Breathe out Spray (Выдохнуть спрей)

Изуку почувствовал другой вкус воды. Подумать только, почти дюжину лет назад он впервые вдохнул эту соленую воду, попробовал просторы океана, последовал за Кацуки в его сердце. Теперь он казался чужим и холодным. Человеческие излишки были наполовину зарыты в песок, когда они следовали за ним, вибрация соседнего пляжа с его многочисленными человеческими телами, барахтающимися в воде, едва достигала их, и от этого плавники Кацуки трепетали. Следуя за своим партнером с безмолвным телом на руках и двумя усталыми, тяжелыми гирями на плечах, Изуку сделал еще один укрепляющий вдох. Это было правильное решение. Это был единственный выход. — Давай, — Кацуки ворчит, держа копье внизу, хватка безупречна. Они начали идти по медленно поднимающемуся берегу песка, и он становился все более знакомым для глаз Изуку. — Па, мы уже пришли? — не без иронии спрашивает Баку, едва виляя хвостом, чтобы не отстать, и упираясь подбородком в плечо Изуку. — Почти, щенок, — отвечает Изуку, поправляя перевязь. Он улыбается им обоим, Мидори и Баку, и подсаживает их поближе. Они плыли по течению, обхватив его плечи руками, и хотя это было утомительно для Изуку после долгого дня плавания по течениям, он знал, что они, должно быть, измотаны больше, чем он. То, что они были так близко, было замаскированным благословением, так как Изуку мог мгновенно среагировать и убрать их с дороги, если это было необходимо. Кацуки нужно было быть полностью свободным, чтобы защитить их, и он серьезно относился к этой обязанности. — Уоа… — Мидори прервала усталое молчание, несколько раз моргнув и уставившись вперед. У нее всегда были самые лучшие глаза. — Что это? Это была стена, знакомого серого цвета, высокая, ровная и… да. Это была стена корпуса, окно виднелось только на изгибе. Стена возвышалась на естественном скальном уступе, выходящем прямо из воды, высоком и почти бесконечном. — Ни хрена не изменилось, — вздохнул Кацуки, бегло осмотрев края уступа. — Люди редко меняются. — Изуку улыбается чему-то печальному, и пока близнецы оставляют его исследовать территорию, одобренную их сиром, Изуку пробирается в пращу, чтобы проверить третьего. Детеныш спал, бледный и неподвижный, крошечная грудь слабо вздымалась. Они были холоднее, чем следовало бы. — Мы не обязаны, — сказал Кацуки, придвигаясь ближе, голос мрачный. Он так и не смог простить человечество за его злодеяния, не так, как Изуку. — Мы можем считать это выполненным. Уходи сейчас, пока они не знают, что мы здесь. — Он не совсем спрашивает, но его мысли ясны. Изуку знает, что Кацуки никогда не хотел этого, не соглашался и оставался непоколебимым, даже когда Изуку принял решение, даже когда Кацуки снова переправил их через океан. — Ты же знаешь, мы не можем, щенок не переживет еще одного путешествия. — Изуку качает головой, снова умоляя своего партнера. Он протягивает руку, в которой не было копья, и Кацуки поджимает губы, нахмурив брови, с беспокойством в глазах. — Каччан, пожалуйста. — Я не думаю, что это правильно, — Кацуки подходит ближе, бросает взгляд на перевязь и снова смотрит на воду. Изуку сглатывает от знакомой боли. — Я не думаю, что мы должны быть здесь. Он говорил это раньше, и он говорит это снова, испытывая зуд от ощущения близости к месту, которое они оставили позади. Кацуки собирается повторять, повторять то же самое, что они передавали друг другу неделями, месяцами, только для того, чтобы Изуку увидел… — Каччан, послушай меня, — Изуку вздохнул, отчаяние окрасило его слова и заглушило все аргументы Кацуки. Чернохвостый мер рассматривал поникшие листья своего партнера, тусклую чешую, бледную