Ёнджун скинул хлюпающие кроссовки и вильнул в ванную, ненадолго оставляя замершего в коридоре младшего. Тот трусливо оглядывал знакомые апартаменты, навевающие не самые приятные воспоминания. И в его уязвимом состоянии даже это могло спровоцировать новый побег, который Ёнджун обязан пресечь. Оставлять Бомгю одного было невыносимо страшно: что ещё могло взбрести ему в голову? Какие мысли поработили бы его в одиночестве и заставили убраться подальше, чтобы сожрать самого себя без лишних зрителей?              В ванной зажурчала под сильным напором вода. Пар медленно начал подниматься, мутной пеленой оседая в воздухе. Ёнджун с удовольствием прыгнул бы в кипяток, чтобы немного согреться, но сдерживал себя от глупого порыва даже сунуть ледяные пальцы в опасно горячую воду.              — Бомгю-я, иди сюда, — выглянул из ванной старший, зазывая присоединиться. Зазывая вновь появиться в поле зрения, чтобы больше никуда не исчезать из него. Бомгю по пути окроплял ламинат крупными каплями, стекающими с волос, оставляя мокрые следы стоп на полу. Стоило парню поравняться, как Ёнджун вновь приклеился к нему, затянув за запястье внутрь, дабы ускорить процесс:              — Давай помогу, — инициативно протянул он руки к чужой насквозь мокрой кофте, пробуя стянуть ту со стучащего зубами парня.       — Подожди, что-… — не успел опомниться младший, как через его голову стянули одежду. Кожу заледенило только пуще прежнего, он несдержанно обнял себя руками, пробуя растереть выступившие мурашки. Не работало — телу нужен был иной источник тепла, более весомый, к которому подталкивал Ёнджун своими активными действиями. Его пальцы тоже дрожали от холода, как и посиневшие губы, но он требовательно подначивал младшего оголиться и поспешить залезть в набирающуюся ванну.              — Раздевайся уже и скорее прыгай в воду, тебе нужно согреться, — заворчал Ёнджун, видя чужую скованность. Тот всё растерянно теребил пальцами край джинсовой ширинки и не знал, куда деть свой бегающий взгляд. Почему он до сих пор чувствовал этот сковывающий стыд перед старшим? И должен ли действительно чувствовать его после всего, что они пережили? Разве обнажённая кожа могла смущать больше, чем собственные поступки и решения, за которые можно корить себя до конца жизни? Ведь Бомгю был догола раздет ещё в спот-парке, пребывая полностью одетым, но при этом все его гнилые внутренности были вспороты и вывернуты на обозрение. Разве стоило краснеть из-за оболочки, что прикрывала всё то дерьмо, в котором он вымазал Ёнджуна совсем недавно?              Бессмысленный стыд ушёл на последний план. Его руки окрепли и уже решительней спустили джинсы по самые щиколотки. И выпутывая ступни из ткани, он вскользь бросил:              — Тебе тоже, — пальцы зацепились за резинку белья и без колебаний намеревались потянуть ниже. Бомгю больше нечего было скрывать, робости не осталось, но, как оказалось на деле, у Ёнджуна ещё были причины судорожно впиться в его руки и остановить на полпути. Были причины, которые притянули кровь к его скулам и заставили голос сипло спотыкаться через слово:              — Э-это необязательно. Будет немного странно, в-верно? Два абсолютно голых парня в одной ванне, ха-ха.              Бомгю снисходительно улыбнулся и оставил собственное белье в покое.              — Разве «странно» — как раз не про нас?              Ёнджун мог бы согласиться с этим. Их отношения выбивались из привычного шаблона, а мироощущение начало подвергаться сомнениям. Примитивная дружба была лишь определением, которому приходилось следовать. Но оба чувствовали, что могли бы отдать и получить друг от друга больше, если бы запертая тяжёлая дверь в их подсознании приглашающе приоткрылась.              Если бы Ёнджун согласился со всеми этими странностями, обозначая их вслух, то в его руке материализовался бы тот самый ключ, подходящий к замку. Но разрушив понятие дружбы, которое по итогу не умещалось в выстроенных рамках, нужно было бы подобрать более подходящее определение.              Пугающая перспектива, манящая загадка.              Ёнджун закусил губу, чтобы слова остались запрятанными поглубже. Не время думать о том, что обнажённый парень напротив вновь вскармливает в нём червяка сомнения. Не время любоваться открытым видом с замершим сердцем. Ссадины на лице Бомгю налились кровью далеко не из-за здорового румянца, а краснота и припухлость с век не сходила, даже когда слёзы высохли. Осталось слишком много нерешённых проблем, внутренних травм, которые следовало исцелить. Как и Ёнджуну следовало посвятить всего себя лишь Бомгю, а не самокопанию в собственном болоте мыслей.              — Я… принесу нам сменную одежду, — прошелестел он, растирая влажный затылок. Бомгю понимающе кивнул, всё же оставшись в нижнем белье, и перекинул ногу за борт ванной. Пока его продрогшее тело свыкалось с контрастом температур и обжигающим жаром, Ёнджун метнулся в свою комнату за парой махровых полотенец и сменной одеждой. Серый спортивный костюм, что стал ассоциироваться с трусливым побегом младшего, вновь был предназначен ему, чтобы затереть неприятные воспоминания. Чтобы больше не возвращаться в тот день и не задаваться вопросом: почему так и не смог остановить?              Почему Ёнджун постоянно что-то не мог, когда Бомгю рядом? Почему становился таким преступно уязвимым и прозрачным, таким неловким и бестолковым? Почему робел в два раза больше положенного, и в голове пустело, стоило глазам намертво за него зацепиться? Почему чувствовал себя таким слабым и невесомым одновременно? Почему сердце заходилось в оглушающем темпе, стоило им приблизиться всего на шаг?              «Всё просто! Ты по уши влюблён», — эхом раздался голос в голове парня, к которому он всё ещё нехотя, но прислушался. Как он мог поверить в достоверность этих громогласных слов, если ему не с чем сравнить? Если он никогда не испытывал подобного, его не учили таким сложным и многогранным эмоциям. И можно ли назвать это эквивалентным тому, что он испытывал к Бомгю, потому что ни к одному человеку на Земле он подобного не ощущал?              Было ли это равноценно и сопоставимо? И что, если он вновь ошибался и делал неверные умозаключения, которые разрушат даже тот футуристичный фундамент дружбы, который они с Бомгю усердно выстраивали? Вот только вместо банальных перпендикулярных линий и прямых углов, фундамент пестрил диковинными пристройками и виртуозными формами, что не были заложены по плану.              