used to be

— Да что ты мне заливаешь, — говорит Донхек. Он лежит на хорошей стороне дивана, толкая бедро Марка голой ногой. Его кожа продолжает менять цвет от мягкого света, испускаемого экраном телевизора. Марк думает, что младшему больше всего идет фиолетовый. — Джонни Со никогда бы не поцеловал неудачника вроде тебя. — Эй, — Марк протестует, хватая Донхека за щиколотки, убирая их с себя. Тот же незамедлительно возвращает их обратно с самой фальшивой улыбкой, которую он только смог изобразить. — То, что ты был неудачником, не означает… — Донхекова улыбка становится шире. Марк закатывает глаза. — Хорошо, возможно, я тоже был неудачником, но я клянусь, мы целовались. — С языком и все такое? — С языком и все такое. — На самом деле, это преуменьшение. Джонни был похож на первого парня Марка всем, кроме имени, со всеми ожидаемыми первыми разами. Марк мог бы с уверенностью сказать, что весь последний год школы провел в комнате Джонни. Тем не менее, сравнительно скромное признание заставляет Донхека возобновить свою атаку ногами, в этот раз он целится Марку в лицо. — Я не могу в это поверить. Жизнь такая несправедливая. — Донхек жалобно скулит. Марк не успевает поймать его правую лодыжку и получает удар ногой в щеку. Он не хочет задумываться о том, почему он находит эти действия очаровательными, а не отталкивающими. — Ты целовал моего краша из восьмого класса. Поговорим о том, что значит быть братаном. Марк не указывает на то, что уже давно утратил свой статус братана. В последний раз раздумывая над этим, он был почти уверен, что отсасывать другу — далеко не братское занятие. Он также не упоминает то, что тогда Донхек переехал и не выходил с ним на связь в течение пяти лет, и на то, что он вообще не знал о его влюбленности в Джонни, и это не обязывало его нести ответственность за разрушение братского договора. Вместо этого он изо всех сил старается скрыть дурацкое разочарование в своем голосе, пока донхекова нога все еще находится напротив его щеки, искажая слова. — Я думал, что я был твоим крашем в восьмом классе. Донхек закатывает глаза. Марк подавляет желание пощекотать его ногу в отместку — он бы не упустил из вида то, что Донхек зажал ему рот ногой, чтобы отомстить за себя, и Марк мог бы решить, что донхекова нога на его щеке — презабавнейшее явление, но донхекова нога на его губах — это уже другая история. — Мои краши менялись каждый месяц. Ты не был особенным, Марк Ли. Донхек сразу же отводит взгляд, избегая глаз Марка, и ощущает, как легкий румянец касается его ушей. Это так мило, что Донхек считает Марка достаточно глупым для того, чтобы распознать такую очевидную ложь, но это чертовски волнующе — иметь возможность хоть раз поставить Донхека на место. — Серьезно? Тогда со сколькими из них ты держался за руки? — Это его очередь натягивать фальшивую, слащавую улыбочку, протягивая правую руку и хлопая ресницами, чтобы Донхек увидел. Разве не так гласит идиома: «благодари Бога за маленькие победы»? Донхек прячет лицо в ладонях, чтобы заглушить крик, и Марк бы поцеловал его, если бы его не пугал тот факт, что в этот он мог получить по лицу по-настоящему. Однако, система безопасности, бьющая тревогу в его голове, не останавливает его от этого. Это немного глупо, насколько сильно он хочет, серьезно. — Заткнись, — отвечает Донхек, и Марк знает, что это его способ спрятать смущение. Большой палец донхековой ноги все еще на щеке Марка по какой-то причине, и сейчас он скользит опасно близко к его рту. В отместку, чтобы избавиться от донхековой ноги, Марк тянется вниз и кусает его за лодыжку. Донхек вскрикивает, но вместо того, чтобы отступить, опускает ногу на колено Марка снова. Настоящий кошмар настойчивости. — Просто чтобы ты знал, у меня был небольшой, почти что крошечный краш на тебя, но он ни за что не сравнится с крашем на Джонни. Донхекова кожа снова сияет фиолетовым, а его ноги на марковых коленях холодные, и это становится квинтэссенцией каждой второй ночи. Так или иначе, даже если слова Донхека правдивы — в чем Марк сомневается; ему