Комфорт

— Милый, я дома, — кричит Юнги, закрывая входную дверь. Он снимает с хрупких плеч пальто, скидывает с ног чёрные ботинки, мимолетно улыбается. Тонкими пальцами поправляет чуть влажноватые пряди чёлки (ему посчастливилось попасть под дождь), глядя на себя в зеркало. Лёгкий румянец от холодных капель разлит на мягких щеках. Юнги фыркает насмешливо, потирает румяную кожу. Ему необходимо оказаться в тёплых руках любимого альфы, который, к слову, почему-то не отвечает на приветствие, чтобы согреться в нём. Он идёт в спальню, где обычно во время гона заседает Чимин. Удивлённо охает, когда замечает его на полу в углу закутанным в одеяло, а не в кровати, уютно устроившимся в гнезде. — Милый, — зовёт осторожно, присаживается на корточки рядом, пытаясь найти во многочисленных складках любимое лицо. Чимин вошкается, выныривает из одеяла. Его волосы торчат в разные стороны. Юнги умиленно улыбается, тянется к прядкам, чтобы их нежно пригладить. В ответ на ласку звучит тихое рокотание. — Почему ты на полу? — Не знаю, — Чимин заторможенно моргает, силясь вспомнить, как он здесь оказался. — Я хотел сделать гнездо, но… Мысль остаётся незавершенной. Хотя и без того понятно, почему Чимин забился в угол, а не устроился комфортно во вкуснопахнувших вещах. — Дать тебе своей одежды? — мягко спрашивает Юнги, продолжая гладить по голове. После неуверенного кивка он отходит к шкафу, вынимает из него самые мягкие и уютные вещи, снимает с себя свитер, бросает всё на кровать, одевается в домашнюю футболку и потрёпанные штаны. Чимин наблюдает за ним с тоской и благодарностью. В прошлых отношениях ему не повезло. Омега его боялся, поэтому уезжал с вещами к родителям на месяц, чтобы с предгона до завершения цикла находиться в безопасности. Хотя агрессия альф в этот период — жестокий миф, от которого страдает множество людей. Если омеги могут взять выходные на период течки и за ними будут ухаживать близкие, то альфы вынуждены пить блокаторы и пребывать в тревоге, пока нуждаются в тепле и заботе. Некоторые настолько загоняют себя, забивая потребности в угол таблетками, что оказываются в больнице с нервным срывом. Бывший постоянно рассказывал, как его друга изнасиловал альфа в горячечном бреду. И рассказ внушил ужас, желание защитить от себя. Чимин не хотел причинять боль, поэтому всегда гон проводил в одиночестве, вжимаясь в углы в попытке спастись от тревоги. Лишь раз Чимин просил остаться рядом, клялся, что даже пальцем не тронет, только бы не быть одному. Это было после смерти папы. Ему тогда было слишком тяжело, он не знал, куда деть себя от боли, а гон, вызванный стрессом, стал последней каплей. Чимину необходимо было получить нежность и ласку. Ведь гон, как и течка, это не только бешеный секс-марафон, это желание окружить себя парой, забраться к ней под кожу. Потребность показать и получить любовь настолько сильная, что она выливается в страсть. Но об этом постоянно забывают, опошляют, покрывают слоем грязи. Вот и бывший скривился в отвращении, сказал, что не хочет подвергать себя опасности. И вообще: — У тебя папа умер, а ты хочешь трахаться? И Чимин возненавидел себя и свои потребности. Ненависть через год осторожно прогнал Юнги. Он постоянно повторял, что в нём нет ничего опасного, что только рядом с ним можно почувствовать себя в безопасности и защищённым. И словами никогда не ограничивался. Расслабленно лежал в объятьях, урчал от трепетных прикосновений, не боясь жадных вдыханий запаха и мокрых поцелуев. Не было дрожи и испуганного взгляда, когда альфа порыкивал в ответ на непонравившееся поведение. Наоборот он сам всегда ластился, кутался в ласку. И Чимин искренне не понимает, за что ему досталась такая нежная и заботливая пара. — Пойдём, устроишься удобнее, — Юнги возвращается, аккуратно