used to be

То напряжение, что ощущал Марк между ними той ночью, испарилось, и он теперь в порядке, серьезно, он может справиться со своей чудовищно-огромной влюбленностью в Донхека и знанием того, какая на вкус его кожа, почти навязчивым а что, если, что, если бы Марк поцеловал его в шею снова, пока они смотрели аниме, сидя на диване, что, если бы он наклонился ближе в ту ночь, что, если— Просто в некоторые дни жить намного легче, чем в остальные. Он не знает, почему думает об этом, пока отмывает кастрюлю от соуса для пасты трехдневной давности, но внезапно Марк чувствует тяжесть на сердце: в квартире слишком тихо без Донхека, и эта звенящая тишина отдается болью в сердце Марка; и он внезапно не двадцатидвухлетний парень, изо всех сил пытающийся держаться на плаву, а снова семилетний мальчик, читающий книжки в своей комнате и слушающий заливистый смех брата и его друзей снизу. Ни для кого не секрет, за исключением, возможно, Донхека, что раньше Марк был одиноким ребенком, пока лучшая подруга его матери не решила последовать ее примеру и поселиться в том же самом городке, что и она, захватив с собой шквал доброты, оптимизма, экстравагантных представлений о мире для такой местности и своих таких же экстравагантных детей. Марк не особо помнит, как старший сын Джиена и он стали друзьями. Кажется, будто его воспоминания перепрыгнули от него, играющего в одиночку, понапрасну упрашивая брата поиграть с ним и с его друзьями, группой дерзких парней, которые старше и круче, чем Марк, к нескончаемому потоку воспоминаний, связанных с тем, чтобы вытащить Донхека и его самого из бездны, шатаясь по их городку в солнечные дни и утаскивая его Нинтендо домой к Донхеку для их многочисленных ночевок в тайне от мамы. Нескончаемый поток воспоминаний, который начинается и заканчивается Донхеком, улыбающимся и оборачивающим свои руки вокруг марковой шеи. Ни для кого не секрет, что Марк был одинок и что он никогда не говорил Донхеку, насколько сильно его появление в жизни старшего ослабило груз на его плечах, груз, который ребенок не должен нести, груз, вес которого удваивался всякий раз, когда мама смотрела на Марка с сожалением в глазах, будто в том, что Марк не мог разобраться, как с кем-то подружиться, была ее вина. Секрет, который Марк бережно хранит, заключается в том, что он бесконечно благодарен Донхеку за то, что тот сделал его счастливым, общительным ребенком, не только для собственного спокойствия, но и для его матери тоже, потому что видеть гнев и разочарование в ее глазах, когда они приходили домой с разорванными и испачканными травой штанами, было в сто раз лучше, чем видеть вину и жалость. Не секрет, что однажды, когда он был предоставлен сам себе, с завистью читая книги о дружбе и приключениях, не способный стереть хмурость с лица его матери, когда она с тревожностью в голосе расспрашивала его о школе, его друзьях (вернее их отсутствии), обо всем, на что Марк, одинокий восьмилетний Марк, по сей день не знает ответа — а потом он катит на велосипеде по самой крутой улице в городе, в погоне за Донхеком в их вечном соревновании кто быстрее, кто сильнее, кто получит оценку лучше, кто заставит другого смеяться громче. Донхек ворвался в его жизнь и перевернул ее с ног на голову, и Марк больше никогда не был одиноким и потерянным. Однако не изменился факт того, что в некоторые дни, хорошие и плохие, не лучшие, но и не ужасные, Марк одинок. И Донхек, который всегда поблизости, улыбающийся и хмурящийся, смеющийся и плачущий, он и тут и там, и Марк не знает, как раньше справлялся с его присутствием, будучи маленьким напуганным ребенком, не знает, как не позволил пламени Донхека поглотить себя. Сейчас он вырос и больше не прячется в тени Донхека, но все, чего он хочет — подойти ближе и расплавиться от тепла его рук, раствориться в столкновении с его бедрами. К тому времени, когда он заканчивает с посудой, к его горлу подкатывает ком, его руки пустые, а голова тяжелая, и Марк до боли в груди хочет оказаться дома. Однако он знает, что