просто нужно было убедиться, что Донхек никогда не просил Джонни держаться за руки — трудно найти причину, почему они должны иметь значение. Марк думает о поцелуях с Джонни, о брекетах, которые он тогда носил, о липких руках, о плакатах с какими-то группами в комнате Джонни, и пытается поместить Донхека в свои воспоминания. Пытается представить его на своем месте, на коленях Джонни. У него не выходит; все не то, воспоминания о том, как выглядел Джонни тогда, смешались с нынешним Донхеком, выросшим. — Мне кажется, из вас с Джонни вышла бы горячая парочка, — выпаливает наконец Марк, массажируя донхековы упрямые ноги. (Марк пытался скинуть их с себя бесчисленное количество раз, но Донхек, к сожалению, самый раздражающий человек, которого Марк когда-либо встречал. И не помогает даже то, что Марк мог быть немного слишком снисходителен, к своему счастью.) Вместо ответа Донхек смотрит на него с пустым выражением лица. Марк надавливает большим пальцем на его ступню сильнее, чтобы добиться ответной реакции, но единственное, что он получает — почти больной удар по ребрам. Признаться, он это заслужил. Тишина затягивается на несколько мучительных секунд, пока у Марка не остается другого выбора, кроме как заговорить снова, торопливо, болезненно осознавая, как румянец заливает его щеки. — Я имею в виду, объективно, вы оба секси. И мне нравитесь вы оба— — Ты пиздецки странный, — Донхек его обрывает. — Перестань представлять, как я занимаюсь сексом с Джонни. — Я не— — Чувак, ты краснеешь. — Нет! Марк пытается уйти от разговора, не в силах спрятать румянец, подкрадывающийся к его щекам. Он пытается, но проваливается снова. Он в очередной раз безуспешно пытается убрать с себя ноги Донхека и заканчивает тем, что после короткого, недостойного сражения, которое войдет в историю, как самый худший бой Марка против Донхека когда-либо. Марк, придавленный весом Донхека, лежащий спиной на плохой стороне дивана — той, что справа, той, которая чуть менее удобна, достаточно для того, чтобы они постоянно сражались за то, чтобы заставить другого сесть на него, просто ради того, чтобы занять лучшее место, и ткнуть им в лицо другого. — Слезь с меня, — недовольно бурчит Марк, толкая донхековы бедра, чтобы тот потерял равновесие. По крайней мере, это то, чего бы он добился, если бы постарался чуть усерднее. Он просто делает вид, что толкает, серьезно. И вот так они работают лучше всего, дерясь все время с одинаковыми бесячими ухмылками на лицах и делая вид, будто одерживают верх — вот что движет ими в этой постоянной борьбе, притворяясь, что для Донхека дело не в том, как ощущается щетина Марка на его шее, когда они борются на диване, что для Марка это не имеет ничего общего с тем, чтобы постоянно держать ноги Донхека вокруг себя. — Только если хорошо попросишь. — Ни за что. Донхек наклоняется, и Марк встречает его невинным поцелуем. У него едва находится время, чтобы беситься насчет проявления нежности, пока Донхек улыбается прямо ему в губы, тянется рукой к линии челюсти и оставляет ее там, не углубляя поцелуй, но и не отстраняясь, отвечая на марковы нежные поцелуи небольшими вздохами удовольствия. Именно Донхек ведет их к кровати Марка — по какой-то причине, Донхек всегда выступает инициатором чего-либо, и это что-либо все время заканчивается в марковой кровати, и Марк бы пожаловался на Донхека, который извлекает пользу из его возбуждения, оставляя собственную постель чистой, но, к сожалению, он страдает от тяжелого случая пост-оргазменной амнезии в паре с тягой к красивым мальчикам, которые вжимают его в матрац и берут от него все что хотят. Это беспорядочно и так, так хорошо. Донхек пытается нести Марка целых три секунды, пока его руки не сдаются, и это только марковы сверхчеловеческие рефлексы — слова Ченле, не его, ему разрешено хвастаться этим — это спасает его от сотрясения мозга. Они все еще находят тупые вещи, с которых можно посмеяться, и это должно быть несексуально, но Донхек как-то умудряется быть сексуальным и бесячим дерьмом в одно и то же время, и