кэмпфаер

So kiss me where I lay down My hands press to your cheeks A long way from the playground I have loved you since we were 18 Long before we both thought the same thing To be loved, to be in love

Ханбин не помнит, как все случилось. Только отрывками. Вот ему семнадцать. Он крепко держит руль велосипеда, на багажнике которого сидит четырнадцатилетний Кюбин, крепко вцепившийся в него от страха. Рядом едет Хао, насвистывая какую-то песню. У него красивый голос. Ханбин давно заметил. Впереди всех едет сестра, а летний ветерок играет с ее темными кудряшками. Они располагаются на берегу озера. В этот раз, они решили поехать на другую сторону, где никто обычно не купается, а значит, и мешать не будут. Яркие одеяла расстилаются на песке, а малышня уже бежит наперегонки в воду. Все кроме Юджина, у того утром была температура и его отпустили, разве что, только посмотреть, под строгим взором старших. Он сидит, прижавшись спиной к Хао, который купаться не особо любит, и грустно смотрит на чужое веселье. Ханбин смеется, когда видит, как его младшие начинают плескаться в воде, громко вереща, потому что она все еще прохладная. За ночь успевает остыть, а днем не прогревается. Он садится рядом, ближе к Хао. Собственной кожей чувствуя чужие, пробежавшиеся мурашки. Они знакомы с самого детства. Жили в соседних домах, ездили в одну школу, где сидели за одной партой. Все время вместе. Кажется, что знают друг друга уже вдоль и поперек. Но вот внезапно появившееся нечто во взгляде друга, было настолько неизведанным и непонятным. Прямо как из ниоткуда взявшаяся слабость к легкому запаху рябинового мыла, которым пользовался Хао. Вспышка. Громкий крик Кюбина, будящий всех лесных птиц. Тот на трясущихся ногах подлетает к Ханбину, заикается, перебивает самого себя. И показывает куда-то в сторону озера. Улыбка пропадает с лица, когда он понимает, что сестры нигде не видно. Очередная смена стеклышек в цветном калейдоскопе. И вот, он уже летит домой, оставив ревущего Юджина на Хао. Тот успокаивает, обещает, что они поедут следом, без происшествий. А потом еще одна. Когда громкие сирены скорой разрезают тишину улиц. И еще. Когда он находит себя сидящем в старом сарае. Тело полностью перестало слушаться. А влажные солоноватые дорожки уже давно высохли. Он больше не плакал. Просто не мог. Все что можно было, вышло еще два часа назад, когда он в последний раз видел маленькие бледные до синевы руки. Дверца тихо скрипит. На пороге появляется Хао. Молча садится рядом и обвивает горячими ладонями талию, складывая голову на чужое плечо. Его присутствие немного успокаивало. Как если бы на открытую, кровоточащую рану, осторожно подули. — Юджин спит, — шепчет он, зарываясь носом в шею, — Мама напоила Кюбина травяным чаем, но он все еще молчит. — Спасибо, — хрипит Ханбин, совранным голосом. Это все, что он может сейчас. Но это самая малая часть, не может выразить все то, что творится у него под черепной коробкой, — Хао, я… — Я тебе тоже принес. В руки вкладывается термос. Хао спокойно откручивает крышку, наполняя ее почти до краев, осторожно дует, прежде чем поднести к ханбиновым губам. — Пей, Ханбин-а, — ласково просит он, — Дай мне о тебе позаботиться. И он позволяет. Чувствует, как горячая жидкость растекается по телу, а в волосы запускается рука. Хао аккуратно поглаживает его по голове, по спине. Словно пытается уделить внимание каждой частички его тела сразу. Словно пытается забрать всю боль самому себе. Разделить ее пополам. Последнее, что помнит Ханбин перед тем, как уснуть, это мягкие объятия и шепот: «Я всегда буду рядом с тобой, Бин-а». А потом темнота. А дальше время летит со скоростью утекающего сквозь пальцы лета. Ханбин оканчивает школу, поступает в Сеульский университет, на танцевальный факультет., переехал в общежитие. Начал подрабатывать бариста и стараться не думать. Первые два года делать это особенно сложно. А потом внезапно становится легче. Словно, он был песочными часами, которые были заполнены доверху, а теперь там не осталось и песчинки. Домой в деревню он так же приезжает на каникулах и каждое лето. И все становиться слишком сложно. Потому что он встречается с Хао. Они не виделись полгода. Потому что оба были заняты учебой, сессией и прочим. И не то, чтобы они совсем не поддерживали связь. Нет, они переписывались, Хао иногда присылал открытки и фотографии, которые Ханбин с какой-то особой бережностью сохранял в отдельной коробочке. Но одно дело читать текст, а другое видеть человека вживую. Близкого человека, который все еще часть твоей жизни. Часть самого тебя. Половинка собственной души. Это был солнечный июнь. Две бутылки вишневого вина, тот самый старый сарай, переживший уже