вытягивает его из угла. Чимин садится на кровать, неуверенно мнёт в руках персиковый свитер, робко глядит на ласково улыбающегося Юнги, и тот присаживается на корточки напротив. — Что такое, милый? — тянет сладко. От заботы в его глазах на щеках разливается тепло румянца. — Можно я покормлю тебя в нашем гнезде? Ты же полежишь со мной, да? — мямлит стеснительно Чимин. — Конечно, что захочешь, — Юнги нежно касается губами кончика носа. Он оставляет Чимина в спальне, а сам идёт в кухню за едой. Собирает на разнос бутерброды, фрукты, накладывает в тарелки лапшу. Чимин в это время делает гнездо, раскладывая одежду по кругу и подгибая края покрывала, чтобы получилась своеобразная ямка. На минуту он пугается мысли, что Юнги сбежал от него, оставил одного наедине с потребностью в ласке, но страх испаряется, когда на кухне звякает посуда, выдавая ещё одного жителя квартиры с головой. Юнги входит в спальню мелкими шажками, чтобы не опрокинуть разнос с едой. Ставит его на прикроватную тумбочку и хвалит гнездо, трепетно обводя подушечками пальцев мягкие бортики. Его хвала зажигает радостью глаза альфы, тут же начавшего довольно рокотать. — Иди ко мне, — хрипло просит Чимин, смущаясь жалобных ноток в голосе. Юнги нежно улыбается. И осторожно залезает в кольцо из одежды, тут же оказываясь в объятьях. Он с наслаждением выдыхает, когда чувствует тёплый и влажный язык на шее, откидывает голову, открывая больше кожи. Из груди вырывается рокот, тут же сливающийся с рокотом альфы. Приятная нега разливается по телу. Юнги гладит Чимина по волосам, целует в макушку, задерживая губы на несколько секунд. У него урчит живот от голода, и Чимин тут же отстраняется. — Тебя нужно накормить, — ставит перед фактом, берёт чашку с лапшой и палочки, но не отдаёт их Юнги, а сам начинает кормить его. Это смущает. Румянец заливает щёки красным. Но Юнги покорно открывает рот, чтобы принять еду. Чимин с восторгом наблюдает за жующим омегой, не замечая, как скармливает весь ужин. Он бы отдал свою порцию, но укоризненный взгляд ясных глаз вынуждает, насупившись, есть самому. Юнги посмеивается, следит с нежностью за тем, как альфа доедает лапшу. Чимин отставляет чашку и тут же обвивает руками и ногами Юнги, прижимает к себе крепче, кутается в любимом запахе клубничного молока, в который вплёлся тонкий аромат дождя. — Хочу тебя всего облизать, — хнычет жалобно, зарываясь в шею лицом, дышит жадно, наполняя лёгкие запахом. Юнги зарывается пальцами в пушистые волосы, гладит по шее, смеётся , смущённо улыбаясь уголками губ. — Меньше слов, больше дела, — воркует и тут же охает, оказавшись под сильным телом. — Можно? Правда? — вопрос робкий, осторожный, от него сердце сжимается от желания успокоить. Ответом на него служит уверенный кивок, и Чимин тут же припадает жадным поцелуем к губам. Он лижет их, целует каждый миллиметр, языком проходится по подбородку, щекам, носу, лбу. Даже прикрытые веки коротко лижет. Переходит плавно от лица к ушам, обжигая их дыханием и лаской, скользит к шее и ключицам. Юнги тихо постанывает, смешивает рокот со стонами, плавится от ласки. Он чувствует, как сейчас уязвим Чимин, и это чувство распаляет нежность в груди. Хочется капризно прервать увлечённое вылизывание его ребёр, чтобы самому подарить нежность и заботу, окружить своим теплом, но навряд ли возбуждённому и опьяненному альфе это понравится, поэтому остаётся только лежать и наслаждаться трепетными прикосновениями, подушечками пальцев водить по изгибам сильного тела, укрывающего от забот всего мира. Чимин тихо скулит, утыкается носом в шею и так замирает, обмякая. Юнги восстанавливает дыхание, сбившееся от щемящей, болезненной нежности, обнимает крепче. — Ты в порядке? — шепчет ласково на ухо. — Да. С тобой так хорошо, — смущённо