серьезно, Марк не такой злой, каким выглядит, когда Донхек смеется с его чей-то член входит в меня лица — и какая у него должна быть причина, когда, проявив немного терпения и сделав несколько отточенных движений, чтобы он мог посмеяться с донхекова я кончаю лица? Это где-то между смехом и ошеломляющим разум удовольствием, где-то во вкусе донхековой солоноватой кожи, в изгибе его верхней губы. Донхек переплетает их пальцы вместе, закрывает глаза, чтобы поцеловать Марка в щеку, его движения медленные и сводящие с ума — это где-то среди стонов и затрудненного дыхания, что-то, что крепко тянет сознание Марка. Как будто он ждал откровения, сам того не зная, и когда оно приходит, ничего не останавливается; ему нравится Донхек. Ему нравится не только Донхек, шум и предрасположенность к выбору дурацких драк и вонючие ноги в том числе — у него такое чувство, что, да, может быть, есть шанс, что Донхек тоже это чувствует. Это определенно ощущается так, когда они лежат в постели Марка, грязные простыни и потные лица, выясняющие, кто должен сходить за полотенцами и принести воды. (К слову, это Донхек — Марк явно находился под впечатлением, что до сих пор в этих сексуальных отношениях, которые они начали, тот, кого трахают, получает последующий уход, и он подозревает, что Донхек отказывается делать это сейчас только ради спора — определенная предрасположенность к глупым дракам, снова. И да, хорошо. Возможно, у него предрасположенность к глупым мальчикам. Просто может быть.) /// Требуется несколько недель и несколько дней, чтобы зафиксировать это — это чувство, то, о чем они не говорят, поцелуи, которые становятся все проще и проще, даже когда они не находятся в кроватях друг друга, то, как их жизни переплелись друг с другом. Марк даже не осознает, что ждет чего-то — чего-то — пока это не случается. Донхек не умеет держать обещания. Однажды, когда им было по десять и девять лет соответственно, Марк и Донхек заключили договор на крови, настоящий, с порезами на руках, чтобы смешать кровь и все такое, и поклялись, что не будут есть до тех пор, пока одна из их матерей — или обе — не согласится взять щенка. Следующим утром в школе Марк появился с пустым желудком и выговором от мамы за несъеденный ужин. Донхек появился со сладким клубничным хлебом и без тени сожаления на лице. Поэтому, да, Марк на собственном горьком опыте убедился, что Донхеку нельзя доверять. Вот почему ему некого винить за его нынешнее местонахождение — он производит, вероятно, самое жалкое первое впечатление, которое когда-либо видел мир. (Если бы Марку пришлось выбрать один минус этих отношений слэш не-совсем-отношений с Донхеком, то это, возможно, был бы факт того, что Донхек все решил самостоятельно, и теперь стучаться было бессмысленным действием в их квартире (или, может, то, что он больше не возится с посудой, потому знает, что Марк слишком сражен, чтобы что-то возразить. Или то, что он продолжает таскать маркову одежду без спроса. Или то, что–) — Ты свободен сегодня вечером? — Донхек вторгается в его комнату девятый раз на дню. Марку следовало бы уже привыкнуть, но он все еще подпрыгивает на кровати. Его телефон выскользает из рук и практически падает на пол — спасибо боже за быстрые рефлексы. — Смотря для чего. — Он смотрит, как Донхек забирается на его кровать, и любая жалоба на масляный запах донхековой одежды — любезность внезапной дневной смены — умирает на языке Марка, когда донхекова рука ложится на его талию, притягивая ближе. — Ночь караоке у Ренджуна. Он хочет увидеться с тобой. Марк не может дождаться того дня, когда у него выработается иммунитет на красивых мальчиков. Конечно, с повторяющимися донхековыми появлениями плюс контактом кожи к коже, когда-нибудь он сможет преодолеть это. Как бы то ни было, однако, ему интересно, делает ли Донхек это целенаправленно, или это настолько очевидно, что уши Марка загораются красным. — Я не иду. Я не в настроении позориться перед твоими друзьями. — Ну же, я обещаю, тебе не придется петь. — Это ты сейчас так говоришь, но я