Объятия зимы

      — Я знаю, ты расстроен.       Грохот разломанного в щепки стула не может перекрыть её негромкого голоска, горького перезвона падающей снежинки. Вслед за стулом идёт ваза, сбивающая со стены тяжёлую картину в золочёной раме — Царица даже не вздрагивает, хотя её привыкшая к красоте душа внутри негодует от столь небрежного отношения к произведениям искусства. С лёгкой опаской она косится на бронзового ястреба у себя на столе, затем думает — нет, ястреб будет мелочью. Тяжелый дубовый стол Тарталья в бессильной ярости швырнёт как пёрышко, раскромсает, растопчет, предаст огню, сдавит и будет смаковать хруст. Ястреб всего лишь обитает на этом столе, безмолвный, одна башка с острым как кончик копья клювом. Возможно, если хорошенько размахнуться и вложить мощь в бросок, клюв пробурит каменные стены, как тяжёлый снаряд, и до усрачки напугает Дотторе. Вернее, напугал бы, если бы Дотторе вообще был здесь. А нынче он ускакал по делам в Натлан.       Её мальчика из Морепеска, её нежного скорбящего лисёнка от бедствий большего масштаба удерживает только то, что он едва успел как следует восстановиться. Там, в Фонтейне, он не пожалел себя — и сполна за это заплатил. Что поделать, она не была ни богиней мудрости, как Буэр, чтобы без конца выискивать рецепты лекарств, ни уж тем более богиней жалости, если такая когда-то существовала. Она дала ему шанс выкарабкаться уж как-нибудь. Вот они здесь, посреди разрухи.       Она — богиня любви, а любовь Тартальи к Капитано её вполне устраивала и даже трогала. Она трогает Царицу и сейчас, отдалённо, уколом ревности, когда та делает несколько шагов навстречу и присаживается на корточки перед Тартальей, ловя с его щеки слезинку, которая тут же подмерзает на указательном пальце.       — Ну перестань.       Не слышит. Или притворяется. В комнате больше нечего громить, кроме стола, но он, похоже, ещё не растерял остатков трезвого восприятия. Он в логове льва, а здесь лишний раз лучше ни к чему не прикасаться. Она и так слишком многое стерпела.       Её удивляет ещё кое-что. Щёки у Тартальи совершенно сухие, словно и не плакал. Но не глаза.       — Не о том мы договаривались, — тяжело сипит он, сухой, но красный, как разревевшийся от боли младенец.       — Как мило, — улыбается сочувственно Царица. — У вас и уговор был.       Вряд ли Капитан всерьёз имел нечто подобное в виду. Скорее он просто подшучивал над её сладким Аяксом, а тот и сам горазд на шутки, казалось бы, но шутки Капитана для него всё равно что невидимая стена, на которую он натыкается всякий раз. Ведётся. Просто сказка про золотую рыбку и крючок. Присказка: и рыбку съесть, и на…       — Погляди, что ты натворил. Здесь словно Моракс прошёлся. И не стыдно тебе?       — Я хочу его назад. Он просто не имел права…       Она целует его в морковную макушку.       — Тарталья-я.       Не помогает. Слёзы копятся у него на ресницах и ей приходится собирать их пальцами вновь и вновь, круговыми движениями массируя под нижним веком. Если бы только она была моложе, если бы всё это могло напомнить ей о чём-то ныне несуществующем, о влюблённости, которую испытывала, о боли, которую пережила — она не наложила бы на чужое лапы ни в коем разе… Нет, Царице лучше не вспоминать.       Океанская синева вокруг зрачков её мальчика прямо сейчас превращается в мрачную штормовую волну.       — Тебе нравилось, когда он делал вот так, да? — спрашивает она ласково, не прекращая умывать его собственными слезами. — Как он тебя любил, Аяксик?       Аяксик. Её маленькое издевательство — зато вполне искренне. Аяксик. Кто-то скажет: это несерьёзно. Когда она, впрочем, бывала серьёзной?       Даже если он не ответит, Царица всё равно докопается до истины. Каэнрийцы знали толк в любви, хотя нынче это назвали бы, скорее всего, извращением. Но везде, но где-то — вполне вероятно. Как это в их стиле, подбирать подающего надежды мальчишку и потихоньку лакомиться им, как будто он деликатес. Она бы, пожалуй, переняла его тактику, может быть, надела бы личину Капитана, если бы умела, лишь бы лисёнок после него достался ей. Его рыжие волосы, сладко пахнущий мех, топорщатся под её ледяной ладонью.       — Как он тебя любил, Аяксик? — повторяет она.       А могла бы сказать иное: перестань думать членом, Тарталья, что было — того не воротишь.       Эта утрата его ослабляет. Она словно дыра на месте сердца, когда делаешь вдох — можешь услышать, как свистит на выдохе. Нехорошо так свистит. Хочется найти что-то, чем можно эту дыру заткнуть. Но она — богиня любви, она знает, что всё прочее будет суррогатом, который не продержится долго. Всё, кроме, возможно, неё самой. Она — любовь в чистом проявлении, а чистое, как ни странно, временами означает и грязное.       Тарталье бы пошло быть женщиной, он, в конце концов, такой стройненький. Обрезать немного лишних мускулов, отрастить копну подлиннее — Царица с бережностью истинно мужских рук прикладывает его лицо к своей белоснежной груди, виднеющейся в вырезе жемчужного платья, и нашёптывает на ушко:       — Я буду любить тебя не меньше. Но прошу, очень прошу…       Задыхаясь от яростных слёз, которые всё никак не хлынут, он прислушивается к ней, потому что иначе не может — не может никто из тех, что родились на её земле.       Вот сейчас самое время.       — Перестань думать членом, Тарталья. Твои рыдания меня… выводят.       Последнее слово получается не таким, как прочие — повинуясь древним желаниям и инстинктам, он присасывается к её символу жизни, обнимая сосок губами, и ей это нравится.       — Найдёшь себе другого, — тяжело дыша, наставляет Царица. — Понял меня?       У них это теперь общая задача, несмотря ни на что, разве что, малость по-разному окрашенная. Тарталье нужен любовник, а ей — советник.       — А не найдёшь… Придёшь ко мне.       В ящике её прикроватного столика есть кое-что, что Аякса, возможно, удовлетворит и утешит. Это маленький подарок.       А если мы никак не сможем заменить Капитана?       Она подумает об этом потом.