отвечает, осторожно целуя за ухом. Чимин вжимается в Юнги. Такой слабый, такой нуждающийся, что хочется его спрятать. Возможно, поэтому через мгновение Юнги укутывает их в одеяло, делая гнездо плотнее. Уютный, довольный рокот наполняет теплом. Его альфа нежный и сладкий для него, доверчивый. Необходимо сделать всё, чтобы оградить от холода. Юнги не знает, от чего нужно спасать, но омега внутри требует окружить защитой, спрятать от проблем и мира снаружи. Чимин поднимает масляный взгляд, робко целует в мягкие губы. Совсем скоро он смелеет, облокачивается о ладони по бокам от головы Юнги, заглядывает в глаза, сияющие теплом. Юнги руками охватывает его лицо, гладит щеки, притягивая для поцелуя. Он жмётся ближе, обвивает ногами поясницу, перемещает руки на шею и затем на спину, пересчитывает острые позвонки, наслаждаясь податливостью. Чимин тихо постанывает в поцелуй, вызывая улыбку. — Мне безумно повезло с тобой, — шепчет смущённо, укладываясь рядом, прижимаясь лицом к изгибу шеи. — Расскажи мне о нём, — осторожно просит Юнги. Чимин вздыхает, вспоминать прошлое тоскливо, но он следует просьбе, только к шее носом ближе прижимается, втягивает любимый запах, наполняя им лёгкие. — Ему хотелось иметь рядом сильное плечо, чтобы альфа был опорой и настоящей каменной стеной. Ну, знаешь, чтобы не было даже минутной слабости или желания всяких нежностей. Поэтому о гнезде я никогда ему не рассказывал, не хотел быть перед ним уязвимым, хотя редко себя таковым не чувствовал. Мне не хватало от него банальной заботы. Вот этого вот простого: «ты ел сегодня?», «почему так поздно лёг?», «как ты себя чувствуешь?». Но я не говорил об этом, не хотел просить заботу… И ему казалось, будто альфа всегда должен быть сильным, проблемы должен решать в одиночку, а гон — это лишь животная страсть и ничего больше. Когда я впервые попросил у него одежды для гнезда, он так скривился… сказал, что не хочет, чтобы его вещи были в сперме, — Чимин молчит полминуты, вспоминая свою растерянность и боль. — Я почувствовал себя каким-то грязным, когда услышал это. А потом он меня бросил… Это случилось после смерти папы. Юнги молчал всё это время, только поглаживал спину подушечками пальцев, изредка целуя в макушку. И злился на бывшего Чимина. Ему всегда так больно смотреть на робость любимого во время гона, на то как он боится просить даже самое необходимое. Он, пожалуй, никогда не забудет первый гон, который они пережили вместе. Чимин тогда сказал, что сам справится, отправил его к себе домой, хотя Юнги желал быть рядом в эти дни и разделить горячечное желание, ощутив близость сумасшествия, сладость страсти. Пришлось отступить. Побоялся перейти рамки дозволенного, поэтому не стал настаивать. А потом, через день, ему позвонил Сокджин — друг Чимина — сказал, что нужно срочно приехать и привезти свои вещи, желательно не стиранные. Юнги тогда почти весь гардероб привёз, испугавшись паники в чужом голосе. Как только приехал к Чимину, тут же услышал тихое рычание и жалобный скулёж, бросился на звук и увидел забитого из-за паники в угол Чимина. Его трясло, словно в лихорадке, он пытался вжаться в стену сильнее, защититься от чего-то и одновременно выгнать чужаков со своей территории. — Помоги ему, — взмолился Сокджин, глядя Юнги в глаза, — он меня не подпускает. Ты только не бойся, ладно? Он ничего тебе не сделает… укусит разве что… но не травмирует! Юнги осторожно, по шагу подходил ближе, понимал, что у Чимина паническая атака и боялся сделать хуже. — Милый, — позвал тихо, присаживаясь рядом в паре шагов. Рычание стихло, но дрожь стала только сильнее, тихие всхлипы и скулёж наполнили мимолётную тишину. Юнги шёпотом попросил подать ему одежду, пакет тут же оказался у него в руках. Он медленно стал выкладывать