кэмпфаер

In the blue night sky I sing while drawing your face every day I wrote this song because I wanted to sing it for you Yeah, I wish you good night

Рики задыхается от возмущения, когда их в очередной раз трясет на дорожной яме. Откуда вообще ямы зимой? Особенно, когда снега навалило столько, что пару раз машина просто застревала и Ханбину, как единственному взрослому и, что более важно, единственному водителю, приходилось ее толкать. Старший конечно попутно успевал бурчать, что если Хао не перестанет командовать, а Рики ржать как конь на заднем сидении, то он просто их высадит в ближайший сугроб. А их было много. Очень. Голова уже гудела от слишком долгой поездки, шарф неприятно кололся, тело ныло от человеческого желания просто полежать и, желательно не в положении загогулины. С этим Рики справлялся и в машине. Но все это перекрывалось одним простым фактом: Рики едет в деревню. Он соврет, если скажет, что не ждал этого момента последние полгода больше, чем результатов сессионных экзаменов. Потому что соскучился. И все тут. Нечего дальше даже пытаться отнекиваться и делать гордое лицо или как его называл Хао: «Ты свою наглую морду кошачью, показывай Кюбину». А он покажет. Обязательно. При чем первым делом, потому что этот придурок опять взялся игнорировать его сообщения, изредка отвечая односложно. И вот опять, сообщение висело непрочитанным уже два часа. — Опять морозится? — шмыгает носом Хао, поворачиваясь с переднего сидения. Рики блокирует телефон, поглубже запихивая в карманы безразмерного пуховика, который нацепил под монолог старших: «Чем обморожение молодого организма грозит в будущем, пункт а) перестанет стоять». Лучше бы они оба просто молчали, если честно. — Морозишься здесь только ты, хён, — фыркает он, отворачиваясь в окно, за которым ничего кроме снега и звуков пыхтящего Ханбина не было видно, — Как ты вообще умудрился заболеть за день до нового года? — Это все Бинни и его привычка проветривать, — обиженно дуется Хао, по-детски выпячивая губу, — У нас не квартира, а морозильник. Морж хренов. Рики не удерживается от слабого смешка. Эти старшие всегда такие. В груди что-то неприятно щемит. Но он игнорирует. Через два часа, сколько-то там километров, сорок «Мы уже приехали?» от Рики и «Ты что осел из Шрека? Сиди на попе ровно» от Хао, машина заворачивает к уже знакомому дому. Холодный воздух морозил щеки, забивался в ноздри высасывая все тепло из организма, так что Рики даже казалось, что еще секунда и он просто заледенеет. Вообще-то он не привык к подобной температуре. В городе то, он безвылазно сидит или в своей квартире, или дома у старших, предпочитая избегать любого появления на улице при температуре ниже нуля. А здесь по ощущениям все тридцать. Вдалеке слышится шум громких голосов, какое-то детское визжание и грохот. Рики наконец-то дома. По-настоящему. — Ты примерз что ли? — кричит Хао, уносясь прямиком в дом, спотыкаясь в своих дурацких валенках и чуть ли не поцеловав сугроб своим больным носом. Ханбин сбоку на это только мягко смеется. Кивая младшему, чтобы тот следовал примеру. И Рики, в первую очередь боясь выслушать еще одну лекцию, бежит следом, попутно замечая разноцветные мигающие гирлядны на фасаде дома и карнизе крыши. Подмерзшая дверь поддается не с первого раза, но попав внутрь, Рики так и застывает на месте. Пестрые ленты под потолком, звонкий смех в ушах, какие-то песни из шипящего радио, терпкий запах корицы и мандаринов. Все так, как никогда у него еще не было. Но так, как он мог только представлять, в своих самых сокровенных детских мечтах. — Бро, дверь закрой, дует же. С лестницы показывается свисающая взъерошенная голова Юджина. — У