used to be

Просыпаться посреди ночи — обычное дело для Марка, и в зрелом возрасте двадцати двух лет он принял свою участь в виде вечных кругов под глазами и испорченного режима сна. Но это не значит, что, когда он просыпается ночью с сухим, как наждачная бумага, ртом, он не переосмысливает свою жизнь в течение целых пяти минут, пока его жажда не начинает граничить с болью. Но вот что точно не является обычным явлением, так это то, когда он, спотыкаясь, идет до кухни, без футболки, щурясь, помогая глазам привыкнуть к темноте — так как он уверен, что включать свет в это время просто не стоит того, чтобы выжечь себе глаза — это голос Донхека, раздающийся позади него. — Хей. — Еб твою, о Боже. Он вздрагивает так бесшумно, что на мгновенье, пока он не слышит, как Донхек смеется, кровь бурлит у него в ушах, заставляя на время оглохнуть. Он может видеть, однако, где сидит его сосед, взгромоздившийся на стойку вблизи небольшого окна и бесцельно болтающий ногами в воздухе. Несмотря на то, что для Марка все еще слишком темно, чтобы разглядеть черты донхекова лица, легкая дрожь в плечах выдает его реакцию. Это слегка неловко, стоять там и ждать, когда сердце перестанет так бешено колотиться от незнания, как реагировать на смеющегося Донхека. Не то чтобы они какие-то незнакомцы. Было бы менее неловко, если бы они ими были; Марк бы просто посмеялся над этим, попил воды и забыл об этом уже на следующий день. Он в принципе не знает, как себя вести, когда дело касается Донхека. Каждый раз, когда они общаются, Марк чувствует эту тягу быть ближе, надеясь, что Донхек чувствует то же самое. Он хочет продолжить смеяться, он хочет завязать разговор, он хочет перестать чувствовать себя так, будто он вторгается в свою собственную квартиру каждый раз, когда его сосед дома. Наконец, кажется, что Донхек сжалился над ним; или так, или он должно быть закончил смеяться с него, потому что он разрушает неловкую тишину, неопределенно указывая на место, где он сидит. — Прости, что напугал тебя. Я почти доел и скоро уйду. Ничего необычного. Марк не помнит, как это началось, но они вечно просят прощения друг у друга в моменты, когда их взгляды пересекаются, когда они занимают одно и то же место, будто напоминая друг другу, что их сожительство было чем-то, о чем стоило сожалеть. — Ничего, все в порядке. Я просто пришел попить воды. Донхек кивает, возвращаясь сверлить взглядом почти пустую баночку с мороженым в своей руке. Из того, что Марк может разобрать, благодаря тусклому свету ночного фонаря, это Донхек, поедающий простой клубничный сорбет, его любимый еще со времен, когда они были детьми. Они были достаточно близки, чтобы помнить, какое мороженое нравится каждому из них. Это довольно странная ностальгическая мысль, возникшая посреди темноты ночи, но опять же, Марк не испытывал ничего, кроме ностальгических чувств, связанных с Донхеком, с того самого момента, как они стали жить вместе. Вода во рту ощущается тяжелой, или это просто его горло сильно сжато. Марк почти давится ей, изо всех сил пытаясь скрыть свои жалкие писки и кашель. Позвольте ему самому выглядеть неуклюжим чудаком в первый раз, когда он проводит в компании своего соседа более десяти секунд. — Чувак, ты в порядке? — Да, — Марк кашляет, — в полном. Донхек глядит на него какое-то время, а затем пожимает плечами. — Не хочу показаться грубым или что-то в этом роде, но, чувак, ты выглядишь дерьмово. Типо, очень-очень замучено. — Да, я думаю, я… просто слишком нервничаю. Универ там, все дела. Знаешь, как это бывает. — он отвечает и скромно трет рукой лицо, неловко переминаясь с ноги на ногу. Напротив него Донхек тянется назад к раковине, чтобы взять сухую ложку, и протягивает ее Марку, выжидающе глядя ему в глаза. Марк подмечает, что тот тоже выглядит весьма уставшим. — Мороженое. По ночам мне нужно очистить голову от ненужных мыслей. Хочешь присоединиться? — Почему бы и нет. — Марк пожимает плечами. Он надеется, что не покраснел, надеется, что даже если и так, то темнота в любом случае сможет это скрыть. — И как, помогает? Избавиться от ненужных мыслей, я имею в виду. — По правде, я не знаю, — вновь пожимает плечами, а затем, поглаживая свой живот, добавляет, — как минимум это помогает мне быстрее заснуть. Только тогда Марк замечает, что Донхек, прямо как он сам, без рубашки. И у Марка никогда не возникало проблем с тем, чтобы расхаживать без верха, особенно в том месте, которое зовется домом, однако прямо там, на расстоянии нескольких сантиметров от Донхека, когда они касаются рук друг друга, деля баночку мороженого на двоих, Марк размышляет над тем, чтобы начать чаще носить футболки. Просто чтобы быть в безопасности. — Что ж, — начинает Донхек, вытаскивая Марка из грез. — Хочешь поболтать насчет университета? Потому что у меня столько всего, на что можно пожаловаться, ты просто не представляешь. К счастью Марка, мороженое слишком сладкое, и оно уже слегка растаяло в том месте, где Донхек ковырял ложкой, однако одного кусочка вполне достаточно для Марка, чтобы понять, что это лучшее, что он он ел за последнее время. Он тянется за еще одним. — В общем, у меня появился урок анализа литературы… /// Марк не знает, почему сказал да. Это то, что он говорит своим друзьям дома, за день до того, как переезжает, оставляя после себя полупустую комнату и чувства, которые больше не ощущаются прежними. На самом деле, у Марка не было выбора, соглашаясь на это только из-за облегчения, которое испытала его мама, когда он сказал ей, что сделает это, только из-за суммы денег, которая