дом — это не его комната в его родном городке, с крохотной кроватью и стенами, завешанными постерами с группами, которые он больше не слушает. Он знает, что дом даже не здесь, в этой пародии на квартиру в колледже, с серыми занавесками и уродливой плиткой и такой, такой безжизненной. Заботиться о себе временами кажется неуместным. Он не беспокоится о том, чтобы вытереть руки. Когда Донхек возвращается домой, Марк спит на диване. Он не слышит, как открывается входная дверь, не слышит, как Донхек зовет его, не чувствует руку, убирающую волосы с его лица. Когда он просыпается, то обнаруживает перед собой пачку шоколадного печенья на столе, со слащавой запиской, написанной фиолетовыми чернилами, 'от лучшего соседа во всей вселенной P.S. впредь никогда не оставляй свет включенным, когда ложишься спать, иначе я задушу тебя'. На другой стороне листка Донхек нарисовал то, как он душит Марка, или, по крайней мере, Марку так показалось. Фигурки из палочек не достаточно красноречивы. Таким образом, его былое одиночество забыто. Уже поздно ночью, перед тем, как лечь спать, Марк клеит бумажку в свой дневник, чувствуя себя тем самым подростком, которым был раньше, той версией самого себя, которая живет только внутри него. /// — Ты выглядишь нервным в последнее время, — говорит Донхек, останавливая ручку на странице — он снова вернулся к рукописным заметкам благодаря их спору с Ченле, в котором он проиграл. Марку иногда почти завидно от того, насколько хорошо они сдружились, как легко Донхек врывается в жизнь незнакомцев и чувствует себя как дома; завидует Донхеку и Ченле, их тупым спорам с низкими ставками, тому, как они сблизились, узнав, что у них есть совместный урок утром по вторникам, завидует тому, как им легко заводить новых друзей, не беспокоясь о том, чтобы расстаться со старыми. Марк почти ревнует, почти завидует, потому что тогда Донхек напишет ему глупую записку той ночью, когда найдет его на диване без сознания, Ченле напишет ему в два часа ночи с предложением купить закусок и затусить в ближайшем ночном супермаркете, и Марк заставит принять одинокого ребенка внутри себя, видящего только приведений среди людей — и как же это нечестно, когда Донхек прямо здесь, со своей теплой кожей и подрагивающими пальцами, и ритмом, что он отстукивает пальцами по столу, только немного медленнее, чем сердцебиение Марка. — С этим не всегда просто справиться, понимаешь? В его руке оказалась прядь его волос, прежде чем он понял, что тянет за нее. Донхек в другой части комнаты тяжело вздыхает перед тем, как встать. Марк мельком паникует, решив, будто Донхек идет прямо к нему, но на деле же он проходит мимо Марка и наливает себе стакан воды. То, как двигается его горло, то, как он наклоняет голову назад, чтобы выпить содержимое до дна, то, как он закрывает глаза, когда пьет, и постоянно теряет бдительность рядом с Марком, оставляя его бороться с желанием проглотить его целиком. Марк думает, что это также можно отнести к ряду причин, почему он слегка взвинченный последние несколько дней. Наконец, вручая ему в руки пустой стакан, когда Марк уже не ждал ничего услышать, Донхек отвечает: — Да, я понимаю. И Марк знает, что это действительно так. В конце концов, он, вероятно, подслушал, как их мамы тоже беспокоились о деньгах, услышав половину разговора, о котором Марк мог только догадываться. Он оценивает состояние Донхека. За весь день работы он весь перепачкался и, очевидно, устал. Марк считает, что Донхек всегда был самым сильным из них двоих, и самым храбрым тоже, всегда желающим сражаться, в то время, когда Марк был готов сдаться. Донхек был тем, кто бесконечно спорил с их матерями раньше, маленький шестилетний, восьмилетний, одиннадцатилетний, уже настолько уверенный в себе и готовый договориться с родителями насчет того, чтобы они провели больше времени вместе, взяли больше сладостей, получили больше свободы. Пока Донхек выглядит менее уверенным в себе, Марк замечает тот самый огонек в его глазах, того самого ребенка, готового