тебя иголки в волосах, — замечает Рики, пытаясь восстановить внезапно сбившиеся дыхание. Это не хорошо. — Я под елкой валялся, — хмыкает младший, вытряхивая ярко зеленую хвою, — Мама сказала, я самый лучший ее подарок. Легкий смешок вырывается сам собой. А за ним только теплая волна, с кончиков ног до самой макушки. Как же он все-таки скучал. Рики закусывает губу, скидывая куртку прямо на пол, потому что туда ее и раскрывает руки. — Иди сюда, чудо в перьях. И Юджин срывается с места. С привычными для него визгами, запрыгивает так, что если бы не стена за спиной, они бы точно кубарем полетели на улицу. Рики прижимает его как будто мелкий действительно самый ценный подарок. Маленький комочек радости и счастья, сказал бы он, если бы его спина жалобно не заныла. — Ты когда стал таким тяжелым? — шипит Рики, пытаясь вернуть «подарок» обратно на ноги. Иначе он точно пополам сломается. — Я с лета вырос на целых десять сантиметров между прочим, — горделиво отвечает Юджин, упирая руки в бока, — Скоро я тебя перегоню, бро, вот увидишь. Рики приглаживает чужие торчащие в разные стороны волосы, причитая что: «Да-да, конечно, хрен тебе». Поднимает куртку, цепляя за крючок, обвешанный пестрой мишурой. Позволяет младшему схватить себя за руку и молча следует за ним, чувствуя маленькие радостные остроугольные искры в животе. Но это приятно. Даже слишком. — Бро, хён, а ты принес мне подарок? — Не выклянчивай раньше времени, ребенок. — Ну, хён, мне интересно что там. Железная дорога? Игра на приставку? Только не говори что учебник по алгебре. — Отстань мелкий дьявол иначе получишь уголь в подарок от Санты. — Ты хотел сказать от Джиуна? — смеется Юджин, — Этот хён притаранил с собой костюм Санты, а для Ухён-хёна снегурочки. — Извращенцы. В просторном зале уже мигали огоньки, важно стоящая елка в центре потихоньку обвешивалась разными игрушками, а под потолком застряла смесь из облепихи и брусничного пирога. Как и всегда. Но в остальном, воцарялся настоящий хаос. Рики задыхается от возмущения, спотыкаясь об очередное нечто, валяющееся на полу, смачно выругиваясь на китайском. А потом тут же прикусывает губу, потому что если это услышит Хао — ему точно помоют рот с мылом. Взгляд цепляется за разбросанные этикетки, фантики и какие-то пустые коробки, ровным слоем покрывающие все пространство пола. Джиун восседающий на диване, только хмыкает. — Ему подарили квадракоптер, — объясняет он, приветственно кивая. — А ты че здесь забыл? — И тебе не хворать, — закатывает глаза старший, переключая все свое внимание на какую-то праздничную телепередачу типа голубого огонька. На экране мужчина в синем костюме с пайетками и огромной звездой на голове поет про то, что все будет хорошо. Рики даже не знал, что старшему может быть интересно такое. А впрочем, это же Джиун. — А где остальные? — Тэрэ придет позже, у него там конфетно-букетный период длинной в бесконечность, медвежо…то есть Ухён-и колит дрова. Рики молчит, выглядя совершенно обычно, как ему кажется. Но на самом деле со стороны пыхтит как старая четырехколесная копейка кузена. Джиун на такое только звонко смеется. — Мог бы и сразу сказать, что тебе все равно где твоя родня, — шикает он, — Вот молодежь пошла, только отношения им и подавай. — Старик, не тяни уже, а? — Он в городе, когда вернется не знаю. Ну вообще зашибись. То есть Рики специально приехал в деревню, чтобы отпраздновать новый год в кругу семьи и своего, на секундочку, бойфренда, в чем он уже сомневается, а тот умотал в город. Восхитительно. Цокнув языком, да так, чтобы погромче, Рики разворачивается в направлении кухни. Поест хотя бы что-ли, раз уж приехал. — И кстати, — останавливается