списывается с ее банковского счета каждый месяц — цифра, которую она отказывается ему называть, несмотря на его многочисленные мольбы, несмотря на чувство вины, пожирающее его заживо, когда в начале месяца аренда оказывается оплаченной, а баланс его счета остается неизменным. У него не было выбора, но он нашел способ облегчить свою ношу, даже не имея возможности полностью сбросить этот груз с плеч. Поэтому, когда его мама приходит к нему с широко открытыми глазами и разговаривает тем самым высоким голосом, который она использует, когда чем-то воодушевлена, говорит о его старом друге Донхеке, конечно ты знаешь Донхека, не будь дремучим, ты знаешь сына Джиена, раньше вы все время проводили вместе — когда она говорит ему о том, как Донхек собирается поступать в тот же университет, что и Марк, и как он уже нашел относительно недорогую квартиру и в данный момент ищет себе соседа — когда Марк видит свою мать, уставшую после рабочего дня в офисе, уставшую растить ребенка практически в одиночку в течение двух десятилетий, уставшую и улыбающуюся, несмотря ни на что, Марк знает, что у него не было особого выбора, когда один из вариантов лишил бы его возможности смотреть на себя в зеркало до тех пор, пока его долг перед матерью не погашен. Марк сказал, что не знает, почему ответил да. Он принял это решение взрослой частью себя, той, что заботится о своей маме, той, что желает пожертвовать собственным комфортом из благородных побуждений, однако есть и другая сторона, которая становится доступна только тогда, когда Марк позволяет себе копнуть глубже, в середине ночи, с широко открытыми в темноте глазами и с клубничным мороженым, покоящимся в животе. И там, под слоями оправданий, которые Марк придумал для себя, альтернативная правда состоит в том, что есть та часть его, которая всегда хотела этого, с того момента, как мама объяснила ему всю ситуацию — частичка его сердца, которая помнила Донхека и помнила смех и дружбу, частичка его, которая не только помнила, но и страстно желала этого. Мороженое не помогает ему заснуть быстрее. Но опять же, возможно, с воспоминаниями о прошлом и настоящем Донхеке, крутящимися в его голове, мало что могло бы помочь. /// Дело не в том, что они не разговаривают. Однако же, когда они это делают, это происходит примерно так: небольшие просьбы, к примеру, Донхек любезно напоминает Марку не забыть выключить телевизор перед тем, как уйти из квартиры; небольшие предупреждения, ко мне сегодня придут друзья, надеюсь, ты не против, и дружеские договоренности, конечно, я как раз собирался пойти куда-нибудь сегодня вечером, так что квартира полностью в твоем распоряжении. Дело не в том, что они не разговаривают — дело в неловкости между ними, и Марк не знает, как это отражается на Донхеке, но его собственное сердцебиение слегка учащается, когда младший поблизости и с ним нужно поздороваться; что-то неоспоримо странное расцветает у него где-то внутри груди, когда мама спрашивает, как Донхек поживает, будто Марк определенно должен знать, невзирая на то, что не интересовался этим десять лет. И даже десять лет назад Марк не уверен, интересовался ли. В конце концов, это была не самая любимая тема для двух девятилетних юнцов. Все же, после той ночи в декабре, когда они делили мороженое на двоих и жаловались друг другу об итоговых экзаменах до поздней ночи, пока баночка из-под лакомства не была выброшена в мусорное ведро, и от клубники не осталось и следа, что-то, по всей видимости, между ними проскользнуло. Их отношения неловкие, но оттого не менее дружественные, в некотором роде. Марка больше не страшит возможность столкнуться с младшим по пути на кухню, и он помнит, как общаться с реальным человеком. И Донхек кажется тоже более расслабленным, потому что та улыбка, которой он одаривает старшего менее неестественная, более искренняя. По крайней мере, Марк так думает. — Не беспокойся, со мной все будет хорошо. Марк роется в своем рюкзаке в поиске ключей, безуспешно пытаясь удержать телефон между щекой и плечом. В конечном итоге, он пробует открыть дверь, надеясь, что Донхек дома, и он ее не запер. Дверь, как оказалось, открыта. И прямо за ней Донхек с одним ботинком на ноге, а с другим в руке, выглядящий настолько до смешного испуганным, что Марк пытается сдержать смех. Ему в ухо мама говорит быть осторожным и одеваться теплее. — Обязательно. Целую, пока. Он сбрасывает звонок и переводит взгляд на Донхека, чтобы избежать мыслей о тяжести, образовавшейся в животе, о поднимающемся давлении, пульсирующем в обоих висках. — Извини, что напугал тебя. — Расплата за прошлый раз, я полагаю. Донхек хорошо выглядит, подмечает Марк. Не совсем соответствующе погоде, но хорошо. Слова матери резонируют в марковой голове, согревают. Глупо, но у него возникает желание повторить их Донхеку. Он прочищает горло. — Точно. — отвечает, немного улыбаясь. Марк старается убедить себя, что в этом нет ничего неловкого, как и во всех взаимодействиях с его соседом. Марк однажды читал о преимуществах самовнушения или самогипноза, он не до конца уверен в том, как это все называется. Сейчас он сомневается в том, что эти два понятия действительно одно и то же. В любом случае, что бы это ни было, это работает. — Что ж, я собираюсь… — говорит Донхек, указывая на дверь, и уходит. Остался бы он на две секунды дольше, Марк бы снова завязал разговор о его студенческой жизни, поэтому, в целом, он даже рад тому, что младший ушел. Очевидно, самовнушение (или как его там) работает превосходно. /// Марку двенадцать, когда Донхек переезжает. Он