Объятия зимы

      Не спать было тяжело первый месяц — на удивление он отчётливо это помнит. Странное, пугающее ощущение, одна сплошная галлюцинация, в которой кто-то стоит над твоим изголовьем и без конца задаёт один и тот же вопрос, наглаживая липкими пальцами у загривка.       Когда мы вернёмся домой?       Когда ты вернёшь нас домой?       Когда? Ну когда?       Он очень быстро к ним привык. Настолько, что больше они не заглушали голосов из реальности, а стали фоновым шумом, по ощущениям словно бы периодическим постреливанием в спине. Но спать с ними до сих пор невозможно. Днём они держатся на расстоянии, как напуганные волчата, а ночью подбираются всё ближе и ближе. Нет, сном в этом маленьком укромном лагерьке в расщелине и не пахнет, нигде, ни в одном уголке. Даже на той половине, где лежит в спальнике Тарталья, для верности укрытый сверху шубой, похожий на ребёнка, которого тщательно запеленала гиперопекающая бабушка. Капитан мрачно одёргивает себя, мол, да я его запеленал, я. Нет ничего хуже, чем неровный стук зубов под ухом. Или замёрзшие мальчишки.       Замёрзший мальчишка притворяется, что спит — кто-то другой, быть может, ничего бы не заподозрил, но Капитан в этом деле почти дока. Спальники их отделяет друг от друга метра три, не больше, да ещё догорающий костёр посередине потрескивает и дымит, и сквозь всё это он, тем не менее, умудряется различить тихое:       — Хах… Хах…       Как смешок, как попытка вдохнуть-выдохнуть, спасаясь от удушья, как у людей, что раздирают себе горло в припадке, чтобы просто дышать. Капитан молчит. Не шевелит ни пальцем, следя за россыпью звёзд на небе — их видно всегда, даже если собираются тучи. Он думает, таких мальчиков из Морепеска, как Аякс, больше не будет, но, пожалуй, так даже лучше, потому что Аякса не переплюнет никто. Нужно обладать определенной смелостью, быть с ним связанным, чтобы, лёжа по соседству, втихаря онанировать. Хотя, если прежде у Тартальи не было женщин (а Капитан, не спрашивая, каким-то образом чует, что не было), речь идёт скорее об удовлетворении важных потребностей, например, успокоении, не о вопиющей наглости. Да и какая наглость, если они уже друг с другом игрались? Тарталья просто не хочет его беспокоить. Тут остаётся только с пониманием кивнуть, не проявляя излишнего любопытства. От него, понимаете ли, нынче смущаются. А казалось бы, с чего им?       Ведь в многочисленных блоках военной школы для подготовки солдат Фатуи даже игры посвящены незатейливому быстрому делу, где четверо-пятеро курсантов изо всех сил натирают руки, чтобы не пришлось, закончив позже остальных, съедать облитый спермой коржик. Кто-то всё равно рано или поздно съедает, но не суть. Куда девается эта их бесстыжесть после? Вероятно, выбивается насильно, чтобы дать место дисциплине. Капитан уверен, что Тарталья и там никогда не проигрывал, хотя в реальной жизни промедление засчиталось бы ему за победу. Тарталья просто очень хороший мальчик — во всех нестандартных отношениях. Вот, пожалуйста, не боится при нём искать облегчение хоть в чём-то. Пускай и мог бы попросить.       В тёплом воздухе, где нет сна в его простейших проявлениях вроде храпа и сопения, разливаются знакомые запахи, пробивающиеся даже через дым от костра. Капитан думает: юность так привлекательна. Но он для юности, пожалуй, сродни яду, так что, быть может, стоит всё это закончить как-нибудь мирно.       Потом Тарталья, кажется, всхлипывает — ну, так, как люди всхлипывают, когда расплачутся. Капитан, бесшумной змеёй по траве перевернувшийся на другой бок, старается не слушать. Ну вот не хочется ему быть званым-незваным гостем, вторгающимся в чужой безопасный кокон.       И у него бывало такое, когда он был помоложе. До того, как пятеро согрешили, до бедствия, до того, как зазвучали голоса поглощённых душ. Стыдно признать, но он Тарталье по-хорошему так завидует. У него ведь есть всё, чего Капитану так хотелось бы для себя в какой-нибудь прошлой жизни. Жаль, что просто не в его характере топать ногой и сокрушаться. Переболело, отмерло. Закрылись одни двери, открылись другие. Но всё-таки Тарталье надо что-то сказать, до того, как он совсем забудется, решив, что после длительного перехода Капитан во сне его точно не услышит и не придёт.       Ты ведь так и не знаешь, что я не сплю.       Когда требуется, Капитан двигается без малейшего шороха, как по воздуху — ни треска веток, ни хлопанья одежд. Поднимается со спальника, мельком оглядев потухающий костёр, и выжидает.       Он бы очень хотел дать больше, гораздо больше. Или, наверное, так же, без оглядки, погружаться в охватившее его чувство, как это делает Аякс. Однако с течением времени люди теряют эту способность безвозвратно, а он, похоже, терял её не единожды. Никаких острых сожалений, просто колющая тоска от того, что он моментами морочит мальчику голову.       В темноте он вдруг отчётливо улавливает слабое и усталое, малость запыхавшееся:       — Траин.       Капитан резво скидывает с плеч собственную накидку, по-бабушкински заботливо накрывая ею Тарталью.       — М-м?       Так уж выходит, что пышный воротник тёмного меха почти наполовину закрывает его бледное острое веснушчатое лицо. И Капитан видит лишь то, как краснота расползается по мрамору его лба, заливает уши, запечатывает ему уста — как раз вовремя, потому что с них чуть было не срывается пристыженное, негодующее:       — Да бл!..       Что ж, думает Капитан, может быть, в военной школе с ним поработали самую чуточку усерднее и перестарались. Или ещё до этого всему виной были консервативные порядки в семье. В Каэнри’ах, которую он нынче помнит плохо, фантазии о возлюбленных не порицались. Значит ли это, что ему можно ещё недолго постоять рядом, пожирая синими глазами неподвижную гору шуб?       — Сгинь ты уже, — слышит он непримиримое. — Траин.       — Ладно, ладно, — примирительно отвечает Капитан.