кольцом вещи. Чимин принюхался, пытаясь найти источник сладкого запаха. Юнги аккуратно приблизился, взял его ладони в свои, уложил их себе на талию, и Чимин, сам не отдавая себе в том отчёта, прижал к груди, властно притягивая в объятья, уткнулся носом в шею, жадно вздохнул запах. Юнги пошевелился, чтобы сделать гнездо плотнее, но его движения вызвали рык и стискивание талии. — Тише, альфа, позволь омеге сделать тебе гнездо, — пророкотал Юнги. Чимин со стоном расслабил руки, но Юнги и не пытался выбраться из объятий, лишь потянулся за одеждой умещая её ближе к ним, чтобы запах был ярче, а потом сам прижался ближе, укрыл собой. — Мой милый альфа, — шептал едва слышно из-за рокота, — мой самый сильный, смелый, мой хороший. Чимин тихо урчал ему в шею, продолжая дышать сладким запахом молока, осторожно лизал солоноватую кожу, пока Юнги гладил его по волосам, прикрывая глаза в наслаждении. И они оба не заметили момента, когда Сокджин их оставил в комнате одних, только альфа в Чимине тихо рыкнул, прижал к себе ближе омегу, почувствовав мимолетное приближение чужого запаха. И сейчас, услышав историю отношений Чимина, Юнги давит в себе злость на того омегу. Как он мог так ранить? — Как хорошо, что он ушёл, — говорит наконец-то задремавшему от уютного тепла Чимину. — Но мне безумно жаль, что я не был тогда рядом. В ответ звучит лишь тихий фырк и нежный поцелуй в плечо. Юнги прижимается ближе, сам тычется носом в изгиб плеча, чтобы насладиться терпким запахом дождя. *** Тихое поскуливание будит Юнги. Он сонно зовёт Чимина, тут же после оклика замершего, будто пытающегося раствориться в тишине и тьме. — Милый, — опять зовёт Юнги и возится в объятьях, умещаясь лицом к лицу. Глаза Чимина блестят в темноте, пленяют. Юнги прижимается к нему ближе, целует неторопливо в губы, чем вызывает тихий рокот. Ему хочется счастливо улыбаться, растворяясь в ласке, но крепкие ладони, уместившиеся на ягодицах прогоняют все мысли и желания, оставляя после себя только бешеную потребность в ласке. Чимин прижимает его к себе ещё ближе, переходит поцелуями с губ на шею и грудь. Он нависает над Юнги, рассматривает красивые черты, подёрнутые тьмой, мягко касается своим возбуждением его паха, выдыхает спёртый воздух. — Хочешь? — спрашивает тихо. — Хочу, — Юнги облизывает высохнувшие губы, — безумно хочу тебя. Чимин тут же принимается снимать с него одежду, жадно целовать-лизать солёную кожу. Запах становится с каждой секундой ярче, слаще, вызывает позорный скулёж, полный нетерпения и жажды. — Почему ты такой? Почему? Юнги в ответ тихо посмеивается, выгибается, притираясь ближе. Он стягивает ловко футболку с Чимина, восхищённо рассматривает его тело, обводит подушечками пальцев каждый изгиб, тянется к губам за жадным поцелуем, полным страсти, обвивает талию ногами, едва не укладывая на себя Чимина. Но тут же меняет их местами, садится на бёдра, немного потираясь о мягкую ткань домашних шорт. Тихие вздохи распаляют огонь внизу живота, и Юнги без лишних прелюдий запускает ладонь под бельё Чимина, ласкает пару мгновений член, вынимает его и медленно опускается на него, рвано выдыхая тихий стон из лёгких. — Боже, Юнги, — сдавленно произносит Чимин и, не отдавая себе в том отчёта, сжимает его ягодицы. Он делает плавный толчок, всеми силами стараясь сдержать порывы страсти, но Юнги сам ускоряется, быстро то поднимаясь, то опускаясь. Долго выдержать ритм ему не удаётся от усталости, поэтому Чимин прижимает его к груди, чтобы перевернуться. Он срывается на грубые, быстрые толчки, рычит в шею скулящего от чувств Юнги. Его спину жжёт от ногтей, впившихся в кожу, но небольшая боль теряется в лавине наслаждения. — Чимин~а, — хриплый стон сжигает душу именем. Чимин властно переворачивает Юнги на живот, лижет ему шею и