Лавка на окраине Парижа

      Как же до отвратительного легко и прохладно было душе в старой лавке на окраине Парижа — всегда было, а может, никогда и не было, ведь она, к приятному дополнению, отвергала понятие «время». Вернее быть, оно существовало здесь исключительно в виде праха. «Вот что бывает с теми, кто подчиняется времени!» — заботливо и тихо наставляли ещё живое человечество похоронные венки и заготовки гробов в мастерской, но кто их послушает? Единственное, чем будут заняты люди, когда всё это увидит свет и дебютирует на «долгожданном празднике жизни» — пустые причитания и лицемерные похвалы, разбрасываемые ими в адрес умершего как цветные бумажки. А пока их нещадно закрыли в душной каморке и оставили в этой беспроглядной тьме — дышать какой-то особенной эстетикой первородного начала Смерти.       Из-под пышного веера ресниц сверкнули безумным блеском голубые глаза из менее всех освещённого угла комнаты. Их обладательница, отчасти сожалея, что обычный долгий сон не утопил ее в себе навсегда, лениво поёрзала на мягком диване и встала из бархатного плена в чуть менее замкнутое пространство.       Что ж, не сегодня так завтра, не завтра — так в следующее перерождение.       Неуверенный шаг на гниловатые полы — что заскрипели хуже зубов родственников умерших, которым не досталось наследства. Маринетт уже давно заметила в себе отголоски ментальных проблем обыкновенной хтони, но ее это, впрочем, не сильно беспокоило.       Ее прозвали безумной, хотя, быть может, это действительно правда?