Стоило ли Ёнджуну продолжать строить по наитию, или, наконец, махнуть рукой на несуразную постройку, пробуя привести её к привычному виду?              «Сегодня по наитию. Но только сегодня», — разрешил себе Ёнджун, на выдохе возвращаясь туда, где его уже ждали, ютясь посреди наполненной ванной. Бомгю уткнулся подбородком в эмалевый бортик и терпеливо ждал, когда к нему присоединятся. И его ожидание вознаградилось: Ёнджун оставил вещи на стиральной машине, сам на ходу сбрасывая облипшую, как вторая кожа, одежду, оставаясь в светлых боксерах.              — Зверски замёрз, — пожаловался он сквозь стучащие зубы, погружаясь в воду. Бомгю вполоборота следил за его движениями, чувствуя за рёбрами неясно откуда взявшийся волнительный трепет. Может потому, что тату Ёнджуна продолжало выглядывать из-под резинки белья, так и приковывая к себе изучающий взгляд? А может потому, что Ёнджун блаженно выдохнул, полностью растёкшись по ванной всем телом, вытягивая ноги. И когда ступни были по обеим сторонам от бёдер Бомгю, места внезапно стало удушающе мало, а плечи, что так и не погрузились в воду, застудило сильнее. Потому что необходимым источником тепла была далеко не горячая вода, обдающая жарким паром.              Источником тепла был Ёнджун, к которому хотелось прижаться теснее.              — Ну, — протянул хрипло старший, погружаясь по плечи в воду, — долго еще любоваться мной будешь? Или, наконец, сообразишь подсесть ближе?              — А ты не против? — неверяще вскинул брови младший, не понимая, откуда столько чужой инициативы. Но Ёнджун хоть и отпустил себя ненадолго, желая сегодня туго привязать себя к Бомгю, всё ещё искал расчётливую логику в своих действиях:              — Так же будет теплее.              «Я хочу тебя скорее коснуться. Прошу, поспеши, пока я сам не сгрёб тебя руками и не присвоил себе».              — И не поспоришь, — хмыкнул младший, медленно подползая к разведённым ногам парня. Он чувствовал спиной, как живот Ёнджуна от соприкосновения моментально втянулся, а его дыхание на мгновение остановилось, стоило парню подпереть его своим весом и уложить макушку на плечо. И обоим стало обжигающе невыносимо, настолько, что причины мурашек на коже стали иными. Ощущения разом обострились, заставляя оголённые нервы искриться электрическим током. Ёнджун старался дышать размеренно, но выходило рвано и беспрестанно, стоило Бомгю опустить руки на его разведённые по сторонам бёдра, так и не найдя более подходящего места.              — Н-ничего, если я…? — просипел он, чувствуя даже под водой, что его ладони нещадно потеют.              — Давай лучше так, — старший сгрёб его запястья в свои ладони и окольцевал торс Бомгю, прижимая ближе. Словно было ещё свободное место между ними, которое нужно заполнить. По правде, он лишь удерживал себя, чтобы не распустить собственные руки и без обоснования обжиматься с полуголым парнем. Он по привычке пробовал найти оправдание своим действиям, нерешительности и трусости, головой понимая, что устал быть в вечном поиске. Он тяжело выдохнул, заставляя младшего запрокинуть голову сильнее и взглянуть на него, на его мучительно сведённые к переносице брови.              — Хён? — выдохнул он, неосознанно впиваясь пальцами в чужой бицепс. — Всё… хорошо?              Ёнджун долго вглядывался в его взволнованно метающиеся глаза, жуя разбитые губы. Чтобы боль притупила рвущиеся наружу срываемые покровы, которые так и не удалось сдержать.              — …Хорошо, чёрт, конечно хорошо, — Ёнджун ткнулся носом в его висок, жмуря глаза из-за разгорающегося пламени внутри. Тихий шёпот опалил тонкую кожу ушной раковины: — Мне с тобой так хорошо, что страшно становится.              И Бомгю чувствовал это сквозь грани из кожи и рёбер, за которыми, подобно его собственному, сердце парня сходило с ума. Голову повело от услышанного, и он, как в сновидении, потянулся трясущимися пальцами к разбитой скуле Ёнджуна, мягко собирая подушечками выступившую лимфу.              — И мне с тобой, Ёнджун, — так же невесомо шепнул он, блаженно прикрывая глаза, чувствуя, как старший выпутал одну руку из сплетённых конечностей и вплёлся пальцами во влажные длинные пряди. Он мягко массировал кожу головы, разнося волны мурашек по всему телу парня, что умиротворённо ютился на его груди, полностью расслабленный и пригретый. Отягощающие мысли вытеснялись затапливаемой нежностью, и Бомгю, вновь очерчивая линию острой челюсти старшего, обнажил льющееся наружу сожаление: — …Не уверен только, что заслужил это после всего, что было сегодня.              — Хватит об эт-... — хотел было отрезать старший, как к его губам требовательно прижались костяшки чужих пальцев.              — Нет, не хватит, хён, — слова подбирались с трудом, а на корне языка чувствовалось битое стекло. Говорить час назад под пеленой гнева и разочарования было куда легче: сделать больно очень просто, но как сложно заживить причинённые увечья потом. — Я… столько наговорил тебе. Снова. Я такой неисправимый идиот, хён. Это я, и только я настоящий отброс. Не ты-…              — Прекрат-… — Ёнджун страдальчески скривился, пробуя оттянуть прижатые пальцы от ноющих губ. Но не они причиняли боль свежим кровавым трещинам — слова били под дых сильнее, хоть и имели вес и основание. Любой другой человек на его месте желал бы услышать это в свой адрес, подлатать измученную оскорблениями душу заслуженными извинениями… Но Ёнджун и без лишних слов понимал — Бомгю был не в себе и тоже являлся страдальцем, перед которым никто не попросит прощения. Даже он сам, ведь это именно его нереализованность и неуверенность стали первопричинами затянувшихся моральных пыток.              — Просто хочу, чтобы ты знал — ты мне очень… дорог. Невообразимо дорог, хён. И мне ужасно жаль, что ты стал свидетелем такого меня. И за то, что ты услышал, за каждый нанесённый удар мне стыдно. П-прости меня… хён, прости-…              — Боже, терпеть тебя не могу, — Ёнджун страдальчески выдохнул, закатывая глаза. — Клянусь, я снова побью тебя, если ты продолжишь извиняться.              — Но, хён, я искренен!-…              — Да знаю я, блять, знаю, — он обеими руками сжал парня в объятиях, заставляя его комично закряхтеть от стискивающего обхвата. — Просто это невыносимо слушать. Не потому что ты не виноват. Да, ты поступил, как последний мудак, но у тебя были свои причины. Я не тот человек, что будет оглядываться назад, ведь всё обошлось. Ну подрались. Ну поплевались ядом. Но оглянись — ты в моей ванной. Рядом со мной. Знаешь, почему?              — Почему?.. — Бомгю невинно не понимал такой простой истины, что Ёнджун ему, разжёвывая, клал в рот. И последний раздражённо цыкнул, понимая, что даже такие элементарные вещи придётся произносить вслух:              — Балбес, — заворчал он, небольно толкаясь лбом в чужой висок. — Потому что ты мне тоже очень дорог.              Сердце Бомгю пропустило пару ударов, перед тем, как вновь учащённо забиться. Ему внезапно захотелось захлебнуться в ванной, погрузив голову под воду, чтобы скрыть алый румянец. Но ни его сердцебиение, ни пунцовые щёки не скрылись от старшего, что разделял с парнем эту волнами накатывающую трепетную нежность. Разделял его смущение, словно за словом «дорог» скрывалась целая любовная ода. Что-то внутри подсказывало, что шанс этого был велик. Но с тем же, что-то внутри говорило, что собственные чувства были куда красноречивее и обширнее простого «дорог».              «Может, я действительно... влюблён?» — пронеслось дуновением в голове, от которого Ёнджун не успел отмахнуться как прежде. Он лишь вслушивался в тишину сознания, больше не подкидывающего ему опровержений. Роковой вопрос уютно разместился в завоёванной черепушке, не видя преград, и начал томительно медленно прорастать, пуская корни глубже.              И глубже.              — С-сам ты балбес, — тихо пробурчал Бомгю, стыдливо утыкая взгляд в водную рябь. Ёнджун уже успел потерять нить разговора, засматриваясь на покрасневший кончик уха, виднеющийся из-под влажных волос, на переплетённые в объятиях руки, на поджатые в коленях тонкие ноги, такие же мужские, как и его собственные. Но отчего-то не менее привлекательные, как и любые женские до этого. Потому что это — Бомгю. Бомгю, который не мог не ассоциироваться с привлекательностью и очарованием.              Вопрос-провокация продолжал свой рост, сбрасывая отмирающие слова. Перерождаясь, он стал звучать, как:              «Я действительно влюблён?» — с нотками любопытства и смакования, с которыми Ёнджун пробовал выдвинутую теорию на вкус. Он задавался этим вопросом, пока перебирал влажные прядки волос, что приятно щекотали уткнутый в голову парня нос. Пока обмывал выступающее над уровнем воды острое плечо, чтобы то не успело остудиться. Пока вырисовывал на чужой спине «дорогуша» стекающей с волос пеной, когда Бомгю промывал их его шампунем. Пока позволял младшему заняться мытьём собственной головы, дурашливо измазывая его насупленный нос мыльными пузырьками.              — Да прекрати ты! — рыкнул Бомгю, отмахиваясь от очередного творчества старшего. — Всё лицо щиплет из-за тебя! И вообще, прикрой свои глаза бесстыжие, а то шампунь в них попадёт. А если не попадёт — я ему помогу, — младший шустро набрал пальцами взбитую пену с чужих волос и угрожающе замахнулся.              — Сдаюсь-сдаюсь, — выставил Ёнджун руки, глухо смеясь. Ссадины обоих и без того досадно ныли и продолжали припухать от влаги и щелочи, что заставило парня действительно постыдиться собственной озорливости. Не хотелось возобновлять ту боль, что с трудом отступала. — Давай закончим с водными процедурами, нужно обработать твои раны. А потом я приготовлю тебе кофе, заверну в одеяло и включу дурацкую комедию на телике. А сам пока придумаю что-нибудь на ужин. Идёт?              — Ты… ещё спрашиваешь? — Бомгю мягко улыбнулся, сияя искрящимся взглядом. — Разбалуешь меня, придётся пинками из дома гнать, хён.              — Даже не подумаю, — улыбнулся он в ответ, внезапно пряча взгляд из-за неловкости. Из-за скулящих мыслей, требующих задержать у себя младшего подольше. — Оставайся у меня. Столько, сколько захочешь.              — …Ты шутишь или… серьёзно?              — Серьёзно. Ты себя в зеркало видел? Снова побои лестницей прикрывать будешь? — оба тихо посмеялись, и чувствуя, что наспех сложенный аргумент работал, Ёнджун давил дальше: — Я тебя к матери таким не отпущу. Иначе мне сковородкой точно прилетит.              «Я вообще не хочу тебя куда-либо отпускать».              — Я тебя не выдам, — вяло сопротивлялся Бомгю, больше из мер приличия. Потому что желание взаправду остаться почему-то смущало после всего произошедшего. Стоил ли он той доброты, что проявлял к нему старший, его трепетного персонального внимания? Вправе ли отнимать его личное время, которое тот намеревался истратить на всепоглощающую заботу? Бомгю соврал, если бы сказал, что не хотел этого.              Чем он вообще такого Ёнджуна заслужил? Ёнджуна, который мягко обхватил пальцами его запястья, будто младший мог без оглядки сбежать уже сейчас, даже мокрый и обнажённый.              — Всё равно, — выдохнул он, опуская взгляд на расслабленные кисти в своих руках. Он невольно обвёл подушечкой пальца виднеющуюся косточку, и сконцентрировавшись на этом, с головой себя выдал: — Хочу, чтобы ты остался.              Бомгю до боли закусил губу, подавляя расползающуюся по лицу улыбку. Сопротивление было невозможно — его победили элементарной искренностью.              — Учебных материалов мне хватит на пару-тройку дней, так что… — Ёнджун оживился моментально, с бурным всплеском вставая из ванной. Он почти виртуозно перепрыгнул бортик, чуть ли не поскальзываясь на влажном кафеле, но, устояв на месте, полетел на выход из комнаты. Бомгю, глупо похлопав глазами, остановил парня уже в проёме двери своим возмущённым:              — Эй, ты куда?!              — Сказать твоей маме, что украду тебя на время «внепланового переезда», — и оставляя младшего в недоумении разглядывать дорожку мокрых следов, исчез в коридоре под топот хлюпающих босых стоп.              «Не зря ты ей так нравишься», — мечтательно подумал Бомгю, облокачиваясь на бортик ванной. Его мать находила в старшем ту опору, на которую могла положиться как сама, так и доверить своё чадо. Бомгю уже давно вырос и не нуждался в этом, как ему бы хотелось думать, но рядом с Ёнджуном можно было не выпячивать своё мужское «Я» и бить кулаком в грудь. Не нужно было доказывать свою нерушимость и стойкость, не нужно было стыдиться слёз и яркой эмоциональности. Старший позволял ему быть собой, даже худшей версией, и после всего принимал таким — разбитым и изувеченным. Озлобленным на весь мир зверьком, что не нашёл своего пристанища. До этих пор.              Потому что им стал для него Ёнджун. Далеко не идеальный, пугливый и запутавшийся в себе лузер, ищущий своё место в жизни, подобно Бомгю.              «Не зря ты так чертовски…» — парень прикрыл веки, в глубине души расставляя руки в стороны. Он сдался единственной мысли, что пытливо билась в голове так долго:       «…нравишься мне».       