помнит, как количество посещений его дома за неделю до отъезда выросло в геометрической прогрессии; он помнит коробки с книгами, одеждой, вазами, различными безделушками, которые его мама брала с собой домой. Маленький деревянный прикроватный столик, по сей день находящийся в маминой спальне. Донхеков дом стремительно пустел, даже его комната страдала от такого потрясения, к его сожалению. Он помнит ту последнюю ночь, когда заснул в его комнате, на маленьком надувном матрасе, который они вечно раскладывали около донхековой голубой постели. Им разрешалось пользоваться маминым ноутбуком без ограничений и смотреть тупые видео на Ютубе ночь напролет. Марк не помнит, чтобы ему было грустно. И с наступлением утра, он не заглянул дважды в эту спальню, которая совсем скоро станет чужой. Он ждал, пока Донхек проснется к завтраку, и они ели как обычно, и его мама пришла за ним как обычно, и Марк даже не помнит, был ли это последний раз, когда он видел Донхека, или же нет. /// Марк не собирался подслушивать. Просто, Донхек наверное не осознает это, он может быть достаточно громким. И Марк, в принципе, не жалуется; большую часть времени Донхек громкий только в допустимое время суток, Марк тот тип людей, который разбрасывает свои носки повсюду, поэтому кто он такой, чтобы жаловаться на небольшой шум? Время от времени, подслушивание разговоров привлекает маркову любопытную натуру. Прямо как сейчас. — Нет, я тоже не знал, что Марк поедет домой на каникулах. Мам, — его голос становится пронзительнее, хоть и слегка тише. Марк полагает, что это его попытка быть более сдержанным, но сейчас, когда он услышал свое имя, он отложил книгу и нацелил все внимание на диалог, происходящий в соседней комнате. — прекрати, это было бы так неловко. Марк считает, что это очаровательно, как Донхек, несмотря на низкие нотки в его голосе, все еще имеет те же самые привычки в разговорах, то же ребячество, что было у него в то время, когда они еще были детьми. «Ты смущаешь», — говорил Донхек своей маме всякий раз, когда она подпевала своему сборнику Величайших хитов 80-х, возя Марка и Донхека в кино, океанариум, музеи (и о, как они ненавидели экскурсии по музеям). Мама Донхека смеялась, а затем спрашивала Марка, смущает ли она его. Марк, вежливо, скромно краснел буквально каждый раз. Он отвечал, нет, конечно нет, и та улыбка, что он получал от нее в ответ, заставляла Донхека закатить глаза. Марку интересно, смеется ли она на другом конце провода. Он был глубоко погружен в свои воспоминания, из-за чего потребовалось немного времени, чтобы осмыслить две вещи: первая, Донхек повесил трубку, а вторая, что он только что подумал о Донхеке, о прошлом надоедливом парнишке, Ли Донхеке, как о милом. «Что ж, это впервые», — думает Марк и решает, что он никогда впредь не будет так думать. /// Он проваливается буквально через два часа после принятия этого решения. Он наполовину прочел роман — обязательное чтение, полное неверных жен, божественных наказаний и возмутительно неприятных персонажей, когда голод настигает его, делая попытку прочитать два сложных слова подряд невозможной. Когда Марк зашел на кухню, он увидел Донхека, что стоял около плиты и что-то кашеварил, только Марк не видел что, и старшего посетила мысль о том, что он облажался, потому что волосы Донхека выглядят до невозможного мягкими и растрепанными, а Марк чертовски падок на мальчиков с растрепанными волосами. Он хочет запустить пальцы в донхековы волосы на затылке, зарыться носом в том месте за его ушком и никогда не отпускать. Не спасает и тот факт, что Донхек одет в баскетбольные оверсайз шорты и в такую же, даже больше, толстовку, красивого барвинкового цвета, который подчеркивает практически все в нем: его глаза, его кожу, мягкость, которая прослеживается в каждом движении его рук. Марк наполняет до краев самый высокий стакан, что у них есть, водой и, несмотря на то, что он осушил его залпом, в горле стало еще более сухо, чем когда он только зашел на кухню. Он наливает себе еще один, не торопясь, пытаясь выдумать причину остаться на кухне подольше и не выглядеть странно. — Как мама? — то, что он выбирает спросить, и это, возможно, не идет в сравнение со всеми другими сотнями способов нормально начать диалог с милым парнем, стоящим на кухне, но это Донхек и Марк никогда не отличался сообразительностью, когда это касалось младшего, но, по крайней мере, он искренен в своих интересах. Донхек бросает короткий взгляд в его сторону, скользящий сверху вниз по телу Марка и пронзающий его нервные окончания, прежде чем он снова возвращается к плите. — Хорошо. Ты слышал наш разговор? — Нет, — Марк лжет. Если Донхек заметит очевидную панику в его голосе, — Марк никогда не был прекрасным лжецом, все время сознаваясь первым в их ребяческих проделках под пристальными взглядами их матерей — он не подаст виду. — А как твоя? — Тоже хорошо. Донхек напевает что-то себе под нос. Марк уже наполовину выпил второй стакан воды, и он чувствует, что близок к тому, чтобы выкопать себе яму где-нибудь по-соседству, обосноваться там и больше никогда не возвращаться в эту маленькую квартирку, где с его Донхеком и Донхеком, стоящим перед ним, трудно примириться. Один шаг вперед, один шаг назад. Ни прогресса, ни ухудшения. Марк отчасти чувствует себя виноватым за то, что только спустя столько лет он хочет большего. Он хочет, чтобы Донхек снова стал его другом. Его мама бы сказала, что никогда не поздно попытаться. — Чем собираешься заняться в каникулы? — неожиданно спрашивает Донхек испытывающим тоном, будто ждет, чтобы