знаю, что потом ты будешь заставлять меня, а я буду не в силах сказать нет. — Клянусь, не буду. — На мизинчике? Донхек сцепляет их мизинцы вместе, широко улыбаясь. Вот так, несмотря на грязные волосы, запах его одежды и мешки под глазами, Донхек выглядит как тот, кому Марк хочет потакать. Донхек не целует его после обещания, однако он позволяет Марку выговориться насчет по-настоящему несправедливой оценки, которую он получил на своем последнем экзамене по анализу литературы, и он позволяет Марку следовать за ним в воду, и он позволяет Марку прижать его к холодным плиткам, когда дрочит им обоим, заглушая вздохи в изгибе маркова плеча, он позволяет Марку целовать его шею и щеки, везде, где он чувствителен, и это то — то, для чего Марк все еще не может найти слов.) Но Донхек, в возрасте двадцати одного года, все еще не держит обещания, и Марк, возможно, будет ненавидеть его за это утром, он немного ненавидит его уже сейчас, но больше он чувствует опьянение — из-за смеси водки и рома, которую заставил его выпить какой-то парень по имени Джемин, восторженный — без сомнения, потому что половина жидкости, текущей по его венам, должно быть была смесью водки и рома, позорище — потому что он еще достаточно в сознании, чтобы осознавать, что он дает самую худшую производительность Глазам, Носу, Губам в своей жизни, и, вишенка на торте, его слегка тошнит — тот микс из водки рома, опять же. Он все-таки благодарен, что тот странный Джемин сжалился над ним и присоединился к нему на припеве — даже если то, что он делает, больше похоже на бормотание невнятных фраз тут и там, чем на то, чтобы по-настоящему присоединиться к Марку в пении. Он начинает последний припев, когда чувствует пару рук, обхватывающую вокруг талии, и с этого момента он полностью прекращает попытки петь сносно, но тогда это — это не имеет значения. Донхек поет в микрофон вместе с ним, и его щека ощущается такой горячей напротив марковой шеи, и Марк чувствует, как напряжение покидает его тело, когда песня заканчивается и Донхек целует его, прямо там на глазах у его друзей, игнорируя смешанные реакции от их небольшой аудитории (Марк почти уверен, что слышал, как Ренджун имитировал рвотные позывы на фоне возгласов остальных). Откровение приходит позже той же ночью. — Тебе следует уйти. Марк все еще закатывает глаза, даже несмотря на то, что Донхек не видит его. И, потому что это Донхек, и Марк живет, чтобы раздражать его, поэтому он устраивает шоу, делая новую затяжку. Позади него Донхек имитирует возмущенный кашель. — Никогда не слышал ничего подобного. — По крайней мере, иди кури в другой комнате. Даже с открытым окном воняет, и мне холодно, — Донхек жалуется, кутаясь в одеяло. Марк не беспокоится насчет того, чтобы сказать, что это его комната и, поэтому, его правила, но также он не беспокоится о том, чтобы выбросить сигарету и закрыть окно. Очевидно, он хорош в нахождении компромиссов. — Если ты попытаешься поцеловать меня после этого, я отрублю тебе член, — угрожает Донхек, используя иную стратегию, даже зная, что это бесполезный разговор — они прошли через это десятки раз, и Марк до сих пор целует его на ночь, и Донхек до сих пор прижимается к нему, когда станет холодно ночью. — Я бы посмотрел, — он отвечает, делая последнюю затяжку и выдыхая дым в холодную, весеннюю ночь. На улице едва есть люди, несколько машин тут и там, в нескольких окнах все еще горит свет. (Это секрет, который не совсем секрет, с тем, как бы он хотел поделиться этим, с тем, как он не уверен в том, хотел бы кто-либо это знать. Это началось прошлым летом, перспектива переезда, независимости, перспектива быть ответственным за свои собственные действия — это началось с заполнением пустоты в его груди, толкающейся напротив его ребер, и нужды смотреть в ночь, чтобы помнить, что все из этого было реальным — все из это и есть реально. Это началось с бренда, который, он все еще помнит, был бабушкин любимый. По большей части, это началось из-за нужды сделать что-то с его руками, что-то, что не смотрело бы в окно и не