★★★

             Их совместное исцеление началось с физической оболочки, на которую пришлись первые удары. Потратив целый час на мучительно медленные, почти точечные обеззараживания покрасневших ссадин и разбитых губ, половину пачки ватных палочек и дисков, и полный тюбик заживляющей мази, оба пришли к одному выводу:              — Мда, два идиота, — выдохнул Ёнджун, стоя позади Бомгю и разглядывая парня в отражении зеркала. Тот плавно обводил пальцами припухлое нижнее веко, под которым расползалась свежая гематома. Ёнджун бил по-особенному сильно, пытаясь защитить Субина от чужого презрительного оскала. Но даже за свой героический, казалось бы, поступок ему было ужасающе стыдно. Единственное, чему можно было радоваться в их ситуации — зубы обоих целы, всем остальным займётся регенерация и пошатанная дождём иммунная система.              — Не вини себя, это заслуженно. У тебя просто не оставалось выбора, — тихо произнёс Бомгю, видя, как старший болезненно хмурился, осматривая его лицо. — Не всё можно решить словами.       — Так говорят те, кто так и не научился говорить. Или договариваться, — Ёнджун приобнял Бомгю, мягко утыкаясь в его висок головой. — Мне нет оправдания. И не пытайся его найти, потому что будь я умнее — нашёл бы иной выход. По крайней мере, экран твоего телефона не был бы покрыт трещинами, — оба приглушённо хихикнули, вспоминая про всё ещё работающий, но разбитый смартфон Бомгю, что так удачно приземлился на асфальт после падения. Благо старший вспомнил о нём, хоть уже и на выходе из спот-парка, и вынужденно вернулся, боязливо оставляя Бомгю наедине с мучительным сожалением и раскаянием. Боязливо — потому что ещё мгновение, и парень, казалось, мог раствориться в пелене дождя и исчезнуть.              — Ты просто соблюдаешь традиции, — прыснул Бомгю, намекая на их злополучное знакомство на набережной. Самое судьбоносное событие в жизни, которое витиеватыми и тернистыми путями привело к тому самому обидчику, что заклеймил его «дорогушей».              — Я оплачу ремонт.              — Не нужно, — Бомгю выпутался из успевших окольцевать его плечи рук и твёрдо взглянул на старшего, чтобы тот перестал перечить. — Будет мне напоминанием, каким монстром я могу быть. Заменю экран, как накоплю.              Ёнджун повержено кивнул и решил дать парню передышку — поднимать острые темы ещё не время. В его планы не входило расковыривание свежих ран, которые только принялись затягиваться. Бомгю хоть и пытался не подавать виду, но выглядел всё ещё потерянным и несобранным. Это прослеживалось в мелкой дрожи, которую старший поначалу списывал на холодный ливень, и отрешённом взгляде, что затуманивался, стоило Ёнджуну потерять бдительность. Он всё ещё переваривал в своей голове, перекручивал сказанное и пытался расставить по местам расшатанные конструкции самого себя. Благо Ёнджун был гибким и на ходу продумывал следующий пункт своего исцеления:              — Меняем план: заворачиваю тебя в плед и усаживаю на кухне, пока я готовлю. А телевизор посмотрим вместе чуть позже. Подойдёт такая альтернатива?              — Так даже лучше, — улыбнулся Бомгю, отдавая себя на попечительство заботливому парню. Тот исполнил сказанное, аккуратно закутав младшего в вытянутый из шкафа мягкий плед, и подтолкнул на кухню, вышагивая следом.              — Что скажешь насчёт домашней карбонары? — предложил старший сходу, мысленно перебирая скудную поварскую книгу в голове. Ему ещё не приходилось готовить для кого-то, а для себя любимого у него была всегда припасена пачка лапши быстрого приготовления, пара яиц на завтрак и купленный по скидке бекон. Лежащая в углу овощного отсека головка чеснока давно просила сжалиться и употребить её, а кусок твёрдого сыра, который обычно шёл в расход на быстрые бутерброды, наконец, постигнет более благородная участь.              — Съем всё, что ты приготовишь, хён, — Бомгю умиротворённо плюхнулся на кухонный стул, поджимая колени к себе. Так он выглядел совсем миниатюрным, а в облачении светлого пледа был похож на крошечный рисовый пирожок. Ёнджун умилялся всего мгновение, а как стал чувствовать покалывание на щеках далеко не из-за ссадин, прокашлялся и приступил к готовке задуманного.              Бомгю не мог наблюдать молча и набился в помощь, предлагая хотя бы натереть сыр. Ёнджун вверил в его руки тёрку, в последующем боязливо проверяя, не поранился ли парень об острые зазубрины. Но тот ловко справился, пока Ёнджун обжаривал на масле нарезанный чеснок.              — Это поэтому карбонара… домашняя? — хихикнул Бомгю, наблюдая, как старший вытащил из шкафчика пачку обычных макарон пенне. Закинув в кипящую воду половину, он подсолил и капнул масла, начиная медленно помешивать.              — Типа того, не спагетти, конечно, но, как говорится, чем богаты, — он хмыкнул под нос, следя за образовавшейся в кастрюле водной воронкой. — Шёл бы по стопам отца, были бы и спагетти высшего сорта, и личный шеф-повар, и более изысканные блюда на столе. Мда уж.              Бомгю что-то недовольно промычал, и когда Ёнджун вновь обратил на него взгляд, тот уже понемногу жевал натёртый сыр.              — А надо ли тебе это? Мне кажется, ты и так имеешь всё, что нужно.              Ёнджун был вполне согласен с этим, особенно после разборки с родителями. Он больше не был отягощён ожиданием раскрытия или постоянным продумыванием своей несуществующей жизни. Когда произойдёт новый спектакль и какой костюм выберет в аренду, чтобы вжиться в заученную годами роль. Простая жизнь не пестрила излишеством, но давала простор для других мелочей — небольшая премия на праздники, похвала Джису за удачно разученный коктейль, ночной стритинг в безлюдном спот-парке, бесценные улыбки друзей, душевные разговоры. Бомгю.              Ёнджун довольствовался малым, но был по-настоящему счастлив жить по своим законам и правилам. Ценить то, что обесценивали родители, работать в своё удовольствие, а не отцовское.              Смотря на Бомгю, Ёнджун думал, что ещё хочет научиться любить. Но пока ему казалось это чем-то запредельным и непостижимым — пропасть так велика, что никакой мост не проложить, а чем заполнить глубокую расщелину — он не знал. Он медленно подкрадывался к заветному знанию, пропуская вновь переродившийся вопрос:              «Я… влюблён?» — он исследовал провокацию, пытаясь почувствовать отголоски ответа внутри себя. Будто бы их не было всё это время до, будто его сердце не разрывалось при каждой встрече с парнем, что сидел поблизости и мило воровал натёртый сыр.              — Действительно, у меня есть всё, что нужно, — кивнул после паузы Ёнджун, когда закончил с мелкой нарезкой бекона и отправил его обжариваться к чесноку. — Например, ты.              Ёнджун хихикнул, когда услышал за спиной сиплый кашель из-за сыра, вставшего комом в горле.              — Ты специально это сейчас, да? — закряхтел младший, насупленно отставляя от себя тарелку.              — Именно, — приврал Ёнджун, плохо контролируя прильнувший румянец. Но жар плиты был его алиби, позволяя без стыда подойти к парню ближе, держа в деревянных палочках кусочек зажаренного бекона. — Оставь хоть что-то для карбонары, на вот лучше это…              Бомгю послушно прильнул навстречу, позволяя себя накормить. Голову вновь затопило прилагательным «очаровательный», стоило младшему довольно помычать от съеденного, и Ёнджун поспешил вернуться к готовке, чтобы не сболтнуть пару комплиментов вслух. Стало трудно держать язык за зубами, да и реакция Бомгю на проскальзывающие фразы приятно откликалась в груди. Ходить на грани, видя чужой румянец на щеках, притягивало.              Ёнджун вытянул из холодильника остатки нежирных сливок, надеясь, что они смогут затянуться в подобие соуса. Прогрел их вместе с поджаренным беконом и чесноком, забирая тарелку тёртого сыра из-под носа воришки-Бомгю, который в последний момент отдёрнул протянутую к ней руку.              — Ну же, будь терпеливее, — нравоучал Ёнджун, загущая соус трудами парня. Масса пахла добротно и аппетитно, макароны подходили, но старший скептически разглядывал полученный бледный цвет соуса. — Чёрт, совсем забыл!              Он шустро выудил яйцо, разбивая его над раковиной, и за пару виртуозных перекатов из створок скорлупы отделил необходимый для блюда желток. Он и добавил нужных красок в соус, как и крапинки чёрного перца и сухих трав, по щепотке брошенных следом. Опрокинув макароны в дуршлаг и слив остаток воды, он замешал их с соусом, разнося по кухне и без того аппетитный запах. Бомгю захлёбывался слюной в стороне, борясь с воющим, как дикие киты, пустым желудком. Но что больше пленило его: вкусная еда или виртуозно порхающий над домашней утварью хён, что готовил для него, — загадка. Весь Ёнджун был для него сплошной загадкой, которую не наскучивало разгадывать по крупицам.              Старший поставил на его долю порцию горячей карбонары и Бомгю был готов проглотить её за один укус, если бы не зацепился взглядом за неприсоединившегося к себе парня. Тот вновь приклеился к кухонной столешнице, выуживая из шкафчиков специи, молотый кофе и какао. Старший, как и обещал ранее, готовился к приготовлению авторского кофе, пока Бомгю робко не позвал его:              — Может, поешь сначала?              — А как же кофе? — выгнул бровь Ёнджун, оглядываясь через плечо на парня, чья кофемания, казалось, преобладала над естественным человеческим голодом.              — Подождёт, лучше садись ко мне, — он вытянул руку из-под пледа и приглашающе похлопал по соседнему стулу, недовольно дуя губы. Ведь старший даже не шелохнулся, продолжая засыпать молотые зёрна в домашнюю турку.              — Не поверю, что ты готов обменять особенный кофе на бренного меня.              — Что за бред? — взвыл Бомгю, требовательней повторяя хлопки по стулу. — Как вообще можно обменять тебя на что-либо, когда именно ты и есть особенный?              Ёнджун молчал какое-то время, сбитый с толку. Он определённо уже слышал это из уст Бомгю, более пьяного и раскрепощённого, но вот так в лоб, в полной здравости, — он не был готов к такому. Понимание и взаимность витали в воздухе, но они предпочитали скрывать это за нелепыми шутками и передразниванием, чтобы сохранить границы. Чтобы не выдать большего, накопленного за совместным временем и долгими взглядами, без слов. Из старшего так и рвалось пытливое: «Почему? Почему я для тебя особенный?», но сам бы он запутался с ответом, спроси подобное его Бомгю. Вопрос-провокация всё ещё оставался неподтверждённым, и он не собирался выводить парня на чистую воду, до момента, пока сам не поймёт, что хочет услышать. Но рот, что преждевременно распахнулся, нужно было оправдать старыми приёмами:              — …Ох, darling, — вытолкнув шумный выдох из лёгких, Ёнджун поспешил игриво улыбнуться, как и раньше, — всего одна карбонара, и я уже завоевал твоё сердце?              — Заткнись, будь добр, и поешь со мной, — протараторил Бомгю, позорно раскрасневшись. Он показательно отвернулся к своей тарелке, начиная ковырять палочками пенне в густом сливочном соусе. Он терпеливо ждал, слушая, как Ёнджун под однозначный шутливый смешок наложил себе порцию и вальяжно-медленно уселся рядом, исполняя чужой приказ.              — Доволен? — съехидничал Ёнджун, пододвигая стул ближе. Так, чтобы загнать Бомгю в угол и не дать скрыться от пытливого хитрого прищура.              — Бесишь меня просто кошмарно, — буркнул Бомгю, наконец отправляя первую пробу в рот. Яркий вкус почти притуплял чувство раздражённости и стыда за сказанное, но не помогал абстрагироваться от довольной ухмылки Ёнджуна, который сидел преступно близко и не сводил с него глаз.              — Не ври, — лукаво улыбнулся тот, полностью теряя интерес к своей еде. — Ты меня обожаешь.              Бомгю затянул с ответом, показушно молча поглощая порцию карбонары, что могла ненадолго заткнуть его говорливый рот и дать мозгу подумать. Хотя, не нужно быть сверхразумом, чтобы понимать — «обожание» слишком тесно и ограничено для его чувств. Даже принятое с горем пополам «нравится» стояло под вопросом, ведь и оно не отражало всей той внутренней мешанины. Бомгю не мог вообразить, существует ли слово, которое описало бы тот всепоглощающий пожар в его душе, когда хён так неотрывно на него смотрел. Пытливо вытягивал крупицы пылящихся в глубине мыслей. Просто улыбался. Сидел рядом. Существовал в его мире.              Ёнджун определённо ему нравился. Уже давно, ещё туманно и формально, с налётом дружбы и приятельства. Но всецело поняв это — желанного результата не было. Впереди поджидала ещё бóльшая неизведанная территория, которую Бомгю до дрожи боялся. А пока трусливо нащупывал почву под ногами и искал ориентиры, он сокрушённо выдохнул, подстраиваясь под озвученную теорию:              — Ладно, возможно, я тебя обожаю, — сухо процедил он, чтобы не подпитывать чужое раздутое эго. Правда, тому не нужны были причины гордо выпятить грудь и сделать взгляд ещё более невыносимей и высокомерней. — Но это не значит, что я не хочу придушить тебя время от времени.              — Рад, что мастер-классы по пикапу не прошли даром, — прыснул Ёнджун, кокетливо подмигивая. И Бомгю проклял себя за то, что вообще посмел поднять на него свой невозмутимый до этой секунды взгляд. Он глухо закашлялся, в душе надеясь, что, наконец, откинется и не нужно будет вновь выставлять напоказ своё пылко загоревшееся лицо. Ведь картины перед глазами визуализировались, как по щелчку пальцев, и то, что они начали настигать его за пределами сна, не на шутку пугало. Так же, как и старший, который не прятал сладкой улыбки, потирая вытянутую шею.              У Бомгю остался единственный спасательный круг, и тот полностью сдутый и бесполезный:              — …Б-бесишь!       