Марк начал драться с ним. И Марк никогда, ни разу в своей жизни, не смог бы затеять драку с Донхеком — по-настоящему, по крайней мере. Конечно, они дурачились и пачкали свои футболки, толкая друг друга в грязь снова и снова, но это было баловство. И во все те разы Марк действительно мог разозлиться, например тогда, когда Донхек порвал страницу любимого комикса Марка, обращаясь с ним неаккуратно, или когда Донхек сказал Мине, что она нравится Марку, и все, что потребовалось, это стыдливые извинения и я клянусь, я больше так не буду, ты еще зол, Марк, пожалуйста, чтобы мысли о возмездии и колких словах забывались. Поэтому он отвечает с неким замешательством, и его пальцы белеют вокруг стакана с водой. — Я, вероятно, останусь здесь. Много работы накопилось. — Он не говорит, что билеты на поезд дорогие и что ему страшно вернуться домой и почувствовать себя одиноким, что Джено живет от него в пятнадцати минутах ходьбы и что он скучает по своим родителям, но не настолько, что мысль о том, чтобы провести с ними целую неделю, пробирает его до мозга костей. — Я думаю, преподаватели не в курсе, что во время наших каникул мы должны отдыхать. — Я тоже останусь. Донхек все еще стоит спиной, и Марк чувствует себя потерянно, не ощущая никакой отдачи, ничего в его голосе или позе не дает понять, в какое русло движется их беседа. Не придумав ничего лучше, Марк кивает. Тишина затягивается. Это занимает у Марка некоторое время, чтобы понять, что Донхек не отвечает просто потому, что он не видит, как тот трясет своей головой, как идиот. — Что ж, — Донхек начинает спустя некоторое время, все еще стоя спиной к Марку, концентрируясь на приготовлении еды, воплощая идеальный образ беззаботности. — Я тут подумал, может, мы могли сделать что-то к Лунному Новому году. Вместе. Отпраздновать, например. — Он делает паузу, а затем добавляет, будто запоздало, — По какой-то причине моя мама убеждена в том, что я собираюсь провести его в одиночку, плача перед сном и крича ее имя в глубокую, темную и одинокую Сеульскую ночь. Все мы через это прошли, хочет сказать Марк, прежде чем осознает, что, наверное, это не тот случай. Может быть, это просто его особенность. Может быть, Донхек подумает, что он убогий — но, эй, почему он заботится о том, что Донхек в первую очередь подумает о нем? Донхек знает, что Марк убогий. Раньше они вместе играли в Нинтендо и делали вид, будто это иронично, потому что каждый пубертатный подросток знает, что Нинтендо — девчачья игра. Вряд ли это может быть более неловко, чем притворяться раздражительным и циничным, страстно глядя на своего виртуального лабрадора и нежно поглаживая его голову своим изжеванным стилусом. (Марк все еще оплакивает потерю своего картриджа Нинтендогс. Коко была самым лучшим, самым умным лабрадором во всем мире.) Вместо этого он отвечает: — Было бы здорово. Отметить Лунный Новый год с тобой, я имею в виду. А не плакать перед сном. — Замечательно. — Голос Донхека, как всегда, ровный. Марк почти подумал, что ему плевать, почти. Но затем, Донхек предлагает ему жареный рис, и Марк знает, что между ними что-то есть — что-то, что вибрирует под поверхностью. Что-то, что просится вырваться наружу — и Марк с радостью высвободит это. /// — Ты плачешь? Донхек шугается, пряча лицо в подушку и издавая звуки подозрительно похожие на шмыганье. На экране, Гон продолжает вещать о силе дружбы, но Донхек, плачущий из-за дружбы Гона и Киллуа, куда интереснее. — Ты определенно плачешь. Донхек шугается снова, но в этот раз вместо того, чтобы снова спрятаться, он ищет подходящий угол, чтобы врезать Марку. Это больше похоже на притворство, нежели на нападение, однако живот Марка скручивает, когда Донхек оставляет свои ноги на его коленях после покушения. — Ты плакал, когда сгорела та тупая лодка в Ван Писе. Надо мной никто не смеется, кроме тебя. — Эй, все плакали над этим эпизодом, — Марк пытается протестовать, но Донхек выкручивает громкость на максимум, проворно делая вид, будто не слышит марковых оправданий. С таким Донхеком спорить бесполезно, Марк отлично это знает, и что самое странное, он не может понять, пришло ли это знание из воспоминаний, или же нет, но он узнал того самого мальчика во второй раз. Получается, как только они действительно начинают разговаривать, а не просто неловко сосуществовать, Марк и Донхек возвращаются в те времена, когда они дружили как прежде. Одна порция жареного риса с кимчи превращается в две, три, четыре и в результате ночную понедельничную традицию. Именно Марк предлагает посмотреть Хантер х Хантер 2011 — в конце концов, они вместе смотрели версию 1999 года. И то, что они взглянут на что-то старое под новым углом, ощущается правильно: на диване, деля плед и таращась в экран телевизора, пока глаза не начнут болеть — и что самое главное, никто не выключит телевизор на середине эпизода, отправляя спать. Это прекрасно. Великолепно. Каждый раз, когда Донхек дерется с ним за право лежать на правой стороне дивана, еще одно доказательство того, что между ними не так много изменилось. /// Это что-то наподобие открытия. Нежелаемого открытия. Марк может прекрасно представить эту картину у себя в голове, будто это какая-то драма по телевизору; он опускается на колени, на фоне играет драматичная музыка, и снимок крупным планом его измученного лица, демонстрирующего ужас. Или, возможно, это смогло бы гарантировать что-то менее драматичное, но эй, это шоу Марка, и количество драмы полностью соответствует. Проблема заключается в следующем: объективно, Донхек всегда был милым. Был