бороться за то, чего желает его сердце. Марк, даже сейчас, так ревнует Донхека. Он так хочет его поцеловать, ощутить вкус борьбы на языке, разделить удовольствие и тяготы. Честно, он не посмеет. Он знает, что должен спросить, наконец, в более подходящее время, когда он не будет зациклен на своем внутреннем ребенке — он знает, что должен спросить, когда я могу поцеловать тебя, и ты не против, если я скажу, что хочу тебя постоянно. Вместо этого он спрашивает: — Как ты справляешься с этим? — Никак. Обычно я просто ложусь спать, — Донхек пожимает плечами, такой беззаботный, такой красивый даже с горящими щеками и все еще привлекательный, несмотря на запах жареной еды, которым пропиталась его одежда. Он уверен, что донхекова кожа пахнет абсолютно так же, но Марк все еще хочет зарыться в нее лицом и вылезти только тогда, когда его голова перестанет болеть. Что он и делает, притягивая Донхека за плечо, пока они не оказываются лицом к лицу, младший удивленно взвизгивает, когда оказывается слишком близко к Марку, чтобы он прислонился щекой к его волосам и вдохнул, выискивая собственный запах Донхека, смешанный с неприятным и жирным запахом ресторана. Это то, что Марк позволяет себе хотеть, настолько сильно, насколько Донхек позволяет ему, его рука слепо тянется к щеке Марка и останавливается на его подбородке, мягко касаясь большим пальцем легкой щетины. Это странно, они никогда не были так близки в детстве. Будучи ребенком, Марк мог посчитать на пальцах одной руки разы, когда они держались за руки (что происходило только после того, как Донхек его умолял). Будучи взрослым, Марк чувствует, как каждое касание Донхека обжигает его разум и кожу. /// Это глупый спор. Глупый спор, к тому же — они всегда там, где дело касается Донхека и Ченле. — Я могу гарантировать, он думает, что я хочу ему отсосать. — Просто коснувшись его плеча? — Марк хмыкает. Они снова в том модном баре просто потому, что Донхек и Джено не пошли бы куда-то еще, а Марк и Ченле слишком влюблены, чтобы беспокоиться об этом. Вокруг него у всех его друзей слегка стеклянные глаза, они встревают в разговор и встают на чью-то сторону — что, если быть более точным, значит принять сторону Донхека. Марк думает, что, порой, это тяжело, быть единственным здравомыслящим в компании. — Это ни за что не сработает. — Нет, на самом деле, это гениально, — Ченле встревает, не поднимая головы с плеча Джено, — Ты сделаешь это, когда пойдешь нам за добавкой. Донхек скалит зубы и отбивает ему «пять», стреляя в Марка взглядом, который слишком самодовольный, чтобы быть еще каким-то, кроме раздражающего. Он и Ченле удивительно хорошо ладят для людей, имеющих такие требовательные характеры — Марк полагает, что это связано с тем, что Донхек — человек, ищущий себе проблемы, а Ченле — худший помощник из всех, что он когда-либо встречал. — Ты не думаешь, что это слегка жестоко, играть с ним вот так? Они все уставились на Джено, за исключением все еще приклеенного к его плечу Ченле. Они какие-то отвратительно миленькие вместе. Однако Марк счастлив за них. — Детка, Донхек не разобьет ему сердце. Он, наверное, просто растеряется, когда ему откажут. Или, в худшем случае, будет разочарован. Но он будет жить. — Если он только попробует. — Донхек и Ченле закатывают глаза в унисон. Джено лишь сочувствующе улыбается. — Когда он попробует, — настаивает Ченле. — Я все еще считаю, что это плохая затея. — Ты слишком хороший, к твоему счастью, — жалуется Донхек, — зануда. — Хорошо, давайте проголосуем. Кто против того, чтобы Донхек соблазнил того парня? — Джено поднимает руку, хмуро смотря на них. Марк изо всех сил старается не смотреть ему в глаза. Джено имеет тот тип взгляда, который может превратить дьявола в ангела — проверено на Ченле — и Марк действительно хочет доказать им, что нет, невозможно заставить думать парня, что ты хочешь с ним трахнуться, только прикоснувшись к его плечу на меньше, чем две секунды. — Кто за? — за исключением Джено, все подняли руки. Ченле хлопает в ладоши, и его лицо