★★★

             За все три дня любезного гостеприимства, Бомгю так и не решился появиться в университете. В первое утро он подбадривал себя избитым: «Всё в порядке, всё в полном порядке», перетаптываясь с ноги на ногу в коридоре. Ни черта в порядке не было: ни его ментальное состояние, ни его склеенная пластырями решимость. Ни его саднящее от побоев лицо, с которого только-только спал болезненный отёк. Возможно, дело было в тех мазях, которые Ёнджун использовал, или в крепком сне на узкой кровати-полуторке, из-за которой смущённый Бомгю просыпался в чужих неосознанных объятиях. Благо тело не реагировало привычным стояком после пробуждения: утомлено оно было гораздо больше.              Или, возможно, ночной инкуб испугался точной копии себя, обогревающей младшего полночи собственным телом.              Ёнджун сонно потирал глаза в проёме комнаты, не понимая чужих метаний:              — Не ходи, если не хочешь, — хрипло проговорил он, подавляя зевок. Бомгю жевал губы от нервозности и порывался воспротивиться, чтобы не казаться слабаком. Доказать, что оправился и достаточно зрел, чтобы пересилить собственную трусость. «Ничего страшного, если это не так», — невербально отражал взгляд Ёнджуна, что протянул ему руку. — Пошли спать?              Сдавшись, Бомгю выдохнул и грузно скинул с себя собранный шопер. Скинул с себя натянутые силком равнодушие и непоколебимость, в которых заверял себя у зеркала до этого. Он хотел бы верить, что справится. И Ёнджун верил в это тоже, просто давая тому время для полноценного исцеления.              Ведь сильные не сомневаются, не верят — они знают.              Бомгю знал лишь одно — с Ёнджуном ему ужасающе хорошо. Настолько, что простой совместный быт приносил ему колоссальную радость: будь то совместная готовка, в процессе которой Бомгю мог налопаться половиной ингредиентов, поход в круглосуточный магазин за снеками к фильму, или разговоры полушёпотом под восход солнца.              — …Так и написали? Никакого декорирования стен? — уточнял Ёнджун, слушая ночью пересказ предшествующих их драке событий.              — Ага. Так что весь мой концепт катится в пизду и ничего с этим не поделать, — тяжко выдохнул Бомгю, утыкаясь носом в подушку. До боли хотелось плакать, но нечем. Смирившись со своей участью, Бомгю досадно хмыкнул, вписывая себя в рамки. Нет ничего необычного в очередном проигрыше, и ему пора смириться с этим. — Забей, я всё равно бы не…              — Никакого декорирования стен! — встрепенулся старший, почти подпрыгивая с кровати. Бомгю пугливо дёрнулся, пытаясь разобрать на чужом лице родившуюся идею, но её профессионально запрятали со словами: — Никаких стен, я понял. Доверься мне, и больше ни о чём не думай.              И Бомгю доверился. Всё ещё нехотя и натянуто, но Ёнджуну он мог позволить даже водить себя за нос и взращивать ложные надежды. И это отчаянное жертвование пугало своей лёгкостью, с которой Бомгю мог положиться на старшего без слов подтверждения. Без уговоров и доказательств правды. Он верил, лишённый иного выхода.              Верил, отдавая свою боль в нужные руки.              Старший одаривал его сверхзаботой, которую парень без пресыщения впитывал. Он осушал каждую кружку кофе насухо, прося добавки. Эгоистично присвоил плечо старшего себе вместо подушки, довольно облокачиваясь на парня во время просмотра очередной комедийной классики. Перемерил его гардероб, шутливо расхаживая для Ёнджуна из стороны в сторону под аккомпанемент щедрых комплиментов. Бомгю ждал парня со смен до глубокой ночи, пялясь в потолок без дела.              Он просто не знал, что без Ёнджуна делать.              Старший укоренился в нём, как вековое дерево в почву. Неразделимо сросся с ним, взаимно не желая отдаляться. Поэтому в быстрых перерывах он неустанно радовал его входящим сообщением:              Yawnzzn:       Ну как ты там? Не скучаешь?       22:45