он, — Что это еще за сопливое «медвежонок», а, старик? — Я такого не говорил, — упирается старший, — И вообще, я не старый. — Ага, конечно, — закатывает глаза Рики, медленно выплывая из комнаты, — Песок свой не забудь смести. В след звучит что-то про плохую молодежь, не уважающую старших. Рики только прыскает от смеха. На кухне Хао уже вливает в себя залпом имбирный чай, параллельно запихивая горсть каких-то пилюлей, под строгим наблюдением Ханбина и…какого-то незнакомого мальчика. Тот умостился на подоконнике, явно не подходящем ему по размерам. Потому что сам он был шире раза в три. Рики даже стало страшно, что это за громила. — О, знакомься, это Гонук-и, — кивает Хао, хлюпая носом, — Лучший друг Юджина. Рики подозрительно косится. — Вообще-то, я лучший друг Юджина. — Успокойся, гейткипер. — Ты где таких слов понабрался? — смеется Ханбин, впутывая пальцы в чужие волосы, ласково перебирая, — Кому-то надо меньше сидеть в интернете. — Кому-то надо больше уделять мне внимания. — Хорошо-хорошо, твоя взяла, принцесса. На эти зимние каникулы — я весь твой. — И так весь мой, — обиженно бурчит Хао. Рики переводит взгляд на Гонука, поедающего кислых леденцов прямо из корзинки с конфетами. В целом, когда он так улыбается, то выглядит даже как-то мило, что-ли? И вовсе он не пугающий. Он устало выдыхает, подходя ближе, кивком просит разрешения сесть рядом. Гонук ретируется на самый край, тут же подавая ему вторую миску с кислинками. — Сколько тебе лет? — Мне пятнадцать, — неожиданно тихо отвечает тот, немного смущаясь подобному вниманию. Рики думает, что повезло же кому-то с генетикой. Он в пятнадцать выглядел в лучшем случае….а впрочем, не важно. Главное сейчас он самый красивый, умный, прекрасный, замечательный и далее по списку. Конфета на языке приятно шипит. Рики втягивает носом запах имбирных пряников в виде елок и зверюшек, пекущихся в духовке. Под ухом Гонук что-то тихонечко рассказывает про школу и то, как Юджин раздолбил свою старую железную дорогу, потому что решил что прикольно будет создать взрывчатку, а потом родителями пришлось покупать ему новую, ведь он расстроился. Ханбин колдовал над недоделанными салатами, Хао молча утирал нос платком, запихивая в себя лимон целиком, авось поможет исцелиться. Из зала доносился звонкий, как новогодний колокольчик, смех Юджина. Рики не видел их полгода. А теперь ощущение, словно он никогда вовсе и не уезжал. Его сердце всегда было здесь. Всегда было и будет. Запечатано в подарочную упаковку, поставлено под елку и открытое только летом, чтобы цвести. Всегда. — Ну и мороз собачий, — кричит Ухён, вваливаясь через заднюю дверь прямо на кухню и стряхивая снег с ушанки, — Я себе все яйца отморозил, клянусь. Хао давиться лимоном. — Я тебя сейчас ударю. — Попробуй, сопливый. — Хорошо, я тебя сейчас поцелую и ты заразишься. — Только попробуй, — в один голос говорят Ханбин и Ухён, тут же начиная смеяться над происходящим. Рики, пользуясь случаем, что за Гонуком его не видно, хотя это между прочим обидно, тому все-таки пятнадцать, прочищает горло. — Ты про свои яичные проблемы только Джиуну не говори, — подает голос он, — А то старый расстроится и рассыплется. Ухён замирает на пару секунд, с широко раскрытыми глазами. За секунду скидывает валенки, пинком отправляя в угол и забегает внутрь, хлопнув дверью. — Твою мать, малой, ты тоже здесь, — кричит он, сгребая в медвежьи объятия кузена, хорошенько взъерошивая макушку и портя всю укладку, — А я им сказал, чтоб тебя в городе оставили. Рики больно пихает того под ребра, от чего старший только крепче прижимает его к себе и еще громче смеется. Рики думает, не смешно. А еще ему теперь холодно. А