хваталось за подоконник до боли в мышцах. Но это было два сезона назад, и сейчас он в середине того, чего боялся, там прячется кто-то, кого он раньше называл своим лучшим другом, обнаженный, под его одеялом — там следы от того самого по периметру его тела, и пустота не исчезла полностью, но он думает, что, может быть, есть и другие способы справиться с ней. Способы, которые бы не оставили следы пепла на его кровати, поглощающей запах донхековой кожи. И конечно, до этого были и другие способы — но они не были настолько желанны.) — Хек. В ответ тишина. Что-то двигается под простынями. — Донхек, — он надавливает, снова, оборачивая руку вокруг чего-то, напоминающего лодыжку. В этот раз он получает сонное хмыканье в ответ. — Какую награду я получу, если уйду? — Я не собираюсь награждать тебя всяким дерьмом, — самый сонный ответ, который он получает, даже когда лодыжка в его хватке тянется к его боку, нежно, жест, который Марк интерпретирует как желание прижаться ближе. По мере того, как он устраивается под одеялом, оборачивая руками холодную донхекову грудь, его осеняет, внезапно. Не может быть такого, чтобы Донхек тоже не чувствовал это. Это такая неожиданная мысль, открытие из ниоткуда — как будто было время и место, чтобы повернуть мир вокруг оси. Марк знает, что он не единственный, кто влюбляется в парня, который — возможно, будем надеяться, почти определенно — также влюблен в него, но знание этого никак не помогает справиться с реакцией собственного тела — руки усилили хватку вокруг Донхека, который почти провалился в сон, удовлетворенно вздыхая в ответ на марковы поцелуи вдоль линии затылка. /// Таким образом, семестр пролетает в мгновение ока. Это самый изматывающий семестр в жизни Марка — но, возможно, это он виноват в том, что не мог отвечать нет на предложения Ченле потусить, отвечать нет на предложения Донхека потусить, говорить нет своему менеджеру, который продолжал записывать его на дополнительные смены, говорить нет Донхеку, залезающему к нему в кровать тихими редкими ночами… До него только доходит, что на летние каникулы он собирается домой, а это означает отделение себя от Донхека в середине важной Беседы с заглавной «Б», которую собирался провести Ченле, говоря о созависимых отношениях и вреде, который они могут нанести. Разговор, в котором, кстати, Марк не против принять участие, но определенно не с Ченле, который спит в квартире Джено на протяжении целого месяца, имея при этом свою собственную, более большую и удобную. Он попытался спросить об этом однажды, но Ченле начал разглагольствовать что-то о ванной комнате Джено и маленькой ванне, что ему посчастливилось иметь — да, Марк понял, что не хотел знать так много. — Билеты на поезд? Марк хмыкает в подтверждение, поворачивая свой телефон так, чтобы Донхек мог видеть лучше, выглядывая из-за его плеча. Это очередная из донхековых специализаций, быть не способным не совать нос в чужие телефоны. Марку бы не понравилось будь это кто-нибудь другой, однако вес донхекового подбородка на его плече оправдывает любые его действия. — Я думал, — он начинает, молясь, чтобы Донхек не почувствовал тревоги в его голосе. Он прочищает горло. — Может мы могли бы отправиться в путешествие вместе? — Домой? — Донхек глядит на него озадаченно. С такого близкого расстояния его глаза слегка косят. Марк подавляет желание поцеловать его, вместо этого кивая головой. — Мы живем в разных городах. Я почти уверен, что между ними как минимум два часа езды. — Я знаю, но я думал, может, мы могли бы, типо, отправиться вот сюда, — он ищет на карте и указывает на город, находящийся на полпути между домом его матери и донхековым. — вместе. И затем каждый из нас пойдет своей дорогой. Я уже посмотрел, это осуществимо. — Он крутит в руках телефон, чрезмерно осознавая пристальный взгляд Донхека, направленный на него, чрезмерно осознавая его желание поцеловать его. — Хорошо, — отвечает Донхек, так просто, и у Марка едва хватает времени насладиться тем ощущением, когда его живот не связан веревками, прежде чем