      Bgye:

      Скучаю.

       22:46

      Yawnzzn:       Сегодня в полночь будет крутой боевик, посмотри.       А ещё у меня в шкафу завалялась пара книг,       может тебе что-то приглянется.       22:48       

      Bgye:

      Нет, ты не понял.

      Я скучаю по тебе.

22:53

             Писать всегда было проще, чем говорить. Бомгю заметил эту особенность за собой уже давно, порой перечитывая личную переписку со старшим. Откуда в нём столько смелости печатать то, что произносить вслух смущающе стыдно? И почему ему вообще должно быть стыдно за ту искренность, которую никто не отталкивал? Ведь Ёнджун никогда не давал ему повода сожалеть о сказанном:              Yawnzzn:       Постараюсь отпроситься пораньше, darling 🖤       22:57              И Бомгю строго дожидался его прихода, стоя в проёме комнаты, как верный питомец, ждущий лакомства. И если до исцеления он насыщался простой весточкой: «Я дома», после чего спокойно проваливался в сон, то теперь видел воочию всю усталость и изношенность старшего, которая не отображалась чёрно-белым текстом в сообщении. Он пах половиной пачки сигарет, словно выкуренной за раз, немного по́том и алкоголем, пары́ которых окружали его по роду деятельности. Он пах смесью женских парфюмов, неприятно свербящие в носу, кислым лимоном, что въелся в подушечки пальцев, и ликёрами, использующимися для смешивания коктейлей.              Ёнджун пах работой, с которой хорошо справлялся.              Бомгю помогал ему стягивать одежду и укладывал в кровать, словно это старший пребывал в гостях, а не наоборот. Уже лёжа, пробовал размять его напряжённые после смены плечи, и когда Ёнджун стягивал домашнюю футболку, прося продолжить, парень понимал, что шёл в правильном направлении. Тот благодарно растекался по кровати, довольно кряхтя от крепкого массажа и перебирания позвонков. А затем, разнеженный, утягивал Бомгю к себе, прижимая к обнажённой груди, и умиротворённо засыпал, пока последний справлялся с собственным обожжённым сердцем.              Бомгю никогда так крепко не спал. Никогда не ощущал себя так же уютно, как в крепких объятиях, не распускающихся на протяжении всей ночи. И он никогда не чувствовал себя настолько счастливым, когда к нему с сонной улыбкой обращались:              — Доброе утро, darling.              Потому что Ёнджун был единственным человеком, который после пробуждения первым делом поправлял его разбросанные по подушке волосы. Первым, кто касался постепенно затягивающихся ссадин. Касался обнажённой души, что тянулась к старшему в ответ, побуждая Бомгю невесомо оглаживать его лоб, убирая мешающие чёрные пряди с глаз. Преграды стирались, заставляя Ёнджуна на третье утро вместо обычного переката через парня порывисто прижать его всем телом к кровати.              — Ничего не говори, — шёпотом попросил он, дрожа всем телом. Бомгю дрожал тоже, когда невольно обхватывал чужую спину и впивался в неё пальцами. Потому что эти объятия не были сопоставимы со всеми предыдущими — слишком трепетные и долгие, слишком тесные, чтобы сделать полноценный вдох. Одновременно нежные, невесомые, лёгкие, когда перебирали пряди волос, и в то же время жаркие в соприкосновении в интимной зоне, о которой Бомгю всеми силами старался не думать. Ещё немного и он выдаст себя с поличным: голова шла кругом от запаха старшего, его тяжёлого дыхания над ухом и собственных душевных терзаний. «Ты мне нравишься», — совершенно не отражало его истинных чувств, и как было досадно понимать это спустя пару жалких дней принятия новой ступени. Он так отстал от правды, умчавшейся далеко вперёд, что шансов нагнать её, понять себя лучше, больше не осталось.              — Приготовлю завтрак, — с этими словами Ёнджун отпрял от разгорячённого тела. Он просто хотел удостовериться в природе собственных чувств, и понимая, что в паху начали завязываться узлы — испугался этой реакции. Испугался притихшего Бомгю, который не противился. Испугался того желания, что родилось в голове грязной картиной. И если до этого он лишь хотел вернуть себе утерянный поцелуй, то теперь… хотел присвоить парня полностью себе. Потому что, живя с ним под одной крышей, пары дней хватило, чтобы вопрос-провокация поэтапно модифицировался в подтверждение:              «Я влюблён?..»              «Я влюблён…?»              «Я влюблён…»              «Я влюблён.»              «Я влюблён, влюблён, ВЛЮБЛЁН…»              Все мысли были сплошь забиты лишь этим, пока оба поглощали на завтрак яичницу. Тема внезапного порыва старшего не обсуждалась, но витала в воздухе неоспоримым явлением. Бомгю метался взглядом, боясь поднять глаза на Ёнджуна, который, в свою очередь, неотрывно на него пялился. Разглядывал. Впитывал по-новому через призму приоткрытых ощущений. Осознавая, к чему по итогу пришёл.              — Вкусно, х-хён.              По итогу он пришёл к Бомгю, который хвалит его совершенно обыкновенную яичницу с самой робкой и милой улыбкой из возможных. К невыносимо очаровательному Бомгю, подтверждающий каждое осознанное «влюблён».       