кожу. Эта болезнь поразила не только его младшего щенка, но и их мать, который с каждым беспокойным днем становился все более измученным. И что хуже всего, Кацуки ничего не мог сделать, чтобы помочь этому. Он не мог исправить это, он не мог исцелить своего младшего с его боевыми способностями, или зубами, или помочь своему партнеру с теми заботами, которые он нес. И это жгло где-то глубоко, глубоко в груди Кацуки. Его рука сжимает копье. Изуку продолжает, не обращая внимания на внезапную, бездыханную боль Кацуки. — Мама рассказывала, что я тоже заболел, когда был щенком, мои краски потускнели, я больше не мог ни бодрствовать, ни держаться на плаву. У людей были лекарства, и они меня вылечили. Мы должны принять эту помощь, если они ее предложат. Мы должны просить о ней. — Его глаза покраснели, губы задрожали, и он крепче сжал щенка, даже не заставив бедного малыша пискнуть, настолько он устал. — Я бы предпочел прожить остаток жизни в коробке, если бы это означало, что наш щенок выживет. — Его голос стал водянистым, и он растворился в беспомощных слезах, с которыми боролся всю неделю. Паря перед своим партнером с разбитым сердцем, Кацуки не может перестать тянуться к нему, несмотря на свои убеждения, несмотря на свой непреклонный отказ вернуться к сдерживанию. Он притягивает Изуку к своей груди, крепко обхватывая щенка, и нежно прижимается губами к его шее. — Деку, тише, плакса, — Кацуки говорит без своего обычного пыла, голос мертвый. — Тише. За спиной Изуку Кацуки заметил близнецов, выглядывающих из-за скалы, которую они исследовали. На их лицах было обеспокоенное и потерянное выражение при виде того, как рушится их обычно крепкая плотина. Сжав зубы, потому что теперь он вызвал страх у своих детей, Кацуки скрючил пальцы, подзывая их, и они устремились вперед по воде, цепляясь за талию. — Ох, — Изуку фыркает, пытаясь рассмеяться. — Детки, все в порядке. Я в порядке. — Ты не в порядке, па, — говорит Баку, дрожащий подбородок выпирает наружу. Его красные глаза и бледные волосы подражают его отцу так же, как и его отношение. Но его зудящие красные слезящиеся глаза говорят о другом, они чувствительны, как и его мать. — Ты всегда говоришь, что не быть в порядке — это нормально, мама, — говорит Мидори, ее длинные зеленые волосы и такие же красные глаза, как у брата, — так что все в порядке. Со щенком все будет хорошо. Правда, па? — Она сглатывает, тяжело, жестко и сильно, короткая когтистая рука осторожно гладит белую головку малыша. — Да, отпрыск, — Кацуки вздыхает, все еще крепко обнимая Изуку, но расширяя свою хватку, чтобы близнецы могли каждый просунуть голову под его локти и прижаться лицом к телу своей матери. — Нам помогает старая человеческая семья Изуку. — Правда? — спросил Баку, сомневаясь. — Они помогут? — Не все люди жестоки. Просто трудно найти хороших. — Кацуки вздыхает, сдается и осторожно, нежно целует нахмуренный лоб Изуку. — Твоей маме повезло, что он вырос среди лучших, кого я когда-либо встречал. — Много ли ты встречал людей, па? — спросила Мидори, когда они снова начали дрейфовать, направляясь к скале странной формы ближе к берегу, которая была такой гладкой и плоской, и которая возвышалась прямо на естественном уступе. — На мой взгляд, их слишком много, — сказал Кацуки, прежде чем повернуться к ним. — Я иду наверх, а вы оставайтесь здесь. Баку и Мидори начинают спорить, но резкий, глубокий рык заставляет их замолчать. Они ворчат, но держатся рядом с Изуку. — Спасибо, Кацуки, — Изуку улыбается, мягко и болезненно. Это причиняет боль Кацуки, в его животе, и он насмехается. — Кто такой Кацуки, мать его. Я его не