Чума в изумрудном отблеске

      Небо и округа ещё даже-даже не рябились. Мир был по-прежнему виден через пелену серых, белых, черных, маленьких точек-букашек. Утренний, еле заметный из-за темноты туман застилал все окрестности. Из-за него становилось ещё труднее разглядеть местность. Мрак и тлен, звучит слишком пафосно, но невероятно подходит данной гнетущей обстановке. В доме, где находились наши герои, горел спасительный желтый свет. Довольно неожиданное явление, если сравнивать другие строения в округе, что хмуро стояли.       Встав у открытого окошка на чердаке, вид которого выходил в сторону той самой дружелюбной полянки, парней обдувал свежий, прохладный, отрезвляющий воздух. Ветра не было, поэтому туман и застоялся. Джон с Егором напряженно обсуждали, во-первых, как они будут добираться до города, во-вторых, сколько это займет по времени, а в-третьих, что понадобиться в дорогу. Это были самые актуальные вопросы, конечно, не считая каких-то мелких, бытовых, что изредка проскальзывали в их разговоре.       С первым определиться было трудно, хоть и недолго. Спустя нескольких минут толкований и предположений всё сошлось на том, что идти придется пешком, так как никакого транспорта ни Егор, ни Джон не имели. А ждать или просить подвести какую-нибудь кибитку с худенькой упряжкой ну просто бессмысленно! Ха, кто поедет из их села, и в их село тем более, а если кто и осмелиться, то непонятных дворовых мальчишек уж точно к себе никто не возьмёт.       Со вторым — временем, тоже получилось разобраться довольно быстро. Джон уже ездил от сюда до города, по его воспоминаниям путь на лошадях, если не торопиться, занимал примерно 2 часа даже без остановки. А без коней... Честно, трудно предположить, но наверное не меньше 3-ёх часов.       С последним же определиться было также запросто, брать нужно по минимуму и только самое важное. В достаточно приличных размеров вязанную сумку-мешок первыми полетела какая-никакая нескоропортящаяся еда, затем бутельки* с холодной водой, теплой, к огорчению, не было, да и времени её греть тоже, и далее две небольшие осенние накидки с мехом в случае ухудшения погоды(никто из парней так и не обратил внимания, что в основном туман был у речной глади), называемые епанча(япанча) и то самое письмо, спросите зачем? Джон посчитал своим долгом сохранить его, и также его следовало непременно показать тётушке, как только они доберутся. Да и в общем на этом всё.       Уже почти полностью собравшись за меньше чем полчаса, но всё так же перекладывая различные вещи из сумки в сумку, из стороны в сторону и придумывая что же ещё положить, Джон, вдруг резко и сильно закашлявшись, вспомнил...       — Ой... Егор, помнишь ты забирал у себя из дому травы? Куда ты их положил? — с небольшой украдкой спрашивал шатен, стараясь зацепиться взглядом за те самые пучки и баночки. Осмотрев всё помещение, впоследствии ничего не найдя, он устало перевёл взгляд на Егора. Тот же неслышимо вздохнув в ответ(об этом говорила его внезапно сильно вздымающаяся грудь), перевел тяжелый и задумчивый взгляд на Джона.       — Да, кажется, я их уже закинул в сумку, посмотри там! — немного прикрикнув, отвечал Егор с другого конца комнаты, вновь отворачиваясь от шатена и заново начиная переставлять и перекладывать какие-то непонятные и отнюдь не важные им вещи. Возможно, пытаясь найти там что-то поистине нужное, чего там, к огорчению, так и не оказалось. Вновь скинув всё в такую же непонятную кучу, Егор отошел от стола и пошёл в сторону выхода из комнаты.       — Да, спасибо, Егор! — натягивая тягостную и немного кривую улыбку, отвечал кареглазый, идя прямо по коридору к нужному объекту, лежащему на лавочке около парадной двери в сени, и пытаясь незаметно проводить взглядом Егора, уходящего в другую сторону по этому же коридору.

