Да захлебнётся кровью тот, кто усомнится в нашем миролюбии.

Нацу думает, что будь Люси Марианской впадиной, он бы непременно без толики страха ринулся в её самые темные, пожирающие пучины, но… Люси Хартфилия — это не глубина. Люси Хартфилия — вся Вселенная.

Лука, как самое настоящее лето — среди осенней прохлады, зимних танцев снежинок и весенних ручьёв — с тёплыми ветрами, фланелевыми рубашками, дырявыми джинсами, домашним тирамису, парными плетёными браслетами на тонких запястьях и самыми вкусными закатами, в которых хочется сидеть на веранде и, прикрыв глаза, наблюдать, как кружится пыль в полоске солнечного света.

В глазах её поблескивали отражения ран-лепестков. От природы — это тяжёлые, но какие-то непринуждённо-изящные во всех проявлениях вещи. Ей не стоило бы увеличивать их количество, но как же хотелось осыпать ими это тело с ног до головы. Чтобы всё в мгновение запестрело пурпуром гематом, похожим на лесные фиалки, герберной праздничной желтизной из гнили и сукровицы, сухоцветным омертвением кожи, и, наконец, бордово-красными рваными лепесточками кровоподтёков, ознаменующих славную победу Смерти...

Сейчас Грей предпочитает думать, что не было никогда Девочки-Призрака и Мальчика-Ведьмы, с созвездиями веснушек на израненной спине. Предпочитает думать, что они никогда не были людьми. Что не было времён без проклятия. Но всё равно вспоминает их, когда с потрескавшихся губ облегчённо срывается обрывок пепла, уносясь к предрассветному горизонту.