ли это его характер, заставлявший случайных бабушек дарить ему конфеты и прощать за непослушание — например, скажем, вырезать букет из герани миссис Пак, чтобы подарить его маме, и тем самым испортить сад этой бедной женщины, подвиг, за который, по неизвестным причинам, частично обвинили Марка — или его улыбки, его темные кудри, которые взрослые любят трепать своими большими руками — к большому раздражению Донхека. Донхек был милым ребенком, и не имело значения, что думал Марк на этот счет: на самом деле, он никогда не называл младшего милым по своей воле. Зловещий, веселый, раздражающий, беспечный, славный — такие эпитеты были более точными. Вот почему это поражает его вдвойне сильнее, когда он обнаруживает, что он бессознательно добавил «милый» к этому списку прилагательных и, таким образом, предал свое одиннадцатилетнее «я» самым низким способом в своей жизни, но ему также нужно добавить «горячий» к этому. Дело в том, что Донхек любит разгуливать по их квартире без футболки. Ему нравится носить короткие шорты, особенно эти фиолетовые Адидас, вынуждая Марка кусать локти, он любит приходить на кухню, заставляя старшего поперхнуться апельсиновым соком, как целомудренного монаха в восемнадцатом веке, впервые увидевшего лодыжку дамы. Он опаздывает на урок, проспав пять из восьми будильников, когда это случается. В этом он может винить только себя — он должен был догаться, увидев, что дверь в ванную закрыта, он должен был постучать, он должен был остановиться на две секунды, которых бы вполне хватило, чтобы услышать шум воды. Но он не сделал ничего из вышеперечисленного, и сейчас, образ Донхека, полностью обнаженного, величественно-смуглого, по телу которого стекают капли воды, будто он только что закончил сниматься в дешевом гей-порно, красуется за его веками. Смущение, что накатило на Марка после того, как он захлопнул дверь в ванную, незамедлительно сменилось на стыд от осознания того, что отдышка и румянец были больше связаны с изображением груди Донхека, округлости его бедер и того, как все еще влажные волосы обрамляли его раскрасневшееся лицо; больше связано с неожиданным желанием проверить настолько ли кожа Донхека мягкая, какой кажется, чем просто разволноваться из-за того, что случайно наткнулся на младшего. Этим же вечером по возвращении домой Марк извиняется перед Донхеком, однако тот отмахивается, будто ничего страшного не произошло, вот и все. Однако теперь Марк до конца своих дней будет помнить, как выглядит задница Донхека — жить, и пытаться не вспоминать о том, как выглядит задница Донхека. (Она очень даже неплохая. Не то чтобы Марк думает о ней. Вовсе нет.) Но самое ужасное — остерегаться своего влечения к Донхеку, что ни капли не способствует его затруднительному положению, чтобы постоянно видеть родинки на донхековых бедрах, вены на его руках, гладкость его кожи, замечать, какую настойчивость это пробуждает в нем, бурлящая в венах кровь, желание глазеть как можно дольше, а потом отводить взгляд, чувствуя вину. /// Музыка гремит в ушах Марка, когда он заходит в бар, и влажный воздух ударяет ему в лицо. Хватка Ченле на его руке чрезвычайно крепкая, его горячие пальцы отпечатываются на его коже, словно клеймо, но Марк считает, что это на порядок лучше, чем потеряться в толпе пьяных первокурсников. Они практически сражаются, пробираясь к барной стойке, Ченле применяет силу, чтобы расчистить путь, и отталкивает раздражающе высоких придурков, на которых натыкается. Марк думает, что сможет вдохнуть полной грудью, когда они доберутся до барной стойки — это не так. Ченле ослабляет хватку и направляется к нему, жестом прося подойти ближе. — Возьми нам выпить, пока я ищу Джено, — Ченле кричит ему в ухо, Марк обещает себе, что подаст на того в суд, если преждевременно оглохнет. Ченле, не дожидаясь ответа, бесцеремонно толкает Марка в сторону бара, сует ему в руки свою кредитку и стремительно исчезает в непроглядной толпе. Не впервые за эту ночь Марк задумывается о том, почему вообще согласился прийти сюда. Это не то место, где они обычно зависают, здесь слишком людно, слишком дорого, слишком показушно, эта часть города исключительно только для пылких туристов и едва достигших совершеннолетия тусовщиков. Ни кем из вышеперечисленных Марк и Ченле не были — или, по крайней мере, больше не были. У них была своя доля веселых и неловких ночей в барах, подобных этому, в их первые два года учебы в университете, до того, как их еженедельные попойки и дорогие алкогольные коктейли сказались на их здоровье и, самое главное, кошельках. К сожалению, Марк был не в силах сопротивляться щенячьему взгляду Ченле, когда он просил Ли пойти с ним. (Это произошло примерно так: Ченле был раздражающе настойчивым ублюдком, и Марк, что ж… Марк был патологически неспособен отказать. — Я буквально стою на коленях, чувак, я прошу. Ченле, валяющийся у него в ногах посередине библиотеки в кампусе, не то, что Марк ожидал увидеть, когда отказался быть третьим лишним на свидании Ченле в модном баре в самой дорогом районе города. Он пытался поднять друга, ловя его правую руку и таща за нее вверх, однако пытаться сдвинуть упрямого Ченле, все равно что пытаться сдвинуть гору — это невозможно. — О, Господи, встань, ты меня позоришь. — Скажи, что ты пойдешь, и я встану. Марк усмехнулся, быстро оглядывая помещение на наличие свидетелей сие зрелища. К счастью, на них никто не обращал внимания. Он предпринял попытку сдвинуть Ченле еще раз, но, к его ужасу, тот начал быстро моргать глазами, смотря на друга сквозь слезы. — Пожалуйста? Скажи, что