расплывается в огромной ухмылке. — Отлично! Это все решает. Прости, детка, — он говорит, и наконец поднимает свою голову, чтобы поцеловать Джено в щеку. — Ты же знаешь, что Джено весьма не глуп, чтобы понимать, когда ты с ним разговариваешь, без необходимости каждый раз говорить «детка», верно? — О, детка, гляди, Марк-и завидует. Это происходит из-за глупого спора, который Марк продул, номер какого-то незнакомца записан в телефоне Донхека, и донхекова рука ищет его руку, когда они двигаются к дому, пошатываясь и трезвея с каждой улицей, ведущей к их квартире. — Ты бы мог заполучить телефон любого парня, — заявляет Марк за три улицы от дома, потому что он все еще немного пьян и слишком глуп, к своему счастью. И потому что часть его хочет извлечь выгоду из того, что осталось от его пьяной честности, чтобы сказать Донхеку, что он в разы лучше, чем какой-то левый парень в случайном, слишком дорогом баре. Это заставляет Донхека рассмеяться. — Я говорил, чувак, все дело в мимолетных прикосновениях. Смотри, — он хватает Марка за плечо с большей силой, чем необходимо, и тут же его отпускает. Возможно, он все еще пьян. До дома осталось две улицы. — Разве ты не умираешь от желания трахнуть меня прямо сейчас? Возможно, это наименее сексуальная попытка флирта, которую Марк когда-либо видел. Ничто не сравнится с мастерством Донхека ранее в баре. И все же— — Я… — Блять. Марк слишком пьян для этого. — Да. Однозначно. — Марк не может врать, будучи выпившим. Конечно, Донхек знает об этом, и Марк может позволить себе немного честности так, чтобы он этого не заметил. — Видишь? — Донхек смеется, делает это снова, в этот раз намного изящнее, его пальцы оборачиваются вокруг марковой шеи и остаются там. — Сейчас ты хочешь меня как минимум дважды. — Одна улица до дома. — Ты издеваешься надо мной, — Марк пытается сказать, когда они приближаются к зданию, где находится их квартира, слишком хорошо осознавая, как горит его затылок под теплом донхековых рук, горящий желанием почувствовать больше, ощутить эти пальцы ниже, пробирающиеся под футболку или за нее, схватиться за его волосы и притянуть ближе. — Отлично. Милые мальчики должны страдать. — Ты считаешь, что я милый? — Марк спрашивает, когда они оказываются в лифте, ловя свое отражение в зеркальной стене и — давайте просто скажем, что у него были дни получше. Дни, когда на голове не было черти что, и его лоб не был весь блестящим от пота, и его щеки не были до безобразия красные. — Самый милый, — заверяет Донхек, и Марку становится жаль, что он не слишком трезв для этого. Как бы то ни было, он хватается за пандус на стене, запирая Донхека в клетку. Двери закрываются, и лифт приходит в движение. — Ты пьян, — Марк говорит, наконец, потому что Донхек не перестанет смотреть на него из-под прикрытых глаз, и освещение не слишком приятное, и он не достаточно трезв для этого. — Ты тоже. — Донхек наклоняется, близко, ближе, пока его губы скользят по щеке Марка, прямо к уголку его губ. Марк никого так сильно не хотел за всю свою жизнь. Двери лифта открываются, заставляя их обоих вздрогнуть. Марк не помнит, чтобы поездка когда-либо была настолько короткой. Донхек отстраняется, и Марк чувствует, будто находится во сне. Он позволяет себе втянуться в рутину — снять обувь вместе с Донхеком, избавиться от верхней одежды вместе с Донхеком, выпить стакан воды вместе с Донхеком, почистить зубы вместе с Донхеком, пожелать спокойной ночи Донхеку, и только когда он обнаруживает себя в кровати, выключив свет, с более ясной головой и ушедшей тошнотой, смог ли он избавиться от этого. Сейчас не совсем утро, когда он стучит в донхекову дверь, немного меньше, чем через час после того, как они разошлись по комнатам. Марк почти не слышит Донхека, призывающего его зайти, из-за шума своего сердца, бьющегося у него в груди, почти спотыкается о лежащие на полу джинсы, когда пробирается к донхековой кровати, и тот смеется над ним, испуская небольшой усталый смешок, показывающий Марку, что он тоже не смог заснуть. Донхек