★★★

             — Уверен? — Ёнджун зачем-то оттягивал неизбежное. — Ты можешь остаться ещё, я не против.              — У меня есть совесть, — брякнул Бомгю на пороге, указывая на своё хоть и подзажившее, но всё ещё болезненно выглядящее лицо. — Посмотри, мне уже гораздо лучше, больше не похож на военный полигон для тренировок. Да и «внеплановый переезд» подошёл к концу. Не могу же я оставаться у тебя жить навечно.              «Можешь», — скулило нутро Ёнджуна, заставляя его сжать пальцы на дверном проёме. Прошедшие дни казались мимолётными, и он впервые не хотел отпускать кого-то из своего одинокого пристанища. Бомгю наполнил его смыслом возвращаться с работы, ускоряя шаг. Готовить что-то сложнее полуфабрикатов, делить с кем-то обеды и ужины. Телевизор больше не был шумовым фоном и приносил удовольствие даже в заезженных кинолентах. Потому что Бомгю смеялся со второсортных шуток вместе с ним. Встречал его сонным взглядом по утрам, бурча: «Ну и опухшая рожа у тебя, хён», искря при этом яркой улыбкой.              Одно лишь его присутствие делало Ёнджуна счастливее. И теперь он страшно боялся отпустить свою ежедневную дозу серотонина.              Но у Бомгю были причины уйти: ведь ещё немного, и голова явно задымилась бы от одолевающих мыслей и навороченной в ней каши. Ёнджун слишком «нравился», чтобы младший смог успокоиться. Даже само это понятие не принесло ясности: как справляться с собственным телом и накатывающим желанием сделать непоправимое — непостижимо. Особенно с Ёнджуном, чьи действия также стали непредсказуемы. Он больше не мог оправдывать его привычным кокетничеством и обыденным озорством. Его шутки, переходящие во флирт, интерпретировались иначе, под стать щемящему желанию увидеть в парне искренность и прямоту. В надежде, что Бомгю тоже ему нравился.              Тяжело было даже думать об этом. Грезить о взаимности сопоставимо с желанием посетить соседнюю галактику при жизни. Невозможность пугает равноценно возможности. И что именно предлагал ему Ёнджун своим упрашиванием остаться, было неясно. Как и неясно, почему он вцепился в его запястье, стоило Бомгю сделать шаг за порог.              — Бомгю, я… — выпалил Ёнджун наперекор поспевающему разуму. Мысли разлетелись по черепной коробке, не выстраиваясь во что-то связное и осмысленное. Одно лишь желание остановить и удержать рядом эгоистично требовало впиться пальцами в узкое запястье и приковать намертво к себе. Требовало скуляще взмолиться, стоя на смертном одре. — Не уходи.              — Хён… — выдохнул Бомгю, теряясь в чужом тёмном взгляде. Он неистово магнитил, приманивал в свою безвылазную ловушку. Или это была рука Ёнджуна, что медленно, но крепко притягивала его обратно к себе?              — Не уходи, — приглушённей повторил старший, переплетая свои пальцы с чужими, что сжали ладонь в ответ. Как и каждую их ночь до этого.              — Мы же ещё встретимся, — оправдывался Бомгю, борясь с желанием поддаться на отчаянные упрашивания. Как и борясь с желанием прильнуть ближе, совсем опасно и осуждаемо, чтобы оставить лёгкий прощальный поцелуй на чужих губах. Всё, что ему оставалось, — до боли закусывать собственные и запоминать растерянного Ёнджуна, лишённого разумных точек давления. Единственная билась в подсознании звонким «я влюблён», что не имела веса, пока не была озвучена. А произнести такое — целое испытание, через которое Ёнджуну ещё следовало пройти. Перекроить себя, сбрасывая старые убеждения и страхи, которых в нём навалом.              — Знаю, просто… не хочу тебя отпускать, — Ёнджун не ведал, что творил с младшим в этот момент. Не ведал и сам, что делал, пока притягивал его совсем близко к себе и утыкался лбом в чужой, прикрывая глаза. Чтобы Бомгю не заметил его терзаний и нерешительности, его страстного желания отпечататься на чужих губах разгоревшимися чувствами. И пока он сдерживал себя в оковах, невольно заковал и Бомгю, что рвано дышал и не сводил глаз с чужого измученного лица. С чужих губ, которые были пленительно приоткрыты.              — …Х-хён, — глухо зашептал младший, соприкасаясь... кончиком носа с чужим. Так робко, будто случайно. Его обещание о поцелуях трещало по швам, самолично разрушаемое Ёнджуном, что мягко… потёрся в ответ. Он не отступал, не делал шаг назад и не вставал в ступор, как было в клубе. Он выжидал. Предвкушал поймать чужой поцелуй, отсчитывая секунды. Ещё немного и…              На лестничной площадке послышался скрежет щеколды. Сосед, которого Ёнджун видел пару раз за все годы своего пребывания здесь, вышел из квартиры с мешком мусора, всего на секунду оглядываясь на вставших парней.              Парней, которые молниеносно среагировали и отпряли друг от друга на безопасное расстояние. И нет никаких сцепленных рук, трепетного касания кончиком носа, жаркого дыхания на губах. Всё это стёрлось, как и все слова старшего, что до этого он так молитвенно произносил.              — Передавай маме привет, — отозвался Ёнджун, искоса поглядывая на вставшего в ожидании лифта соседа. Тот не проявлял особых знаков внимания, но своим существованием разломил и без того шаткую решимость. Разлом пролёг глубже, Бомгю на шаг попятился, боясь провалиться в его утягивающее дно, и неосознанно кивнул, пропуская мимо ушей реплику старшего.              — Увидимся, — глухо бросил он напоследок, равняясь с неизвестным, что вытянул обоих парней из толщи засасывающего водоворота. Стоило промедлить всего мгновение, как Бомгю нарушил бы единственное условие, оберегающее их странную дружбу. Единственное, что позволяло оставаться рядом с Ёнджуном, который в этот раз был чертовски не против.              И… что теперь ему делать с этим знанием?