пойдешь, или я заплачу прямо здесь, посередине библиотеки. Ты прекрасно знаешь, что я это сделаю. Не испытывай меня. Именно в тот момент Марк понял, что он в полной заднице. — Блять, ладно, хорошо, как хочешь! Пошли скорее отсюда, тупица. — В этот раз он схватил Ченле за руку и поднял на ноги с большей силой, чем было необходимо, и тот подчинился, счастливо вытирая глаза — из которых практически начали течь слезы — и отправляя воздушные поцелуи. — Ты лучший! Я напишу тебе ближе к вечеру.) Держа в руках две кружки слишком дорогого пива, Марк находит Ченле, сидящего за столиком в удаленном углу бара. — Приятель Джено опаздывает, поэтому они подтянутся чуть-чуть попозже. — Приятель Джено? — Марк поднимает бровь. — Ты не говорил, что он будет не один. — Ну зато ты не будешь стремным третьим лишним, — отвечает Ченле, забирая кружку из рук Марка. Марк бы хотел возмутиться, что друг не поблагодарил его за принесенные напитки, однако есть вопрос поважнее, который нужно незамедлительно обсудить. — Ты притащил меня на двойное свидание? — несколько взглядов, что он получает от людей сидящих поблизости, дают ему понять, насколько громко это было сказано. Он заставляет себя сделать вдох. Выдох. Посмотреть куда-то за плечо Ченле, только не ему в глаза. — Я полагаю, не совсем. Джено определенно ничего не говорил насчет свидания. — Ему даже не жаль. Марк хочет его задушить. — Я думал, что цель моего прихода сюда заключалась в том, чтобы это не превратилось в неловкое свидание. Я думал, что весь смысл в том, чтобы я был третьим лишним. — Это почти так, — Ченле кивает, ухмыляясь. — Ты и его друг — гарантия того, что это не будет неловко в течение первого часа, а затем вы тихонько покинете нас, как только заметите взгляд Джено на моих губах. Не подведи меня, Марк Ли. — он угрожает, тыкая указательным пальцем Марку в грудь. — И что мне с этого? — Друг Джено довольно-таки горяч. Я могу показать тебе его Инстаграм. — Ченле достает телефон, уже копаясь в нем в поисках фото приятеля Джено. — Не нужно. Теперь очередь Ченле выгибать бровь. Марк вздыхает, прикрывая глаза обеими руками. Он уже устал и все еще не хочет принимать участие в двойном свидании. — Я говорил тебе о Донхеке, так ведь? — Который твой сосед? — В целом, да, но там все намного сложнее. Ченле жестом просит его продолжать. И это то, чего ждал Марк, чтобы начать болтать без умолку о Донхеке, их совместном детстве, ночевках, матери, разрушившейся дружбе, странных отношениях между ними и об изгибах донхекового тела, его ногах, улыбке, о том, как Марк не может оторвать взгляд от его пальцев, когда тот готовит на кухне— — Значит, тебе нравится твой сосед, — Ченле обрывает его, как ни в чем не бывало, будто это ясно, как день. Этот мудак полностью игнорирует страдания Марка, вполуха слушая его причитания, в основном сосредоточенно сканируя комнату в поисках Джено, его недо-парня, причины, по которой они потягивали дорогое фруктовое пиво вместо своего обычного дешевого соджу. — Вот это попадалово. — Дело не в том, что я влюблен в своего соседа, я влюблен в Донхека. — Коим является твой сосед. — Он также мой сосед, — Марк вздыхает. — Он такой горячий, черт, и это так странно, потому что я помню, как глупо он выглядел, когда носил брекеты, но сейчас… — Ченле воет, прикрывая уши ладонями, умоляя Марка заткнуться о том, как сильно он хочет трахнуть своего соседа, что очень эффективно действует — не без якобы случайного пинка от Марка под столом. — Поверь мне, после того, как ты увидишь друга Джено, ты забудешь о своем соседушке, он определенно твой типаж— — У меня нет типажа. — Марк! Донхек неожиданно выплывает из толпы с именем Марка на губах и его рассудком в своих руках. Он без особых усилий выглядит горячо, щеки слегка раскраснелись либо от духоты в баре, либо от алкоголя, волосы зачесаны назад, открывая вид на лоб. — Эй, здорово, что встретил тебя здесь. Я не видел тебя тут прежде. Кажется, будто в нем что-то не так, в хорошем смысле, и как только Марк хочет поднять палец, Донхек трет свой левый глаз, оставляя черное пятно на скуле. У него подведены глаза. Марк в заднице. — Да, мы обычно не ходим сюда, знаешь, — Марк отвечает неловко, стараясь звучать как обычно, а не так, будто его руки потеют и его член только что дернулся у него в штанах от мысли, почему подводка Донхека смазана. Донхек, кажется, только тогда замечает Ченле, и его глаза от слов Марка расширяются, и извиняющийся вид окрашивает его черты лица. Он немного отступает назад, и только тогда Марк понимает, насколько близко они стояли. — О, извините, я, наверное, чему-то помешал? — Вообще ни капли, — вмешивается Ченле, натягивая эту раздражающе-большую улыбочку, которую он использует только тогда, когда хочет сделать жизнь Марка сложнее, чем она уже есть. — Мы болтали о горячем со— — Ченле, — Марк коротко обрывает его, в панике вставая между ними. — Это Донхек, мой сосед. Я рассказывал тебе о нем, я думаю? Ченле становится слегка неловко, когда он понимает, какую оплошность мог допустить, однако Марку его не жалко. Любое чувство вины или стыда, которое Ченле может испытывать, весьма заслуженно. — Припоминаю, да. Приятно познакомиться, чувак. Я Ченле. Марк рассказывал о тебе. — Серьезно, — Донхек кидает взгляд на Марка, с энтузиазмом пожимая руку Ченле. Их вид пробуждает что-то в груди Марка, что-то, чем он не гордится, желание снова стать маленьким эгоистичным ребенком, который не хочет делиться. — Ты его друг с кружка китайской литературы, верно? — Оу, Марк-и, ты действительно говоришь обо мне! В