садится на кровати, чтобы освободить ему место. Марк думает, будто у него не было выбора при переезде в эту квартиру, у него не было выбора в том, чтобы податься вперед, ведя руки Донхека к своему подбородку и целуя его, вместе с изгибами его щек, линиями шеи, целуя его и исследуя что-то новое о своем старом друге, например, то, что ему нравится, когда немного грубо, он стонет, когда Марк закусывает его нижнюю губу, подаваясь вперед бедрами, когда Марк дрочит ему с неистовством, и цепляется за его волосы, когда кончает, его кожа была красивой и пылающей повсюду. /// — Как вы с Донхеком поживаете? Надеюсь, вы друг с другом ладите? — Да, мам. У нас все отлично. /// — Ты — опасность, — Марк судорожно вздыхает, его разум затуманен, а кровь кипит, руки полностью в донхековых волосах, — самая худшая. — Разве? — Донхек откидывается назад, чтобы лучше рассмотреть Марка. Прямо так, возвышаясь над ним, ноги по обе стороны от бедер Марка, зрачки расширены, губы распухли, и волосы взлохмачены, это было лучшее, что он когда-либо видел в глазах Марка. — К слову, я так добр к тебе, — он добавляет шепотом, ведя рукой вниз по торсу Марка. Его ногти достаточно длинные, чтобы оставить едва заметные дорожки на коже Марка, едва заметную красную дорожку, расцветающую прямо в центре его груди, и Марку бы не понравилось, будь это кто-то другой, но Донхек выглядит так соблазнительно, словно он точно знает, чего и как именно он хочет от Марка, что последний вообще не может заставить себя думать. Он чувствует мандраж по всему телу, по коже бегут мурашки от донхекового взгляда, от его пальцев, от его сводящего с ума тепла и от обнадеживающего веса его бедер поверх марковых. — Я думаю, мне нравилось больше, когда мы избегали друг друга, — ему удается сказать, закрывая глаза, чтобы ему не пришлось наблюдать абсолютно греховное зрелище — нежные руки Донхека на его твердом члене, донхековы прикрытые глаза, донхековы взлохмаченные волосы, прилипающие к вискам, донхеково тело напротив него, Донхек во всей своей красе, Донхек возбужден из-за него. — Ты же не это имеешь в виду, — Донхек поет в ответ, его голос слегка снисходительный и такой, такой горячий, такой горячий, что прожигает маркову кожу и забирает то немногое здравомыслие, что у него осталось, и Марк чувствует, как его терпение иссякает, пока единственное, о чем он может думать — это Донхек, в нем или на нем — как угодно, он не привередлив. — Возможно, я буду, если ты продолжишь—погоди— В течение двух секунд Донхек скользнул вниз между ног Марка, решительно разводя их шире, чтобы было удобнее, эффективно пресекая любое раздражительное замечание, которое Марк готов был сделать. Его руки покоятся на бедрах Марка, большими пальцами рисуя соответствующие узоры там, где его кожа наиболее чувствительна. — Я же сказал тебе, что я веду себя хорошо, — напоминает Донхек, и несмотря на то, что Марк сказал ранее, самый красивый Донхек, которого он когда-либо видел, прямо здесь, на коленях между ног Марка, смыкающий свои блестящие губы вокруг головки его члена. Он не торопится сводить Марка с ума, дразня и облизывая вокруг ствола, оставляя невесомые касания, заставляя Марка задыхаться от нехватки воздуха в легких и хвататься за помятую простынь в отчаянной попытке не кончить Донхеку в рот. — Хек, пожалуйста, — он умоляет. Он бездумно опускает руку на щеку Донхека, что оказывается чертовски отличной идеей, поскольку Донхек ластится к его прикосновениям, а Марк получает внетелесный опыт, восхищаясь тем, как его рука баюкает лицо Донхека, как Донхек может выглядеть одновременно невинным и грешным, забирая остатки здравомыслия Марка, даже не осознавая этого. Он проводит пальцем под донхековыми глазами, раз, два, пока тот не поднимает на него свой взгляд, и, наконец, Донхек берет кончик члена Марка на свой язык, весь сияющий и влажный от слюны, и заглатывает его. Марк не может оторвать глаз от него, от его губ и от того, как они выглядят, аппетитно-пухлые и красные, сжимающиеся вокруг Марка. Он не может