все, что в этом мире можно пережить. Пустые разговоры ни о чём, покрасневшие от алкоголя щеки и глупые смешки. Этой тактикой «напоить всех, чтобы диалог шел лучше и сдружиться было легче», всех заразил Джиун. Но никто не был против, если честно. Хао практически уже лежал на Ханбине, склонив голову к его плечу, по-дурацки что-то лепетал себе под нос, не слишком членораздельное. Такой милый и забавный в своей собственной шкуре, что аж вывернуться хотелось. А он ведь даже не старается. Ханбин просто сам по себе всегда был слабым перед ним. Даже в детстве. Когда им было по шесть и тот падал с велосипеда, и сдирал кожу с коленок, а потом задушено плакал, утирая соленые слезы рукавом и просил его подуть. Или когда им было по двенадцать и Хао всегда получал дополнительную порцию торта на любой праздник, потому что Ханбин сладости не очень любит и всегда рад поделиться даже любимым десертом. Вот и сейчас, ничего совсем не изменилось. Это все тот же Хао, что был всегда. Ласковый, нежный, его Хао, которого он всегда знал. И любил. Самой первой трепетной любовью. Такой, какая бывает только если зародиться в самом детстве. Ханбин осторожно перебирает чужие волосы, закручивая темные завитки пружинок, отпускает, снова закручивает. Чувствует как ладони осторожно касаются. Хао поднимает пьяные глаза, в которых отражалось все чертово звёздное небо. Яркое, которое бывает только летом в деревнях. Пахнет он как смесь пьяной вишни и примеси можжевельника. — Я рад, что ты все такой же, — тихо шепчет он, — И что ты приехал. И я приехал. — У тебя ведь проект не закончен, — вспоминает тонкие завитки буков в письме Ханбин, которое пришло ему пару недель назад, прямо перед приездом домой, — Почему ты приехал? Хао котенком жмется ближе, забираясь на чужие колени и чуть ли не падая, так что Ханбину приходится придерживать его за талию. Улыбается, мягко и так ярко, словно солнце светит. — Дурачок, Бин-а, — тянет он, как будто он сказал что-то очень очевидное, — Я же сказал, что всегда буду с тобой. Ханбин возвращается на три года назад. Ему восемнадцать. Лето заканчивается и ему пора уезжать поступать в университет. Хао тоже. Он крепко сжимает его холодную ладошку и делает вид, что совсем не замечает заплаканных глаз. Тот быстро тянется, оставляя клевок на щеке. «Я всегда буду рядом с тобой, Бин-а, не смей забывать мне писать иначе я найду тебя, Сеул не такой большой, как ты думаешь». А потом впивается пальцами в спину, крепко сжимая в объятиях. Ханбин тогда думал только об одном. Та мысль, пронеслась сквозь года, осадком оставаясь внутри. Он теплил, вынашивал, и наконец-то понял. Он хотел поцеловать Хао. Он до сих пор хочет этого. Ханбин заглядывает ему прямо в глаза. Плавно опускаясь взглядом на приоткрытые розоватые губы. Манящие. Потом снова в глаза. Немой вопрос, на который ответом служит слабая усмешка. — Боже, — шепчет Хао, придвигаясь ближе, — Поцелуй же меня наконец. И он слушается. Потому что Ханбин всегда был слабым, когда дело касалось Хао. Не происходит фейрверков, взрывов и всего, что бывает в кино. Зато происходит другое. Хао мягко запускает пальцы в его волосы, уничтожая укладку, а под кожей разливается то самое долгожданное тепло. То, чего ему не хватало последние три года. Он словно наконец-то по-настоящему вернулся домой. Тонкая талия и вес на коленях ощущаются так правильно, как будто так и должно быть. Две половинки души, разведенные жизнью однажды, наконец-то соединились. А потом мозг отключается окончательно. От невыносимой сладости. Ханбин втягивает нижнюю губу, сцеловывая вишневый вкус, меняет на свой. Хао слабо выдыхает, приоткрывая рот, приглашая, чуть стонет, когда встречает чужой язык своим. Они догорают с остатками кострища, но и в то же время, воспламеняются вместе. Как фениксы, возраждают друг друга чтобы опять сгореть в этом огне, поглощающем их с головой. — Неужели, ты решился, — между поцелуями выдыхает Хао, ерзая на коленях, — Тебе потребовалось три года, чтобы понять что я по уши в тебя влюблен? Ханбин отстраняется, оставляя мягкий клевок на кончике носа. — Мне понадобилось три года, чтобы понять что я по уши влюблен в тебя. Они лежат спиной на траве, разглядывая небо. Хао рассказывает что-то про большую и малую медведицу, щеголяя знаниями их названий на латыни. А Ханбин выцеловывает его запястья, трепетными поцелуями-бабочками поднимается к щекам, векам, лбу. — Ты меня сожрешь, — фыркает Хао, резко придвигаясь и утягивая в новый поцелуй, — Но я буду первым. И теперь, все так, как должно быть. Маленькая звездочка на небе мигает, а потом, словно бы падает вниз. Такие еще в народе называют кудрявыми. Хабин чувствует, что он наконец-то на своем месте. Там, где есть Хао.