***

      Неприятный, давящий своей атмосферой, мрачный город оставался позади, смотря на него из далека, дак еще и в темноте. Казалось, что это просто заброшенные, пустые дома и улицы. И вправду, отсюда не было видно ни пыльных улиц, ни быстрых повозок с разъезжавшими в них мрачными силуэтами, ни мертвых, окровавленных, гниющих трупов, что непристойно валялись на улицах. Не было слышно ни рыданий, ни палача, ни шума одиноких деревянных колес скрипящих повозок. А в большинстве домов и вовсе не горел свет, превращая поселок в странные, забытые Богом, пустые постройки. Туман, всё ещё стоявший там, пытался скрыть всю общую картину, но только усугублял этот вид, делая его ещё пугающее.       Лишь шаги друг друга сопровождали наших парней, которые шли по степной песочной дороге, еле-еле перебирая ногами, и еле-еле собственно разбирая этот самый путь во мгле степи. Внезапно поднявшийся холодный пронизывающий ветер обдувал тела двух парней, грозясь унести их вместе с качающейся и гнущейся под резкими ледяными потоками воздуха травой куда-то в далекую и неизвестную даль.       — Слушай, Джон, мы же взяли с собой епанча*, давай накинем? Мне уж больно что-то холодно... — глотая стылый поток воздуха, говорил зеленоглазый, крепко сжимая прохладную руку шатена, который изо всех сил пытался укрыть и себя, и, собственно, Егора своим плотным, как уже было сказано из странного, неорганического материала плащом. Да уж, в отличии от безмолвно стоящего города, в поле довольно ветрено, а если учитывать то, что поселение находилось в низине, а сами парни шли по возвышающемуся холму, холодный ночной ветер довольно ожидаемое явление. Правда никак не для теплой летней ночи.       — Хорошо, Егор, подойди сюда... Кх... — также сквозь ветер крикнул Джон, в ту же секунду неимоверно закашлявшись, то ли от леденящего потока едкого воздуха, так нещадно дующего прямо в их лица, то ли из-за чего-то извне. В итоге согнувшись пополам и не переставая кашлять, он пытался достать из мешочка нужную им одежду, что, собственно, и не получалось сделать, от слова, никак.       — Эй! Джон, всё в порядке? — забеспокоившись, нервно, вполоборота развернулся Линч к согнувшемуся в три погибели Джону, всё же кое-как прокашлевшемуся*, который теперь, кажется, останавливал рвотный порыв? Надеюсь, так только казалось.       — Джон... — тихо промолвил брюнет и хотел было, видимо, что-то ещё сказать, подойдя практически вплотную к шатену, что возможно, последний бы смог расслышать его слова. Но из-за порывистого ветра это было сделать довольно проблематично.       — Нет-нет. Все в порядке, — отнекивался Джон, не принимая помощи Егора и поспешно, хоть и не особо желанно, смахивая руку младшего со спины. И потихоньку выпрямляясь, одновременно стараясь не смотреть в обеспокоенные его состоянием красивые зеленые глаза младшего.       — Просто, что-то голова закружилась, да и затошнило немного... Ничего... Сейчас, сейчас я достану одежду, — додумавшись всё же развернуться от ветра, чтоб не глотать леденящий душу и опаленные легкие ветер, соответственно, поворачиваясь спиной к потоку холодного воздуха, шатен начал доставать теплые плащи без рукавов, отдавая один дорожащему от каждого дуновения Егору, а другой мгновенно накидывая на себя.       После чего как ни в чем не бывало, разворачиваясь и беря Егора за руку, а на другую руку, точнее плечо, вешая мешок, продолжал путь. В тишине, приглушаемой ветром и шевелением колосков, наши герои шли молча, погрузившись непонятно по какой причине в собственные воспоминания. Вместе было идти так спокойно и так уверенно. Даже невзирая на упругий ветер, что постепенно ослабевал.

***

Воспоминание из далекого детства Джона.

Забытое воспоминание.

Одиночество. Недостаток внимания.

      — Пап! Наконец-то ты вернулся! Представляешь! Я сегодня... Пап... — забегая в рабочий кабинет своего отца, где вовсе не высокого, но и несреднего роста сидел слегка угрюмый человек в прямоугольных очках, с криками на весь дом залетал маленький Джон, которому было лет пять от силы. Но мигом вставая и затыкаясь, как только заметил неблагоприятное расположение духа своего родителя.       — Боже, Джон, сколько мне еще раз повторять, что бы ты так не врывался в мой кабинет! Это до жути отвлекает! —выпалил отец мальчика, стиснув зубы, видимо, из-за внезапного появления в тишине звонкого звона ребятишечьего голоса. После перекладывая все бумаги на край стола, подходя к ребенку, беря за руку и мигом выводя из кабинета.       — Давай как-нибудь потом. Я занят! И не врывайся так, чтоб такого я больше не видел. Последний раз тебе говорю! — с раздражением выразился отец, слегка наклонившись к мальчику и погрозив тому пальцем, развернулся и, захлопнув дверь, удалился в глубь комнаты(Это можно было понять по постепенно отдаляющимся шагам, которые слышал Джон в коридоре за дверью). Так мальчик простоял за ней около десяти минут, ожидая скорейшего освобождения отца от его работы. Недолго, правда? Только вот отец в тот день так и не вышел. Жаль.