ответ на это Марк закатывает глаза, сфокусировавшись на устранении своих чувств, всех их: собственничества, неловкости, искры надежды при виде Донхека здесь, и самое главное, тупого необъятного желания схватить Донхека за запястье, притянуть ближе и спросить, готов ли он к новому аниме-марафону (предпочтительно прямо сейчас, предпочтительно только вдвоем, предпочтительно на их крохотном диванчике в их крохотной квартирке). Ему это не удается, совсем — причем за такой короткий срок — но он думает, что ему сходит с рук зеленый цвет, окрашивающий его слова, когда он спрашивает Донхека: — А с кем ты здесь? — Я сегодня со своим другом Джено, — Марк вздрагивает на имени. Он смотрит на Ченле, который выглядит так же ошеломленно, как и он сам. — Мне кажется, он пытается устроить двойное свидание. — Джено, в смысле, Джено Ли? Теперь очередь Донхека выглядеть ошеломленно — что, по мнению Марка, является лишь еще одной вещью, которую можно добавить к списку причин, по которым эта ночь уже является одной из книг — книг причин, по которым ему стоит перестать дружить с Ченле, вот и все. И Ченле, мелкий говнюк, даже не отвечает. Он смеется. Он хлопает Марка по спине и радостно смеется, пока Марк чувствует, как краснеет под напором донхековых вопросов, это так смешно, массируя виски, в надежде спрятать красное лицо. — Как я понимаю, я должен был быть твоей парой. Ну, на двойном свидании. — Это так мило, насколько широко могут раскрыться глаза Донхека. Довольно мило, как его губы замирают в несказанном «о». Как глупо, насколько сильно Марк хочет поцеловать его. — Я — Донхек прерывается, услышав, как звонит телефон, его телефон. Он берет трубку, хмурая тень оседает на его лице, и что-то в его голосе вызывает табун мурашек по телу Марка. — Привет? — Пауза. — Я нашел его, да, я скажу тебе, когда ты придешь. — Еще одна пауза. Он демонстративно закатывает глаза, глядя на Ченле. — Да, я уверен, что это он. Мы около стойки, той, что в углу. Давай быстрее. Донхек сбрасывает и переводит свои прекрасные, подведенные глаза на Марка. Его улыбка кажется мягкой, невзирая на неоновые огни. Это будет длинная ночь. /// Как только Марк понимает, что это не будет выглядеть подозрительно, он сразу утягивает Ченле в уборную прояснить некоторые вещи. — Мы что, как девчонки в старшей школе? Я должен тебе держать член, пока ты ссышь? — Ченле уже слегка захмелевший, с красными ушами, и обычно Марк уже был бы наполовину влюблен в него совершенно платоническим образом — пьяненький Ченле — его любимый Ченле — но в этот раз… — Почему ты не сказал мне о том, что друг Джено — Донхек? — Потому что я не знал? Откуда я, по-твоему, должен был знать, что твой Донхек и Донхек Джено — один и тот же человек? — Как много Донхеков ты знаешь? — Парочку, — Ченле лжет, и Марк думает о том, что ему не следовало его жалеть в тот день в библиотеке, и да, возможно он бы испытал большое публичное унижение, но, может быть, валяться в ногах в самом людном месте кампуса то, что нужно Ченле, для обретения здравого смысла. — Эй, ты, кстати, ошибся. — Что? — У тебя определенно есть типаж. — Марк убьёт его. — И ты должен быть благодарен, что у тебя есть друг, который настолько хорошо знает твой типаж, что организовал для тебя двойное свидание с объектом твоих влажных фантазий, не зная, что он объект твоих влажных фантазий. — Его смерть будет долгой и мучительной. — Если ты не собираешься в туалет, то давай вернемся. Джено рассказывал о— Это действительно было двойное свидание. Марк игнорирует Ченле, пока они пробираются сквозь десятки незнакомцев, старающихся перекричать дерьмовую музыку. Боже, Марк очень сильно ненавидит этот бар. Прямо перед тем, как сесть за столик, когда Марк ловит на себе взгляд Донхека, замечает его взлохмаченные волосы и дорогой коктейль в его тонких и изящных руках, Марк раздраженно говорит Ченле, просто чтобы оставить последнее слово за собой: — Проконтролируй, чтобы я больше не оказался у тебя дома, иначе я задушу тебя подушкой, пока ты спишь. — Я тоже тебя люблю! Когда Марк присаживается, Донхек ему улыбается, Ченле что-то неразборчиво говорит Джено, а Марк, что ж, он берет себя в руки. /// Он не знает, как так вышло. У него, должно быть, провал в памяти, необъяснимый, суперультраредкий случай потери кратковременной памяти, потому что он не замечает перехода от Ченле, который раз пересказывающего историю о том, как он дрочил в туалете библиотеки, чтобы снять напряжение после итогового экзамена — историю, которую Марк слышит слишком часто, что у него складывается ощущение, будто он сам там был — к Донхеку, рассказывающему о своей прошлой нелепой влюбленности в Марка. — Чувак, что? — О, Боже, серьезно? Ты не заметил? Это было так очевидно. — Донхек разрывается смехом, а Марк чувствует, будто смотрит на себя со стороны, смотрит на донхековы горящие щеки и на родинку на его шее. — Я буквально бегал за тобой. — Наблюдающие за ними Ченле и Джено издают звуки умиления, но Марк и Донхек не обращают на них внимания, слишком занятые друг другом. — Я думал, что ты просто хочешь быть моим другом. — Голова Марка кажется очень-очень легкой. — Что ж, отчасти да. Но я также просил держаться за руки все время. Прошлый я был такой неудачник, — Донхек всхлипывает, осушив кружку пива за раз. Марк все еще застыл на своем месте, осмысливая слова друга, несмотря на затуманенный алкоголем разум. — Погоди, да ладно. Так ты поэтому хотел держаться за руки? — Восклицает Марк, чувствуя себя глупо, будто ему снова девять, а не двадцать два, и он сексуально неактивен. Донхек, по