***

      — Рада видеть тебя в этой скромной лачуге, Агрест.       Легкая улыбка тронула губы, в глазах появился блеск, а тихий смешок разрезал парализованный тишиной воздух. Адриан почтенно молчал в ответ, свесив холодные руки с металлической столешницы.       — Позволишь мне провести небольшой осмотр. Уж прости, но в твоей груди больше нет сердца. Тут довольно холодно, не находишь?       Как-то случайно изобразился сатирический реверанс перед криво прибитым к двери в подвал распятием. Единственным божеством, которого бы впустили сюда по доброй воле, была бы Смерть, но нужно было отдать должное набожному большинству клиентов. И куда она спускает эти красивые слова? В ничто, как люди, играя в общение с теми, кто никогда их не услышит? Сошедшая с ума чудачка, разговаривающая с трупами. И как она только докатилась до такого? Сейчас она посмотрит на очередной мясной мешок, суетливо сдёрнув с него не первой свежести простыню, измазанную предыдущими посетителями. Не первый и не последний, так или иначе.       — О, я погляжу, сейчас уже где-то восемь часов с момента ухода из мира сего. Бедняжка, ты всё ещё не отошёл от окоченения. Действительно, нужно было делать это раньше.       Тонкие изящные пальцы небрежно исследуют новоприбывшее тело, периодически надавливая на лиловые трупные пятна — поцелуи Смерти, не иначе. Господь Всевышний так бы никого не поцеловал.       — Значит, у тебя имеются кровоподтёки на половине лица, груди, животе и ногах до колен. Что ж, я посоветую тому, кто изувечил тебя, впредь не класть такие красивые тела на живот и не уродовать лица, достойные кисти Моне, пусть тебе и идут эти оттенки. Тебя ведь убили, верно?       Мимоходом невзначай задеваются несколько колотых ран, обрамлённых застывшими бурыми сгустками. Они уже источают запах разложения — резкий и какой-то даже сладковатый, уничтожающий своей едкой взвесью обонятельные рецепторы. Нездорово вспыхнули голубые огни глаз, под стать небу, но явно не гробовой тишине лавки.       — Около пяти ножевых ранений в живот и бока, два в районе лопаток — очевидно именно они были нанесены первыми, а ещё одно — задевая правое лёгкое… Обычный убийца бы просто ударил в сердце или перерезал горло, но этот явно был более заинтересован в процессе, нежели в результате. Захлёбывался в собственной крови и умирал в адских муках… Хотя, ужели сдалось тебе моё уродливое сочувствие, Адриан, — и едкость последних нескольких слов, ядом сочившихся сквозь каждую пору Мари, будто давали безмолвное обещание убить и так уже мертвого парня.       В бывшем — герой Парижа, папенькин сыночек и лицо каждого дорогущего бренда, увешивающего это смазливое личико на билборд. А в настоящем — хладный разлагающийся труп, бесславно заколотый в темном переулке где-то на Сен-Дени.       С приложением немалых усилий Маринетт разжала «котику» примкнувшие друг к другу челюсти. Из некогда прелестного розового рта вместе со шквалом воздуха вырывается скрипящий стон, ну, хотя бы не стая мотыльков, решившая взраститься из личинок в трупе. Снова тихий смешок, только на этот раз чуть более снисходительный.       — Ну что же ты, Адриан, уже начал разъедать собственный кишечник? Поэтому-то раны твои начали быстро прогнивать. Однако, не могу не признать, что они смотрятся на тебе весьма эстетично. Гноящиеся колотые раны в какой-то степени похожи на лепестки тёмных пятнистых лилий, разбросанных по телу; а тебе, я уверена, при жизни бы очень подходили эти цветы. Но тебя всё же… — секундное замолкание, ибо речь сейчас мешает ходу мыслей идти, — нужно очистить.       Ледяная вода смывает накопившуюся грязь, и навечно умиротворённое лицо будто теряет последние крупицы жизни. Пальцы проскальзывают в рот, старательно вычищая его сквозь марлю от свернувшейся крови и желчи, а сама Маринетт на минуту застыла, не иначе как в раздумье.       — Да-да, вот так… — голос её переходит на едва различимый шёпот сквозь промерзшую тишь. Поток секундных вспышек в голове размеренно переливается в слова. — Как бы я хотела, чтобы ты всё время оставался таким — расписанным множеством красок и линий, усыпанным цветами, которые невозможно стряхнуть, но не изуродованным разложением насовсем. О, я позабочусь о том, чтобы на похоронах мир увидел вас, Агрест, в лучшем свете.       В глазах её поблескивали отражения ран-лепестков. От природы — это тяжёлые, но какие-то непринуждённо-изящные во всех проявлениях вещи. А Маринетт всегда любила природу этого мира. Ей не стоило бы увеличивать их количество, чтобы лишний раз не вызывать подозрений, но как же, чёрт побери, хотелось осыпать ими это тело с ног до головы. Чтобы всё в мгновение запестрело пурпуром гематом, похожим на лесные фиалки, герберной праздничной желтизной из гнили и сукровицы, сухоцветным омертвением кожи, и, наконец, бордово-красными рваными лепесточками кровоподтёков, ознаменующих славную победу Смерти.       «Ты прекрасен. Ты прекрасен. Ты прекрасен»       Навязчивая мысль — затяжная вспышка, не в правилах которой вылезать на свет — ощутимо разъедает нервные волокна. Можно ли?.. Но, в конце концов, почему бы и не перестать ей сопротивляться? Никто ничего не заметит. Да, точно. Единственная, кто станет касаться его абсолютно везде в таком состоянии — только она, Маринетт, остальные едва осмелятся взглянуть на его лицо в день погребения. Да и кто она, в конце концов, такая, чтобы считаться с нормами человеческой морали? Как же больно было сгорать этой мысли там, в темноте. С каждой секундой — пламя неутолённого желания распространяется. Нельзя ждать больше.       Она, опустив пшеничную, отливающую златом полуденного солнца копну волос как завесу от невидимого свидетеля, наклоняется к лицу мёртвого мужчины и шепчет почти неслышно, формально и отчего-то подрагивающим журчащим голосом:       — Вы попали ко мне, чтобы я привела вас в порядок и позаботилась о ваших увечьях должным образом. Обещаю, мир содрогнётся, когда в день похорон взглянет на вашу блистательную чистоту. Но, боюсь… — ком в горле. Последние сомнения в этот момент сгорают. К чему были запинки на полуслове? Не будь смешной жертвой для самой себя. — …сейчас вам придётся ещё немного испачкаться.

***

      Холодные стены подвала прекрасно впитывают в себя весь звук. Всё хорошо. Никто не слышит, что здесь происходит — это раскрепощает и снимает бесконечное напряжение, и все развязные искорки мыслей, и волны ощущений отправляются в хаотичный полёт. Маринетт нужно было куда-то выпустить накопившиеся силы. Перед глазами его вспыхивали пятна и сразу же распадались — сухоцветные, хрупкие эмоции в голове и низменные, отягчающие — ниже пояса. Ей всегда нравились контрасты. Она боится, что случайно нанесёт своему гостю лишнюю царапину на видном месте, поэтому старается быть аккуратной, но еле сдерживается, чтобы вдруг не проделать острым ножом сквозь тело продольную полосу, и через неё не вывернуть его наизнанку.       Маринетт вырезает на омертвелом теле цветы, рисует на невидных участках тела новые расцветающие синяки и острыми коготками нежно разрывает ткани, чтобы после, бережно и любя их зашивать, вплетая в нити крохотные живые цветы.       Прелестно быть украшенным мелкими цветами, но не лучше ли стать одним багровым мясным цветком самой? О, она вполне может сделать это, когда представится такая возможность.       «Ты прекрасен, Адриан»       — Что ж… с цветами мы, по крайней мере, определились.