***

Воспоминание из далекого детства Егора.

Забытое воспоминание.

Потеря.

      — Мам... Он утонул... — в слезах и жуткой истерике вопил Егор, прибегая к собственной матери. Рыдая, из-за чего он не мог разборчиво вымолвить ни слова, Егор тыкал пальцем куда-то вдаль, пытаясь тем самым на что-то указать. Хрустальные и живые слезы без устали лились из изумрудных глаз и катились по красным щекам и носу маленького мальчика, падая прямо на землю тут же впитывающую их, а то бывало и на одежду, оставляя на ней маленькие мокрые пятна.       — Егор, Егор! Кто утонул? Что случилось? Не плакай*, солнце, скажи. — взволнованно встрепенувшись и присев на кукурки*, единовременно прижав к себе мальчика, начиная нежно поглаживать его по головушке и черным, мягким, шелковистым волосам, стараясь успокоить того, спрашивала Ендвита.       — Мам... Волчонок... Я... *всхлип*... ещё вчера увидел волчонка, мы с ним играли, я сделал ему домик... * всхлип*..., а сегодня... сегодня мы спустились к речке, и он... он... не умел плавать... Он забежал... в воду... А я его ждал, ждал, а потом... — захлебываясь в собственных слезах, ревел Eгор, прижимаясь к груди родной матери. Часто содрогаясь от собственных слёз и всхлипов, прерывистое тяжелое дыхание опаляло шею матери, что так усердно и тщетно пыталась успокоить свое чадо.       Первый друг? Да, думаю, очень грустная и тяжелая история, такая, казалось, повседневная и обыденная, но для малыша пяти лет от роду, который и не знает, что такое смерть, такая мерзкая, страшная и роковая... Жалкая и просто незначительная потеря, но так многозначащая в судьбе маленького Егора, очень многозначащая. Признаю, страшно видеть холодное бездыханное тело со стеклянными, некогда такими живыми и преданными глазами, плавающее на глади воды, аккуратно приближающееся к берегу и абсолютно неподвижное, обмякшее, с уже начинающей прокисать шерстью, разбросанной по зеркалу водоема. Небольшая заводь, небольшой речки, а считай и нет течения.

***

      Мысли, приглушающие благодаря ветру округу, прервал вновь настигнувший резкий и мучительный кашель, казалось, рвущий горло и сдирающий с него всю кожу, со стороны Джона, что вновь с особым усердием старался прекратить данное мероприятие, правда, у него это не особо получалось сделать.       — Джон! Джон! Что случилось? Ей! — обеспокоенно прикрикнул Егор, пытаясь как можно крепче взять Джона за плечи. Но тот всё сильнее и сильнее старался от него отвернуться, расходясь в непереставаемом, тяжёлом кашле. И казалось, вот-вот задыхаясь. В глазах Джона замигало, молнии сверкали в глазах, горло драло до невозможности, боль проходилась по всей грудной клетке, щемя её и не давая в достаточном количестве набрать желанного и такого необходимого холодного воздуха.       — Егор... Я... — кое-как выговаривая, тихо шептал Джон, пытаясь сконцентрировать свое внимание хоть на чем-то, но гнетущие мгла, пустота и ветер приглушали всё в округе, помогая забыться и полностью уйти из этого мира.       В груди шатена защемило пуще прежнего и до такой боли, что казалось, каждое ребрышко колко ломалось и впивалось прямо в легкие, от чего те не могли вдохнуть и расшириться, поэтому лишь протяжно ныли. Голова стала неимоверно тяжелой и увесистой, что казалось, весила больше чем сам Джон. Ноги начинали подкашиваться и обмякать, руки переставали слушаться, в целом как и все тело, что с грохотом и огромной болью завалилось на твердую, песочную землю, неприятно, омерзительно больно и до смерти мучительно ударяясь о некоторые острые выступавшие камни. В глазах шатена всё поплыло, сумерки, так и преследующие парней, ещё сильней сгустились, а в глазах исчезло понимание. С ярким звоном в ушах перед лицом пронеслись быстрые, мимолетные, будто плёночные кадры собственной жизни, самым ярким из которых был Егор. Удивительно? Нет. Джон уже всё понял, давно понял. Жаль только, мир в последний раз перевернулся перед ним, оставив о себе лишь мимолетные воспоминания. — Джон!... Джон!... Джон... Нет... Стой... Нет-нет... Прошу...