знаю. — Каччан. — Изуку действительно смеется, но смех исчезает с его лица, когда он наблюдает, как Кацуки поднимается и направляется к человеческой стене, чтобы кричать и визжать в гневе на краю, пока кто-нибудь не просунет голову. Кто бы это ни был, Кацуки его не узнает. Яркие светлые волосы напоминают ему болезненного человека Изуку, но этот человек здоров и крепок, и у него глупые крошечные голубые глаза, которые расширились при виде его. Ему не нравится, что стена так далеко выступает над головой, они почти на длину хвоста выше Кацуки, и ему не нравится выгибать шею, чтобы посмотреть на них. Это напоминает ему о том, что он находится внутри вольера. Кацуки рычит на человека, и после нескольких торопливо произнесенных человеческих слов светловолосая голова исчезает. Несколько минут спустя, после того как Кацуки пригнулся, чтобы проведать свою семью, появляется Айзава с тем же усталым выражением лица, что и раньше. На его лице появился новый шрам, глубокий шрам под глазом, которым Кацуки на мгновение залюбовался. — Кацуки? — озадаченно зовет Айзава, и это ему знакомо. Появляется молодой блондин, а также женщина Полночь, которая почему-то выглядит так же. Кацуки ворчит, а затем лаем зовет Изуку. Его партнер появляется рядом с ним, вынырнув из-под воды, его волосы и листья тяжело падают на лицо. Изуку отбрасывает волосы, а затем не может не улыбнуться знакомым людям. — За-ва! — Изуку зовет по-человечески, и все трое людей оглядываются. Близнецы, почти вибрируя от возбуждения, ползут по хвостам своих родителей, чтобы выглянуть из воды, не обращая внимания на возмущенные возгласы Кацуки. — Ух ты! — шепчет Баку, а Мидори прижимается к спине Изуку в нехарактерной застенчивости. — Зуккун! — говорит Полночь, сияя. Она приветственно машет рукой, и Изуку пожимает руку в ответ. Раздосадованный Кацуки хватает Баку, прежде чем мер успевает протянуть руку и коснуться стены. — Что привело тебя сюда, милый, в гости? — Полночь продолжает спрашивать, голос звенит от счастья, что заставляет Кацуки усмехнуться, в то время как Айзава разговаривает с кем-то по маленьким человеческим блокам, которые они носят с собой. Кацуки смотрит на него, размышляя, не описал ли он каким-то образом их местоположение, и не придется ли Кацуки отбиваться от целой лодки человеческих идиотов. Он не думал, что Айзава предаст их, но Кацуки и раньше обжигался. Мидори выглядывает из-за спины Изуку и каким-то образом ловит взгляд светловолосого человека. Он мускулист, и улыбка у него широкая. Он с энтузиазмом машет рукой, и Мидори, не обращая внимания на текущую тему, робко машет в ответ, все больше увлекаясь этим, поскольку человек продолжает махать, и она продолжает махать, и это бесконечный шквал нелепостей. Баку щелкает на нее зубами и зарабатывает удар локтем по лицу, когда ее махание становится слишком большим. Изуку снова впадает в жуткую меланхолию и тянется к своей праще. С каменным лицом Кацуки смотрит, как его партнер распутывает их младшего ребенка. Щенок явно болен, он совсем белый, хрупкий, хромает на руках у Изуку. Зеленоволосый одуванчик Мер протягивает своего младшего ребенка, жалкое выражение нужды и умоляющие глаза сильно бьют по самому сердцу Кацуки. — Помо-п, — взмолился Изуку, изо всех сил стараясь выговорить слово правильно. — Помогите. — О, Боже, — бормочет Полночь, прикрывая рот рукой с красными ногтями. Кацуки рычит про себя, урча, а Баку и Мидори теснятся рядом с ним. — Все в порядке, Па, люди помогут, верно? — Мидори шепчет, и Баку, несмотря на злобу на лице, пытающемся сравняться с лицом своего отца, кивает. Кацуки ничего не отвечает, глядя на Изуку, который не