Донхек сжимает его, сильно, окольцовывая его талию руками и одной рукой ведя к марковой челюсти, чтобы поцеловать его, даже мягко, даже нежно. — Почему ты так нервничал насчет того, чтобы спросить меня об этом? Донхековы мягкие губы на его щеке. Марку жаль, что они не могут быть там вечно. — Я был так очевиден? — Не особо. Я просто хорошо тебя знаю. Он не может ответить на вопрос Донхека. У Донхека имеется родимое пятно на левой лопатке. Маленький кусочек кожи похожий на облако, нарисованное ребенком, немного темнее, чем кожа вокруг него. Под ним шрам, не больше ногтя Марка на его мизинце, от того, что он и Марк пытались учиться кататься на скейте по ухабистой дороге в то лето, когда Марк окончил начальную школу, это было частью их тщательно разработанного плана по превращению его в крутого парня как раз к средней школе. Марк особо ничего не помнит из того дня, кроме того, как впечатляюще Донхек упал назад при своей первой попытке прокатиться на совершенно новой доске Марка, прямо на гравий слегка более острый, чем обычно, разрывающий его футболку и впивающийся в его кожу. Вида Донхека, его спины в крови и порванной футболки, оказалось достаточно для того, чтобы получить пожизненный запрет от их матерей на катание на скейтборде, обрекая Марка оставаться некрутым до конца своих дней. Он не может не думать о том, как бы он целовал донхеково родимое пятно, водя губами по бугристому шрамику под ним. Как Донхек всегда был на порядок круче, чем он. Как ему не нужно было знать, как кататься на скейтборде, чтобы привлечь как незнакомцев, так и старых друзей, как ему не нужно ничего, кроме своей улыбки, его готовности стать объектом насмешек, его безрассудства, падать и вставать дается ему так же легко, как и ловить взгляды людей и постоянно удерживать их на себе. Он думает об этом, когда его член касается входа Донхека, выбивая стоны из них обоих, разбрасывая мурашки по его спине: как невероятно ощущается владение им, Донхек, Донхек, извивающийся на его кровати, неровно дышащий и выгибающий спину для большего. Донхек считает, что знает его достаточно хорошо — мысль возвращается к Марку, когда он скользит внутрь, медленно, осторожно, одной рукой касаясь челюсти Донхека, чтобы нащупать возможные признаки дискомфорта, ведя к его губам, не встречая сопротивления. И, может быть, Донхек знал, что тем вечером в билетах на поезд было что-то большее, чем просто несколько часов, проведенных вместе по дороге домой, возможно, это что-то значило для него, но Марк не знает, как спросить, он не знает что делать, кроме как спустить ладонь с донхековой щеки на его горло и почувствовать вес его Адамового яблока, будто ответ лежит где-то там— — Марк, — Донхек высвобождается из его хватки, нежно, беря Марка за руку и кладя ее себе на линию челюсти снова. — Мне больно. — Прости. — Он поцеловал донхеков затылок, застенчиво, замечая четыре полумесяца на донхековой коже, которых не было моментом ранее. — Правда, прости. Донхек замурлыкал, выгибаясь напротив маркового живота, сцепляя их тела вместе таким образом, чтобы было совсем не удобно, разгоряченная кожа напротив разгоряченной кожи, жар, исходящий от его тела, сводил Марка с ума новым для него способом, притягивая силой, желание продолжать расцеловывать донхекову шею снова и снова, бесконечно. Донхек промурчал, и Марк понял, что его извинения были приняты. — Заставь меня кончить, — он попросил, с полузакрытыми глазами, водя губами по запястью Марка. — Пожалуйста? В мире существовало очень мало того, в чем Марк когда-либо мог отказать Донхеку. Недавно он начал верить, что это правило не имело исключений. /// Уродливые плитки на полу их кухни никогда не были настолько чистыми, как в ту последнюю ночь их совместного проживания, запах мисо-супа, витающий в гостиной после доставки суши, который они заказали в местном заведении и от которого им пришлось отказаться на некоторое время, ввиду финансовых трудностей. Жутко, насколько безжизненно выглядят комнаты, когда каждая из вещей стоит точно на том месте, где и должна. Марк