не протянуть руку, чтобы коснуться их, мозг не работает должным образом из-за того, что все его тело горит, позволяя инстинктам взять верх над ним — ему нужно прикоснуться, почувствовать, убедиться, что это все наяву. Донхекова нижняя губа ощущается такой же влажной, как и выглядит, и когда Марк убирает большой палец, образуется ниточка слюны, соединяющая их вместе, Донхек отрывается от члена Марка, чтобы угнаться за его пальцами. Засос на донхековой шее уже почти не заметен во мраке его комнаты, яркий экран монитора освещает их кожу синим, Марк не может удержаться, чтобы не прижать пальцы именно к тому месту, где, как он помнит, они были, ища доказательства на кончиках своих пальцев. Это легко. То, чем они занимаются. Марк не думает, что они смогут дружить как прежде после той ночи, после той ночи спора, после той ночи, когда Донхек сжимал его плечи, пока Марк доводил его до исступления. И Донхек, кажется, думает так же — вместо того, чтобы вернуться к неловким разговорам и разделению квартиры, Донхек приходит к нему следующей ночью, со все еще влажными волосами и кожей, пахнущей лавандовым мылом, и Марк никогда не был так благодарен недосказанностям. /// Засосы — они начались как шутка. Ченле может думать все, что угодно — это началось невинно (ну, настолько невинно, насколько засасывание шеи друга может быть). Шутка, заставившая сердце Марка неприятно прижаться к грудной клетке, но, тем не менее, шутка. Игра в нападение и возмездие — и он не мог позволить Донхеку выиграть. Это Донхек зажимает его между кухонным столом и собой, Марк извлекает пользу из донхековой преданности Овервотч; это глупая борьба, которая очень беспокоит Ченле. — Я тебе говорю, это ненормальное поведение для друзей с привилегиями, — говорит Ченле. Он даже не заботится о том, чтобы скрыть свой протяжный мученический вздох разочарования, когда Марк показывает ему еще один синяк прямо под челюстью. — Послушай, у нас с Донхеком все хорошо. — Я и не говорю, что нет, — тон Ченле свидетельствует о том, что он думает иначе. Марк выпивает свою чашку кофе залпом. Горько. — К слову, тебе, возможно, следует поговорить об этом. С ним. — У нас просто был секс, типа, несколько раз. Я не хочу спугнуть его. — Охарактеризуй эти несколько раз. Проблема в наличии друзей, как Марк обнаружил, что иногда они знают тебя слишком хорошо. — Я не буду этого делать. — Марк. Дело в том, что Ченле не позволяет, чтобы Марку все сходило с рук. Что замечательно, когда ему нужен кто-то, кто проконтролирует его выполнение важных дел, к примеру, подготовку к выпускным экзаменам. Марк убежден, что он бы вылетел из университета в первый же год, если бы не встретил этого эксцентричного паренька, который являлся на обязательный урок китайской литературы каждую неделю в худи Луи Виттон и смотрел НБА матчи, вместо участия в уроке (что закончилось тем, что им двоим поручили проект, который они еле-еле защитили, проявляя больший интерес к обсуждению результатов в НБА, нежели к изучению тайн древней китайской литературы). Но когда это касается его личных любовных дел — читать как катастроф — Марк бы предпочел чуть больше снисходительности. — У нас был секс несколько раз, и потому что мы видели друг друга голыми, мы стали немного более ласковыми, чем до этого — это не проблема. — До начала урока осталось пятнадцать минут, а Ченле все еще не прикоснулся к своему кофе. Они, вероятно, снова опоздают. Ченле патологически опаздывает везде. То, что Марку нравится в нем — его беззаботность. Они схожи с Донхеком в этом плане. Он идет выкидывать свой пластиковый стаканчик из-под кофе в ближайшую мусорку, стараясь не думать о том, почему его притягивает к одному и тому же типу людей — громких, беспечных и таких щедрых на заботу. Это его наполовину успешная попытка закончить разговор. Когда он возвращается, Ченле встревает, прежде чем он успевает его остановить: — Слушай, я больше не буду напрягать тебя с чем-то подобным, но, мне кажется, отношения более приятные, когда каждый честен в своих