двигался, только прижимал к себе щенка. Щенок, даже не моргнув глазом, задыхался на свежем воздухе, пытаясь отдышаться. Изуку пропел что-то грустное и медленное, позволяя щенку погрузиться обратно в воду, а затем взглянул на людей, с ланьими глазами и обидой. — Болен, да? — Айзава мягко говорит. — Не волнуйся, мы тебе поможем. Это может занять некоторое время. При этом Айзава показывает на солнце, затем указывает, что оно движется по небосводу к почти вечернему часу. А, это может занять некоторое время. Понял, — кивает Кацуки. Он подталкивает свою семью к воде и спускается вниз, доставая обед из своего ранца, висящего на спине. На скалистом уступе волны были пологими, но спать было негде. Близнецы с удовольствием рассказывали о своем первом знакомстве с людьми, Изуку суетился и заботился о младшем, а Кацуки смотрел на океан и пытался не утонуть в собственной беспомощной ярости. Айзава был прав. Почти до самого вечера наверху кипела деятельность. Дверь распахнулась, за ней открылся унылый пустой коридор-сепаратор, и на карнизе снова появился Айзава. — Мы не можем держать вас всех, здесь нет места. — Он начинает тихо, осторожно, поддерживая зрительный контакт с Изуку и Кацуки, которые плавают рядом. Он поднимает только один палец. — Вода должна быть очищена как для здоровья нашего нынешнего жильца, так и для здоровья щенка, так что если вы войдете, вы находитесь в ней до тех пор, пока болезнь не излечится. Вы понимаете? — Это было не совсем понятно, но по серьезности, с которой он говорил и жестом изобразил закрытие двери, его смысл был безошибочен. Изуку втянул дрожащий воздух, но повернулся к своему партнеру, полный решимости. Уже смирившись со своей участью и ненавидя каждую секунду, Кацуки стиснул зубы и уставился на Изуку, впиваясь в него взглядом. Близнецы, почувствовав изменение в их энергии, придвигаются ближе. — Все будет хорошо. Мы снова будем вместе, — Изуку пожевал губу, держа руки на перевязи. — Подожди, ты идешь туда? — спрашивает Мидори, голос ломается. — Они не могут просто вылечить щенка, и мы сможем пойти домой? Все вместе? — У них нет места, малышка, — говорит ей Изуку и крепко сжимает в объятиях Мидори и Баку. Кацуки, по-прежнему молчаливый и мрачный, подплывает к ним и обнимает их всех, уткнувшись лицом в зеленые волосы и белые, как у одуванчика, ветви. Изуку — единственный, кто чувствует его выражение, его гримасу, боль, которая проступает на его лице. Хватка его рук становится почти болезненной, темные когти почти режут, но это настолько реально, что Изуку не может пожаловаться. С близнецами по бокам и Кацуки — теплым, сильным присутствием, Изуку представляет, как засасывает их всех в свое сердце и держит в заложниках. Так их легче отпустить. Кого он обманывает? Отпуская их, он словно вырывает свое сердце. — Я люблю тебя, — Изуку шепчет Кацуки на ухо, нежно целует, болезненно нежно, метку своего партнера, прежде чем вырваться из его объятий и скользнуть все дальше и дальше. Он отступает в загон и замирает там, пока люди начинают закрывать дверь. — Мама! — Баку плачет, а Мидори борется, но Кацуки крепко держит их обоих. — Я люблю тебя, — торжественно произносит Кацуки, как раз когда дверь почти закрывается. Изуку смотрит в его красные, красные глаза, когда мир отключается, и он снова остается в безвкусном, тусклом мире человеческого корпуса. В коридоре царит тишина. Нет вибраций, нет толчков и волн. Все, что есть у Изуку, — это маленькое тело, крепко прижатое к его груди. — Для тебя, малыш, — Изуку шепчет им, гладя по бледным, истонченным волосам. Люди шумят, суетятся и носятся над водой, но он даже не смотрит на них. — Для тебя.