— Я тут, солнце... — пронеслась последняя мысль Джона.

***

      Ночь. Глубокая, темная и неспокойная ночь перед тем самым утром. Самым светлым, самым радостным, ярким, самым влюбленным, но таким горьким и надолго запечатавшимся в память утром. Конечно, от части, в этом была виновата совесть... Хаа..., вот опять! Кто-то вечно в чем-то виноват, но только не сам ты.       Надетый в ночную свободную сорочку Джон лежал в своей постели на чердаке, рассматривая силуэты, что создавала кровь на внутренней стороне его век. Глупое, но хорошо убивающее время занятие. Спустя какое-то время голова начинала побаливать, концентрировать своё внимание и пытаясь рассмотреть какие-то рисунки и картинки становилось вдвойне труднее. Усталость давала о себе знать. Не обращая внимание ни на неё, ни на боль Джон упорно продолжал всматриваться в пульсирующие рисунки крови, параллельно погружаясь в собственные мысли. Как вдруг к горлу подошло жгучее першение, что колко прокатилось по всей его поверхности. По телу шатена прошлись мурашки, а из горла вырвался рваный и немного раздирающий кашель.       — Что за... — всё в таком же непереставаемом кашле, Джон распахнул свои очи, резко подпрыгнув с кровати помчался вниз, стремительно наливая в чеплашку прохладной воды и выпивая её залпом, чуть ли не давясь, но, к несчастью, всё же поперхнувшись.       — Какого... Боже... Свет... — пытался отдышаться Джон, всё так же слегка подкашливая. Боль понемногу утихала, оставляя за собой лишь неприятные жгучие и покалывающие ощущения не только в горле но и в трахее, бронхах и, соответственно, в легких. Голова слегка закружилась, и Джон, оперевшись о прохладную деревянную стену, начал рассматривать все темные предметы рядом, чтобы сохранить свой рассудок.       Джон знал, что он заболел, но совсем не представлял, что так мало времени ему осталось.

***

      Небо начало заливаться теплыми цветами золота на востоке. Звезды начинали пропадать, словно растворяться в наступающей голубизне тверди. Ветер утих, оставляя всё в тихом безмолвии, как затишье перед бурей, правда сколько их уже было? Трава застыла в ожидании чего-то грандиозного, весь мир затих в предвкушении чего-то невероятного. Сопка, возвышаясь над извилистой тихой речушкой, помогала разглядеть всё: леса, поля и невыносимо злосчастный город. Все они разукрашивались, постепенно набирая цвет, в привычные, но казалось тусклые цвета.       Два скомканных и размытых силуэта виднелись на холме. Один из них глухо лежал на земле, а другой, содрогаясь над ним, что-то беспокойно, горько и скорбно шептал, отдаваясь в пучину тяжких эмоций.       — Нет... Джон... Ты знал, ты знал, я уверен! Зачем... Почему ты не сказал!... Нет, Джон... Нет! Ты... Придурок! —отчаянно шептал Егор, нервно перебирая и гладя пряди кудрявых волос Джона своими дрожащими руками. Тяжело опечаленные зеленые глаза отчаянно носились по всему лицу шатена. Егор изо всех сил прижимал к себе Джона, прося того очнуться, прийти в себя, открыть очи, но не умирать, никак не умирать, держаться до последнего, держаться во что бы то ни стало, держаться несмотря ни на что. Егор надеялся, что это нереально. Паника и боль охватили его сердце. Разум затуманился. Мысли спутывались с друг другом, и их беспощадный поток нельзя было остановить. Внутри всё выворачивалось похлеще, чем после самых тяжелых и жутких операций. Он обреченно гладил, обнимал, старался привести в чувства Джона. Трепетал, надеясь, что сейчас, вот-вот, тот распахнет свои прекрасные карие глазки, посмотрит на него, успокоит очередным "нормально" и... тщетно. Шатен не открывал глаза.       — Я, нет. Прошу, нет... Я молю! Я умоляю! Нет... Джон... Я так тебя люблю, прошу нет! Я... Я... Молю... Пожалуйста... Джон... — впервые за долгое время слëзы безжалостно полились по красивому, нежному лицу Егора. Это был единственный раз за ближние 5-7 лет, когда он позволил себе заплакать. Слезы ручьями катились по его щекам и носу. Тяжелые, горькие и тихие всхлипы исходили от зеленоглазого. Егор прижимал к себе такое родное, всё ещё тёплое тело, быстро и нервно гладя лицо Джона. Начиная изучать каждую черть его лика. Красивые подчеркнутые скулы, прекрасные длинные ресницы, милый носик, еле заметные золотистые веснушки. Губы такие, наверное, мягкие... Такие чудесные и манящие. Как он любит этого человека.