предпочтениях. У Джено с Ченле все отлично. Благодаря им все кажется таким простым, их спокойная манера заботиться друг о друге, улыбки, которые излучает Ченле, когда читает сообщения, скрытые от глаз Марка, легкость, с которой Джено вписывается в жизнь Ченле, как будто так и должно быть, просто. Марк не завидует. Его друг счастлив, и это не имеет ничего общего с ним и его трудностями в формировании отношений, у которых есть имена и границы. — Тебе легко говорить. Джено сделал все за тебя. Десять минут до урока. Ченле наконец начинает пить свой кофе. Гримаса, которую он корчит после первого глотка, дает понять Марку, что напиток, должно быть, остыл. Так ему и надо. — Это потому, что он — безнадежный романтик. И я уверен, что он чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы сделать это, потому что, в отличие от тебя, Марк Ли, я никогда не скрывал, что он мне нравится. — Я это не скрываю, я просто… — Марк не позволяет сомнительному взгляду Ченле обрушиться на него, — Я просто, я пока не хочу, чтобы он об этом знал. — Черт. Из-за отсутствия станчика кофе в руках, Марк тянет их ко рту, покусывая кончики указательных пальцев. — Ты собираешь рассказать ему об этом когда-нибудь? — Возможно? Ченле смотрит на него поверх края своей чашки, допивая свой горький кофе. После недолгого молчания он вздыхает, точно так же, как он вздохнул, когда увидел засос Марка — тот, который и стал причиной этого разговора. Марк задумывается о том, чтобы потратиться на несколько водолазок, если, конечно, они спасут его от этих разговоров об отношениях, заставляющих его чувствовать себя глупо. Он делает мысленную пометку узнать цены на водолазки этим вечером. — Что ж, — Ченле затихает, — с меня хватит. Разговор заканчивается там. В любом случае, им нужно идти на урок. /// На часах только одиннадцать утра, когда Марк возвращается в свою спальню, но он уже измучен — серьезно, к черту уроки в восемь утра. К черту. И к черту обязательную посещаемость, если уж на то пошло. — Что ты делаешь в моей комнате? Марк плюхается на кровать, не дожидаясь ответа от Донхека, стараясь не упасть на его руку, чтобы не сломать ему кость или две. — Твоя кровать удобнее. И мне нравится вид из твоего окна больше, — Донхек пожимает плечами, листая ленту новостей. Его лицо все еще слегка заспанное, будто он только что проснулся, что, вероятно, так и есть. Счастливый мерзавец. Наихудшее то, что он выглядит очень уютно. Как теплое объятие, как свежие простыни. Зрелище, лишающее Марка возможности сражаться. Он лишь надеется, что это не видно по его лицу, когда Донхек трет пальцами глаза, и его предательское сердце пропускает удар в восхищении. — И прошлой ночью ты не жаловался. К черту. Марк определенно хочет подраться с ним. Он слепо машет рукой в направлении Донхека и торжествующе улыбается, когда попадает во что-то, по ощущениям похожее на плечо. — Да, парни редко жалуются, когда им отсасывают. — Говори за себя. Ты не представляешь на какое количество жалоб я способен, будь то минет или нет. — Я ненавижу тебя. — Ты такой романтичный, — Донхек лучезарно улыбается, — Я знал, что ты мне нравишься не просто так. — Он двигается на постели, притягивая Марка ближе и переплетая их ноги вместе. Его руки чувствуют тепло на спине Марка, и все его тело все равно теплое, все еще не пробудившееся после сна. Донхек начинает медленно двигать бедрами, соблазняя, и Марк чувствует волну жара, разливающуюся по его телу, он чувствует, как теряет концентрацию и начинает размышлять, но затем— Зевок. Донхек жалуется на дыхание Марка, и вот он оказывается втянут в игру в перетягивание каната за то, кому достанется одеяло — марково одеяло и маркова кровать — любая мысль, чтобы его член намок. И он не жалуется, когда они устраиваются на кровати: Донхек забирается ему на спину и соединяет их ноги вместе, чтобы одеяло крепко обнимало их двоих. И, что ж, засыпать, когда приближается полдень, игнорируя все обязанности и слушая, как Донхек жалуется на своих дерьмовых коллег… Это тоже приятно.