плечи, кусает нежную кожу, срывая стон за стоном. Он чувствует приближение оргазма и хочет выйти, но… — В меня, пожалуйста, — пристыжено просит Юнги и сжимает член в себе сильнее. Ему повинуются, и он зажмуривается, содрогаясь от оргазма, прижимает к себе ближе, пьяно целует за ухом, расслабляется под сильным телом. — Я хочу тебя вылизать, можно? — надломлено просит Чимин. Юнги краснеет, но не отказывает, сам переворачивается на живот, становится на колени, и облокачивается на локти, открывая вид на соблазнительно блестящие от смазки ягодицы. Чимин тут же приникает к ним губами, целует каждый сантиметр, слизывает с кожи все жидкости, едва не мурчит, проникая внутрь языком. Ему нравится чувствовать в руках дрожь родного тела, чувствовать на языке горечь сладкой смазки и соль собственной спермы, стекающей по бёдрам. Юнги полностью пропах им, помечен запахами, жидкостями и укусами. И альфа в Чимине рокочет чересчур довольно. Если бы он, как его предки, мог превращаться, являя миру волка, то хвост тут же заметался бы из стороны в сторону. Страсть первого раза заменяет нежность. Она проникает сладким ядом в сердце, и Чимин совершенно ей не сопротивляется. Он доводит до второго оргазма Юнги языком, а потом входит одним плавным движением. Чувствительность Юнги настолько большая, что он уже не может стонать от ощущений, может лишь хрипеть сорванным голосом и метаться на подушке, повторяя одно и то же имя. Плавный ритм сводит с ума куда сильнее грубого и жадного. Юнги расплавляется, и только сильные руки не дают потеряться. Оргазм накрывает одновременно, и Чимин падает рядом с Юнги, тут же притягивая его в объятья, целует в макушку нежно-сладко, растворяется в ласковом рокоте омеги. — Нам нужно в душ, — шепчет Юнги, уже зная реакцию. Чимин рычит тихо, стискивает в руках сильнее, тычется носом в шею и тихонечко скулит, безмолвно прося не смывать запахи. Альфа такой беззащитный и уязвимый, что Юнги не выдерживает, обвивает всем собой, стараясь окружить заботой и комфортом, а потом произносит едва слышно: — Поставь мне метку. Чимин дёргается, скулит снова, вылизывает шею, куда должен вонзить клыки, но не делает этого. — Не сейчас, не хочу делать это во время гона. Вдруг я сорвусь? — И что же ты сделаешь? — насмешливо фыркает Юнги. — Ги, не надо, — просит жалобно, вновь вылизывая солёную кожу. — Это страшно. — Я доверяю тебе. — А я себе нет. Юнги обиженно фыркает, надувает губы. Он хочет метку сейчас. Хочет, чтобы она была долгосрочной, а это можно сделать только во время гона. Ему надоело чувствовать себя беззащитным, стоит запаху Чимина исчезнуть с одежды и кожи. Привязанность к паре — сложная штука, она сравнима с зависимостью. Это страшно. Невыносимо больно. Но никто еще не придумал, как избавиться от связи, чтобы облегчить жизнь омегам и альфам. А ведь столько людей умирает от зависимости, выбирая смерть, а не жизнь без любимого. Столько людей сходит с ума в разлуке, когда кто-то из пары уезжает. И Юнги боится ходить без метки. Что если у него будет сложный день, а Чимина не окажется рядом? Нервный срыв и панические атаки обеспечены, и всё потому что омега не будет чувствовать себя в безопасности. Он не хочет постоянно жить в тревоге из-за омеги, скулящей в груди и требующей вернуться к сильному альфе, способному защитить. Понимает, что «укус» может не прижиться, испугать, вызвать отторжение в организме, а это поднимет ярость в альфе. Понимает, что ощущение власти над хрупким телом может сорвать все замки самоконтроля с альфы, и тот станет неуправляемым. Но риск же оправдан… — Ты обиделся? — Да, — Юнги переводит на Чимина рассерженный взгляд. — Прости, Юн~и, я боюсь причинить тебе боль, боюсь напугать твою омегу… Давай завтра поставим, м? Я буду лучше соображать, а метка будет