с трудом сдерживается от того, чтобы снять носки и кинуть их на диван, с целью убедиться, что это действительно его жилище и он не телепортировался в другое государство — но взгляд, который посылает Донхек в его сторону— Никогда не поздно узнать что-то новое о ком-то, кого ты знаешь большую часть своей жизни; Марк узнает, что Донхек может быть, просто слегка, помешан на чистоте. Очень редко, по всей видимости. (Или когда Марк готов быть честным за спиной Донхека, собирая свои носки обратно, в те ночи, когда предотвращение нашествия всех видов насекомых зависит от того, в насколько чистом состоянии они оставляют свои места. Но на самом деле, кто вообще спрашивает Марка о его честном мнении?). — Иди сюда, — зовет Донхек, рука вытянута в направлении Марка, указывая на пустое место на диване перед ним, подушка износилась, а форма его ребер отпечаталась на ткани, напоминая маленькое гнездо, приглашая Марка немного отдохнуть внутри. На самом деле, он не ждет, когда Донхек повторит приглашение дважды. Он видел слишком много последних-кусков-пиццы, которые жадно поглощались прямо у него на глазах, чтобы понять, что когда Донхек дает Марку выбор, это не просто притворство ради вежливости. Это сотворило чудеса с марковой способностью самовыражаться, таким образом Донхек заставляет его быть самим собой и показывать настоящего себя. Донхек уже находится в полусонном состоянии, тихий голос и замедленные движения, он утыкается носом в маркову шею, как только тот оказывается рядом. — Ты будешь скучать по мне? — Да, — отвечает Марк, находя донхекову руку и прижимаясь губами прямо к центру его ладони. Он может слышать в своей голове голос Ченле, уверяющий его в том, что это ненормальное поведение для друзей. Донхек выдыхает в его шею, отдергивая руку из-за того, что якобы щекотно. Они едва помещаются вместе на диване — они далеко выходят за рамки нормального поведения друзей. Может быть, после лета они смогут найти время, чтобы обсудить это. — Я так буду скучать по тому, как делил кровать вместе с ходячей печкой, прижимающейся ко мне во сне. — Он аккуратно уворачивается от укуса в шею, и еще более аккуратным является его спасение от падения на пол вперед лицом. — Тебе нравится то, что я постоянно теплый, — говорит Донхек, выскальзывая из-за спины Марка и меняя их местами, пока Марк не оказывается на спине с Донхеком, сидящем на нем сверху с задранными до бедер шортами. Июньский вечер слишком жаркий, чтобы чувствовать себя комфортно, однако это связано с донхековой кожей — это заводит. По правде говоря, руки Марка устроились на донхековых ногах, дразня в тех местах, где он наиболее чувствителен — он знает их наизусть, под коленями, внутренняя сторона его бедер. — Прими это. — Я имею право хранить молчание. Это доказательство того, как измотан Донхек, чтобы спорить дальше, и поэтому он просто остается там, играясь с подолом футболки Марка и улыбаясь, когда его кончики пальцев скользят напротив маркового живота и заставляют того покрываться мурашками. Единственный свет в их комнате исходит от закатного солнца, находящегося так низко, что небо практически исчезло, прячась за высотками на другой стороне города. Донхек всегда соответствует тому месту, где находится, неважно где; эта мысль заставляет Марка окольцевать донхековы запястья, нежно их держа. Часть его просит Донхека оставить ему место там, где он найдет его в следующий раз. Марк не настолько наивный, чтобы думать, что Донхек может интерпретировать каждое из его небольших прикосновений такими, какие они есть на самом деле, всякий раз когда он держится за него с намерением или с целью просто немного погреться. Но этого достаточно, чтобы он потянулся поцеловать Марка, когда видит его сомнения, этого достаточно, когда он ведет его в свою спальню и просит Марка отказаться от своего права молчать этой ночью. (Позднее, разгоряченная кожа и все еще неровное дыхание, Марк будет снова жаловаться на жар, исходящий от Донхека, и на его кожу, его привлекательность, его привычку носить короткие шорты и