еще краснющие щеки Ухёна выглядят как яблоки. Гнилые. Он машет руками, в попытках выпутаться из чужой хватки и на третий раз ему все-таки удается. — Фу, хён, уйди, — чуть ли не визжит он, — Не распространяй на меня свои голубые медвежьи флюиды. — Ты бы поосторожнее, у Хао нож в руке, — подает голос Ханбин, активно нарезая огурец. — Кто тут говорил про голубые флюиды? — раздается громкий голос. На пороге кухни стоял не безызвестный Кым Джунхен, в смешном свитере с мигающим оленем. Тот крепко держал за руку трясущегося от холода и краснеющего от неловкости Тэрэ, в абсолютно таком же свитере. Действительно противные. — Привет, Рики, — отзывается Тэрэ, маша рукой, — Целовать не буду, я недавно простудился. — А я говорил я эту заразу от него подхватил, — кричит Хао, помогая высыпать горох Ханбину в миску, — А он от Джунхена. — С чего это? — Меньше лобызаться на холоде надо, — фыркает Хао, — Я все про вас знаю. — Ханбин закрой ему его всевидящее око, пожалуйста, — закатывает глаза Тэрэ, укладывая голову на плечо Джунхену, — Только не при всех. Тут дети. Гонук давится, благодарно кивая, когда Ухён кидается стучать его по спине. И схватив миску, выскальзывает из комнаты, поняв, что разговоры тут не для его нежных детских ушей. Рики бы, если честно, тоже так сделал. А еще он завидует, понятно? Его то парень, не пойми где. За окном солнце сжигалось в морозном малиновом закате, усиливался буран. Румянился душистый брусничный пирог, ароматно пахло фирменной ханбиновской уткой с апельсинами. Так что аж живот урчать начинал. Только у Рики он урчал еще и от недовольства. Процессия потихоньку перетекла в зал, где Тэрэ уже старательно сервировал притащенный с чердака стол, с праздничной скатертью. Джиун починил радио, которое теперь вместо шумного нечто, воспроизводило старые песни. Под елкой образовалась гора подарков, в цветастых упаковках. Юджин сидя с ногами на диване громко выпрашивал у Гонука почистить ему мандарин. Во всей этой суматохе, Рики даже показалось, что он слышит звук подъезжающей к дому машины. Пока под ухом не раздался шепот. — Беги скорее на улицу, только не забудь одеться. Ханбин быстро подмигнув, продолжил выносить салаты из кухни. А у Рики словно сердце замерло. Насовсем. А потом тут же резко забилось, разошлось кульбитами от неизвестного предвкушения. Он сорвался с места даже раньше, чем успел подумать. Не заметил как схватил куртку, натягивая ее уже по пути, как распахнул двери. А потом так и остановился на крыльце. Потому что перед ним стоял он. Без шапки, с ворохом остроугольных звезд-снежинок в волосах, спрятанными руками в глубокие карманы. И самой счастливой и дурацкой улыбкой на свете. Самой родной. Любимой. — Приве… Он так и не договаривает, потому что ему и не дают. Рики срывается с места, спикируя прямо на него и намеренно роняя в огромный сугроб, усаживаясь сверху. К щекам приливал жар, делая их, наверное, неимоверно красными. Но он все равно наклоняется чуть ближе к чужому лицу, чтобы прошептать: — Ты гадская задница, Ким Кюбин. — Я тебе тоже рад, Рики Шен. — Ах, мы теперь так официально? — Ты первый начал. — Ты первый мне не отвечал, — вспыхивает Рики, швыряя тому слепленным наспех снежком в лицо, — Кто так делает, а, придурок? — Я скучал. И все. Весь пыл и злости так и уходят. Как будто бы его никогда и не было. Всего одно слово, а накатывает как в первый раз, тогда у калитки бабушкиного дома, когда Кюбин впервые сказал что любит его. — Невыносимый. — Какой есть, — улыбается Кюбин, — Поцелуешь? — Ни за что. Но в противовес своим словам, Рики поддается вперед, касаясь чужих губ своими. Мягко, сладко и до одури приятно. Согревающе. Словно на улице не