сильной, — Чимин говорит ласково, гладит грудь, из которой вырывается тихий рокот обиженной ещё пару секунд назад омеги. — Ладно… И ответ вызывает счастливую улыбку. Чимин принимается целовать Юнги, кусать мягкие щёки, фыркая забавно от переполняющей нежности. Он игривыми укусами касается рёбер, щекочет носом их, вызывая тихий смех. И ему так хорошо рядом со своей омегой, в окружении вкуснопахнувших вещей, защищающих его от целого мира. Страсть немного будоражит кровь, но не затесняет мысли, поэтому Чимин выбирает ласку без пошлого подтекста, ему просто хочется кутаться в омеге, играть с ней. Юнги прижимает к себе, парализует крепкими объятьями, на что получает обиженный скулёж и вялые попытки выбраться из захвата рук. Но вскоре тепло груди и уютный рокот склоняют в сон Чимина, и тот умещается удобнее, тычась в шею носом и стараясь не придавить собой, прежде чем уснуть. Юнги мягко целует за ухом, зарывается носом во влажноватые пряди волос, дышит терпким запахом с наслаждением. Ему нравится проводить гон с Чимином. Тот становится таким сладким и до щемящей нежности в сердце беззащитным, что хочется его окружить собой, спрятать. Да, животные черты тоже есть, но они такие очаровательные, что кажется, будто в его руках не взрослый альфа, а несмышлёный щенок. Юнги не знает, как он себя ведёт в течку, помнит только, что всегда ластится и всегда скулит, когда руки уходят с талии или бедер в другие места. Знает точно, что старается свернуться на груди в комочек, что, конечно же, не получается, но вызывает тёплый смех. Ему всё время хочется расспросить о том, какой он в течке, когда инстинкты заволакивают разум дымкой, но разговоры об этом слишком смущающие. Чимин же немного трезвее во время гона, хотя периодами и его уносят гормоны. Сознание к нему возвращается в те редкие моменты, когда Юнги чувствует дискомфорт. Даже если дискомфорт надуман. Тихое посапывание усыпляет, но Юнги до последнего не хочет погружаться в сон. Ему нравится разглядывать Чимина, ласкать его, не будя, а расслабляя. Он нежно водит по плечам и спине подушечками пальцев, вслушивается в дыхание и рокот. Наслаждение покалывает сердце. Хочется поцеловать, игриво укусив напоследок, но не будет же он будить из-за своих прихотей согревшегося, уютно уместившегося на груди Чимина? Хотя одним поцелуем-укусом ведь нельзя разбудить… Юнги мягко целует в шею, легко кусает острыми клычками. Чимин тихо недовольно скулит, зарывается лицом в шею, прижимается ближе. Только рокочет громче, выдавая наслаждение. Он расплавляется в руках. Лишь на задворках его сознания мелькает мысль о том, что альфе не к лицу быть настолько мягким и слабым, но приятная нега наливает тело, прогоняет любое сомнение. Да и Юнги сбивает с толку лаской и нежностью. — Люблю тебя, милый, — сладко тянет он, убивая тремя словами. Ответить ему слишком сложно, чувств слишком много. Они ищут выход и находят его в слезах, скопившихся на кончиках ресниц. Чимин вылизывает доверчиво обнажённую шею, засасывает кожу, оставляя красное пятно. Юнги выдыхает рвано. Ему кажется, что его шея не переживёт этот гон, настолько много внимания ей уделяет Чимин. Хотя кто сказал, что ему не нравится? *** — Ты точно этого хочешь? — Чимин обнюхивает стык плеча и шеи, моргает медленно. Альфа внутри мечется в предвкушении. Внутри всё клокочет от осознания, что вот этот омега будет принадлежать ему, что вот этому омеге без него плохо. — Да, — дрожащим голосом произносит Юнги. Чимин лижет коротко запаховую железу, вонзает в неё клыки, смешивая запахи. Он слизывает кровь с ранки, тычется носом в неё, вдыхая их аромат. Юнги довольно прикрывает веки. Это, пожалуй, лучшее завершение гона, только голова кружится от усталости и изменений в организме, где должны уместиться новые феромоны.