***

      Тихие слëзы без устали льются из бездонных изумрудных глаз, в которых Джон некогда видел весь мир, всю жизнь, весь смысл. Слёзки, казалось, приобретая тот же зеленоватый оттенок, капают наземь. Где-то на востоке аккуратно начинают прорезаться первые лучи восходящего солнца, они начинают освещать всю эту черствую и холодную землю, распадаясь на миллионы частиц и пролетая сквозь соленую, каплющую изумрудную воду, через которую в одно лишь мгновение получиться разглядеть тот мерзкий, ненавистный город, ту самую добрую полянку, такой родной Егору лес, холмистую дорогу. Лишь мгновение, и эта изумрудная властная капля упадёт прямо на лицо шатена, мгновенно впитываясь и проникая внутрь прямо в замеревшую в каком-то неистовом ожидании холодную, черно-синюю кровь, пути которой помогут добраться прямиком к омертвелённому, ледяному сердцу шатена.

***

      Сознание медленно начинает возвращаться. Звон в ушах нарастает, а грудь начинает легонько, еле заметно вздыматься, получая партию свежего, сырого утреннего воздуха. К голове приливает алая кровь. Звуки становятся яснее, вот пение ранних птиц, вот шелест степной, такой любимой травы, вот слабое стрекотание кузнечиков, вот... плач? Ресницы на лице шатена вздрагивают, а очи сиюсекундно отворяются. Резкий поток нахлынувшего в грудь воздуха заставляет не произвольно сжаться, болючие покалывания в области сердца заставляют сильно схватиться за это место. Головная боль, так сильно ударила, что не произвольно теряется равновесие и грозиться вновь навернуть назад, и вновь тяжело удариться. В горле так и не прошло достающее першение. Плохо понимая, что происходит, напуганные карие глаза начинают метаться по всем окружающим предметам, останавливая свой удивленный и тревожный взгляд на заплаканном лице Егора.       — Джон! — ничего не объясняя бедному парню, Егор со всей силы утыкается тому в грудь, начиная ещё сильнее плакать. Всхлипы зеленоглазого до глубины души трогают Джона, от чего тот начитает поглаживать по голове Егора, приобнимая его небольшое тело.       — Тише, тише... Ты чего, солнце... — успокоительно шептал Джон, прикасаясь подбородком к шелковистой макушке Егора и вдыхая аромат его чистых волос. Пока тот неутешно плакал, сжимая своими руками епанчу* шатена.       — Я думал, я думал... — всхлипывая, шептал Егор, еще сильнее пытаясь приткнуться к шатену и ощутить его тепло, почувствовать его дыхание, услышать стук такого родного, ставшего за такой короткий срок любимого сердца.       Слегка приподнимая голову Егора и смотря на его заплаканное, чуть красноватое лицо, их взгляды встречаются. Глубокие светло-карие глаза смотрят прямо в зеленые, такие яркие из-за недавно пролитых слез. Кажется, связь между ними абсолютно неразрывна, а вся боль, что сияла прежде в них, уничтожена, уничтожена невероятно огромной силой, что из раза в раз помогает закрывать раны в этих столь юных, вновь горячих сердцах. Воздух становится теплым, таким теплым, волнующим и нежным. Тела становятся невесомыми, легкими, словно тополиная пушинка в начале июня, которая стремится улететь далеко-далеко, забывая обо всём и утопая в чувствах. Глаза закрыты, но связь есть, хоть такая хрупкая и такая тонкая в этот момент. Губы сплетаются в мягком, нежном и чутком поцелуе, таком далеко не уверенном, таком боязливом, но для обоих приятном. Губы Джона аккуратно сминают соленные, мягкие губы Егора, а тот незамедлительно, так же тепло отвечает, и вскоре так нежеланно отрываясь от друг друга. — Я люблю тебя, солнце...

— И я тебя... Джон...

А вы читали между строк...?

.