другую руку, ударяется головой об стол. — Чувак, — Марк издает смешок, и ощущает себя более пьяным, чем должен быть, с нескольких кружек дорогого, пафосного пива. Он копается в своей голове и вспоминает о тех моментах, когда они маленькие держались за руки, иногда спрашивая об этом, иногда нет, и он не может перестать смеяться. — Это так жалко. Ты был таким жалким. — Заткнись. Мне следовало держать рот на замке. Я думал, ты знал. — Каким образом я мог? — Донхек закатывает глаза, хватает Марка за запястье и тянет его в сторону бара. Марк замечает, что в какой-то момент их дискуссии, Ченле и Джено ушли. Его голова кружится, поэтому он спускает руку, чтобы покрепче ухватиться за Донхека, переплетая их пальцы. Каким-то образом, после новости о донхековой прошлой влюбленности, этот жест заставляет его смеяться. Снова. Он тянет их руки, пока Донхек не смотрит на него, и указывает на их переплетенные пальцы, все еще хихикая. Донхек тяжело вздыхает. — Как думаешь, сколько шотов понадобится, чтобы мы забыли то, о чем я рассказал тебе? Марк не знает. Донхек заказывает что-то, но что именно, Марк не слышит, и спустя несколько секунд, он опрокидывает несколько десятков рюмок прямо у него перед носом. Марк пытается их сосчитать, но сдается на третьей и берет свой мятный зеленый шот. — Что ж. Выпьем за то, чтобы мы потеряли сознание. — Говорит Донхек, чокается с Марком и выливает в себя жидкость. Марк следует его примеру. Это тоже не изменилось; его мама раньше говорила, что он спрыгнет с обрыва, если Донхек сделает то же самое. В тот момент, когда алкоголь обжигает его горло, Марк думает, что это не его вина в том, что он слишком доверчивый, а Донхека, мягкость его щек, легкость, делающая его привлекательным. Марк делает то, что умеет лучше всего — пытается прогнать голос своей матери куда-нибудь за пределы своего разума, а одна из его рук ищет футболку Донхека, чтобы ухватиться за нее, будто от этого зависит его жизнь. Таким образом он оказывается на танцполе, все еще хватаясь за донхекову одежду. — Ты довольно неплохо держишься, будучи пьяным, — заявляет Марк, слегка надавливая пальцами на пылающие щеки Донхека. Марк слишком пьян, поэтому он не беспокоится о невнятности своей речи, о румянце на своих щеках, о дрожащих пальцах, которые касаются донхековой кожи. Ранее он усердно пытался сосчитать все веснушки на лице Донхека, однако он едва дошел до трех, когда это стало слишком для его затуманенного разума и мутных глаз. — Это один из способов выразить это, — отвечает Донхек, беря Марка за руку, нежно ее отводя, — А другой — сказать, что ты, Марк Ли, немного несерьезный. Ухмылка. Донхек ухмыляется, перемещая руку Марка себе на бедра, потакая его пьяному желанию прижаться ближе; Донхек так близко, и это так хорошо, что голова Марка идет кругом, не способствуя принятию обдуманных решений. Он прижимается ртом к донхековой шее. Он чувствует мягкую кожу под своими губами, не целуя, пока нет, просто вдыхая запах Донхека, наслаждаясь его легкой дрожью; донхекова кожа удивительно холодная для такого душного помещения. Донхек напрягается от прикосновения, его кожа скользит под марковыми губами, и как только Марк думает о том, что младший готов отступить и забрать у него прохладу своей кожи, а вместе с этим и марково бьющееся сердце, он чувствует руки на своих плечах, Донхек прижимается ближе, еще ближе, позволяя Марку остаться там. Марк охотно позволяет ему скользить руками у него на затылке, вздрагивая от его прохладных пальцев, играющихся с его волосами. Сейчас Марк пьян. Целовать донхекову шею после дней волнения по поводу его влечения к нему сродни опьянению. Марку все также двадцать два. А это означает, что он уже давно прошел тот возраст неловких стояков, первого раза и сеансов поцелуев — было, проходили. Проблема была в том, чтобы не завестись прямо здесь, в этом дерьмовом баре, сжимая донхековы бедра, как отчаянный, пубертатный подросток. Не со всем этим алкоголем, находящимся в его организме. Однако, кажется, его член отважно пытается. И после этого все, как в тумане. Аромат донхекового шампуня, то, как он ловит Марка, когда его ноги заплетаются при выходе из бара, взгляд, которым одаривает их Ченле, когда видит их переплетенные пальцы — и взгляд, который Марк посылает Ченле, когда тот вместе с Джено исчезает в ночи, идя по улице, которая ведет к его апартаментам — смех Донхека, когда Марк жалуется на лифт, закон притяжения и подступающий к горлу ком, и, наконец, спокойствие, которая воцаряется между ними, когда Марк позволяет Донхеку заставить его почистить зубы вместе с ним, несмотря на тошноту, которую это вызывает, взгляды, которыми они обмениваются через забрызганное зеркало в ванной, тепло донхековой кожи, которая прямо здесь касается руки Марка. В эту ночь он лежит на кровати, не смыкая глаз, с кружащейся головой и тошнотой, не дающей нормально заснуть. В его голове нет ничего, кроме изображений этой ночи — Донхек смеется, Донхек притягивает его за талию, Донхек танцует вместе с ним; шея Донхека, когда он опрокидывал яркие шоты, его глаза, когда он прислонился к двери своей спальни, и образ, повторяющийся чаще всего, наполовину выдуманный, наполовину реальный образ девятилетнего Донхека, влюбленного в десятилетнего Марка, и как глупо это, должно быть, было на самом деле. Это, должно быть, грустно. Ребенок, ищущий любовь в их сцепленных руках. Сам по себе. И Марк считал себя экспертом в детском одиночестве, однако в ту ночь, когда он засыпает с мыслями о Донхеке, ему все еще есть чему у него поучиться.