минус тридцать, а плюс. Под куртку запускаются теплые ладони, что слегка сжимаются на талии. — Почему не застегнулся? — шепчет Кюбин, между бесконечными поцелуями, — Заболеешь же. — Заткнись, — фыркает Рики, сцеловывая все слова с его губ. Ему мало. Даже если он заболеет, то это будет самая приятная причина для того, чтобы валяться с температурой. По крайней мере он так думает. Пока что. Еще один хлопок двери заставляет вернуться с небес на землю. Рики вскакивает на ноги, замечая стоящих неподалеку родителей Кюбина и, о боже, собственную бабулю. Хуже не придумаешь. Но у него вообще-то гормоны, все дела. — Я бы его за такое оставила в снегу на всю ночь, — подмигивает ему госпожа Сон, — С праздником, котенок, мы рады что ты все-таки приехал. — Я не мог не, — улыбается Рики, Вы выглядите потрясающе. — Обольститель, — смеется женщина, гладя свободной рукой его по голове, — Не замерзните. Бабушка ехидно улыбается, показывая два пальца вверх перед тем, как зайти в дом. Рики облегченно выдыхает. — Моя мама тебя любит больше меня, — обиженно бормочет поднявшийся на ноги Кюбин, — Да и папа тоже. — Да меня все любят вообще-то. — Я нет. — Получить захотел? Кюбин смеется, притягивая ближе. Прислоняется лбом к чужому. Нос щекочет легкий абрикосовый запах. — Я тебя обожаю, — вкрадчиво, по слогам шепчет он, оставляя нежный поцелуй на губах. — Придурь. Снег медленно падал с тихим хрустом. Рики казалось, что весь кислород в мире сжегся, но это было не важно. Важны были только теплые ладони на талии, притягивающие еще чуть ближе, невинное касание носами, нежная улыбка. Самая родная и любимая. И все это в совокупности никак не могло сказаться на его ментальном здоровье. А холод на физическом. Вот и уедет он в дурку еще и с воспалением легких. — Пойдем в дом, — словно читая мысли, предлагает Кюбин, — Ты дрожишь. Он переплетает их пальцы, скрепляя в замок, ведет в сторону крыльца. Рики пытается поймать за хвост разбегающиеся мысли, но сдается. — Я приготовил тебе подарок, — неожиданно выпаливает Кюбин. — Я тебе тоже. — Мой круче. — Не сомневаюсь, — шипит Рики, нащупывая маленькую коробочку на дне кармана куртки, — Только не говори, что там парные кольца. Кюбин резко тормозит, заставляя обернуться. — Я же пошутил, расслабь булки, — закатывает глаза Рики. А потом видит чужой бегающий испуганный взгляд. — Боже, Ким Кюбин, ты что серьезно? — Ну вообще-то…. Рики хлопает себя по лбу думая, за какие грехи ему достался такой парень. Снова цепляется за чужую руку и уже сам ведет его к крыльцу, над которы медленно раскачивалась подвешенная на карниз омела. Роется по карманам, доставая аккуратно запакованную коробочку. Вкладывает в ладони. И замирает в ожидании. — Это что ключ? — неуверенно спрашивает Кюбин, — А, понял, типа ключ от сердца? — Ничего ты не понял, дурачина, — шипит Рики, — Это ключ от моей квартиры, потому что дверь в сердце ты с ноги выбил и разрешения не спросил. Кюбин утирает краснеющий нос рукавом. — Это типа ты предлагаешь жить вместе? — Ну раз уж ты меня замуж зовешь. — Никуда я тебя не зову. — Конечно-конечно, ври дальше. А кольца зачем? — Заткнись. — А ты меня заткни. И Рики все-таки думает, что лучше пусть он заболеет, чем отлипнет хоть на секунду от этого парня. — Хао-хён, а там эти двое сосутся на холоде, — орет Юджин открывший дверь. — Я иду отрывать уши. — Ура, насилие. — Только не в новый год, — ругается Ханбин, скидывая фартук и утягивая выскочившего Хао на улицу обратно. А еще Рики думает, что этот новый год будет самым лучшим в его жизни. Любой с момента, когда Кюбин появился в его жизни. С момента когда он приехал в эту деревню. Потому что тогда началась история. Их история.