разгуливать полуголым по квартире и на то, как же это сводит его с ума— — О, я знаю, — Донхек отвечает, как обычно. — Почему, ты думаешь, я расхаживал по квартире без футболки все это время? Требуется время, чтобы Марк смог осознать смысл его слов, понять по полусонному тону Донхека, что он не издевается над ним, он слишком сонный, чтобы утруждать себя шутками на его счет. — Ты пытался соблазнить меня? — Я успешно соблазнил тебя. Боже, Марк ненавидит его. Он ненавидит его очень сильно за то, что он такой привлекательный, такой уверенный в себе, имея такое милое личико и позволяя Марку целовать себя всего, даже когда он почти засыпает. — Я люб— Он недостаточно быстро приходит в себя. Он наблюдает за этим со смесью восторга, ужаса и облегчения, когда Донхек затихает, когда кровь приливает к его ушам, кончику носа, щекам — его самые уязвимые места. Боже, Марк любит его. Очень сильно.) /// Поездка на поезде хороша. Внутри их вагона тепло, солнце приятно греет маркову кожу, и даже донхеков локоть, толкающий его под ребра, ощущается правильным. Донхек пытается заставить Марка сыграть в карты, но они сдаются после второго раунда; они оба слишком соперничающие в таких играх, и это всегда не приводит ни к чему, кроме глупых драк — не помогает и то, что они оба мухлюют, но мухлюют умело. После всего, они учились этому вместе, а старые привычки умирают с трудом. Если бы была одна вещь, с которой бы и Марк, и Донхек оба согласились, это было бы веселье от игры посредством мухлежа — хорошо, если ты единственный, кто мухлюет. И поэтому, после счета «1:1», нескольких карт, найденных под донхековыми бедрами, и обнаружения карты, которую Марк просто забыл добавить в колоду, они решили закончить игру. Все время поездки Марк проводит разглядывая смазанные пейзажи за окном, с рукой на донхековом бедре, мизинцем скользя напротив края его шорт. Его кожа намного мягче на внутренней стороне бедра, и Марк продолжает думать о прошлой ночи, засос, что он оставил чуть выше на его ноге, остальные спрятаны под тканью шорт. Он пытается проскользнуть под них пару раз, но получает выговор от сердитого Донхека. Что касается Донхека, разложившегося на сидении рядом с ним и на половине сидения Марка, он проводит поездку в телефоне, играя в новые, трендовые гонки, популярность которых Марк не понимает, но Донхек от них без ума. За каждый выигранный раунд, Марк получает поцелуй в плечо; за каждый проигранный раунд, поцелуй приземляется на его шею. — Чем займешься, когда вернешься? — интересуется Донхек во время последних тридцати минут их поездки. — Я не знаю. — Я собираюсь скучать по тебе. Воспоминания прошлой ночи проносятся в его голове. Может быть, ему следовало сказать это, пока была возможность. Его хватка на донхековом бедре становится крепче. — Я надеюсь, Джехен в городе. В противном случае это будут очень длинные две недели времяпрепровождения с моей мамой. — Ты можешь в любой момент приехать навестить меня, если тебе будет скучно. — Да? — Да. — Приезжай ко мне тоже. Это кажется очень романтичным — их пальцы переплетены вместе, их общая бутылка колы впилась Марку в бок, запах каникул и сельской местности наполняет поезд по мере их приближения к Пусану. Роман — что бы это ни значило. Донхек его друг, единственный человек после его матери, который знает его лучше и дольше всех. Он немного больше, чем друг; и они продолжают отпускать руки друг друга, когда кто-нибудь проходит мимо них, и сцеплять пальцы снова, когда никто не видит. Они проезжают два поля, на которых Марк замечает лошадей, когда Донхек заговаривает снова. — Я буду скучать. — Их руки немного липкие из-за жары. Может, из-за чего-то еще тоже. Донхек всегда был самым смелым из них двоих. Марк любит его. В этот раз он не дает шансу ускользнуть сквозь пальцы. — Я тоже, Хек. — И затем, просто в случае, если это было не достаточно понятно, просто потому что в поезде слишком людно для держаний за руки и осторожных поцелуев в шею, просто потому что донхекова храбрость передавалась Марку, — Я тоже буду скучать.