at your fingertips

В достаточно приличной уборной бара включена вода. Она бьёт мощной струёй в дно раковины, пока слегка паникующий мужчина пытается оттереть от белоснежной и жутко дорогой с виду рубашки незнакомца пиво, разлитое на него совершенно случайно. Этот мужчина, Ли Джэхён, за последние пять минут успел трижды задать самому себе один и тот же вопрос: зачем. Зачем он пришёл сюда. Зачем он смотрел в сторону какой-то компании девушек. Зачем он оправдывается. Элегантный молодой человек сообщает, что ему придётся сдавать рубашку в химчистку, потому что она из какого-то там супер-крутого материала, и краснеющий от стыда и неловкости Джэхён трёт его рубашку, в очередной раз извиняется. — Ты в курсе, что это самый отстойный метод подкатить, а? — он снова заводит свою шарманку, его недовольный низкий голос — хлыст, и Джэхён чуть не втягивает в плечи голову, снова произносит: — Я не пытался. Мне жаль. Правда. И самое ужасное в этой ситуации — ему не верят. Ему не верят. На лице незнакомца отвращение и «ой, да ладно», словно Джэхён врёт, и это самая неудачная ложь из всех, что ему доводилось слышать. Словно он не впечатлён, хотя Джэхён, по какой-то причине, должен был его впечатлить. Джэхёну кажется, что он попал в ад. Он бормочет свои извинения в который раз, также чувствуя, как от количества переживаемого им унижения его лицо горит странно, почти болезненно, заставляя сердце в груди колотиться всё чаще, потому что краснеть вот так — унизительно, и всё это унижение, накладываясь друг на друга, преумножается, в итоге омывая его, накрывая его с головой. Ситуации не помогает и то, что Джэхён не может перестать смотреть на него. Высокий и худой, молодой мужчина держится так, словно он какой-нибудь принц или лорд, с детства изучавший светский этикет и занимавшийся своей осанкой, знающий, как верно подавать руку плебеям и разговаривать с другими так, чтоб те млели и падали ему в ноги. В его тонкой фигуре чувствуется изящность и что-то ещё, что Джэхён пока что не может понять, но что неизменно заставляет его глядеть в лицо незнакомца снова и снова. И он красивый, Джэхёну приходится это признать. Он в его вкусе. У него всегда был пунктик на губы. Вероятно, потому что половину жизни комплексовал из-за собственных, но девушки, парни с пухлыми губами неизменно привлекали его внимание. Только вот дело не только в губах. Дело в его аккуратных мягких ладонях с тонкими запястьями, длинных пальцах и слегка отросших ногтях, выдающих, что ему не приходится особо работать руками. Дело в его коже, что выглядит нежной. Дело в проглядывающей через расстёгнутый ворот рубашки точёной линии ключиц. Дело, всё-таки, и в пухлых, налитых кровью губах, что вдруг облизывает язык — Джэхён смотрит выше, только чтоб убедиться в худшем: его поймали и за ним наблюдают. Он, машинально размазывавший алкоголь по чужой рубашке, замедлившийся, начинает тереть её яростней, про себя мантрой ругаясь, потому что каждое его действие служит подтверждением обвинений, бросаемых в его сторону. Одна только мысль об этом пускает его сознание по спирали катиться вниз. — Можешь расплатиться со мной ужином, — вдруг произносит он, и звучит это настолько же снисходительно, насколько и выглядит. И — он хочет этот ужин. Джэхён пять минут до этого убеждал его, что не пытался с ним познакомиться таким образом, оправдывался и извинялся, но всё равно выслушал о том, какой у него дерьмовый способ подкатывать. Всё это время в глазах аристократичного незнакомца он — произведший плохое первое впечатление, стрёмный мужик, и теперь он даже не может продолжить отнекиваться от этого, потому что его сердце колотится в его глотке, и он согласен. Он хочет этот ужин. Джэхён знает, что, стоит ему кивнуть, и его назовут отчаянным, и его щёки краснеют сильнее от переживаемого унижения, когда он тихо произносит: — Да, конечно, — глядя молодому мужчине прямо в глаза. Джэхёну хочется провалиться сквозь землю. Он смотрит по-прежнему в тёмные, чёрные практически при ледяном освещении туалета глаза, и на мгновение ему кажется, что этот парень над ним смеётся. Что он в курсе, что Джэхён не пытался с ним познакомиться, и просто дразнит его. Но это не имеет никакого смысла, попросту не логично — Джэхён не успевает задуматься об этом, потому что незнакомец цокает языком: — Выпрямись уже. И дай сюда свой телефон, — он командует, и Джэхён безоговорочно следует за его словами, из полусогнутого положения наконец-таки разгибаясь отдаёт ему телефон. С замиранием сердца Джэхён наблюдает за тонкими пальчиками, что вбивают свой номер, и замечает, как тот делает прозвон, после чего подписывает: Чхве Чанхи. Он отдаёт телефон обратно небрежно, буквально впихивая ему в руки, и вздыхает сам себе недовольно: — Придётся ехать домой. Оплатишь мне такси. — Нет! — Джэхён выкрикивает в тот момент, когда молодой человек уже хватается за дверную ручку. Он оборачивается, и смотрит на Джэхёна так оскорблённо, что Джэхён чуть не заикается от нервов: — Я тут с другом. Он кого-то тут встретить хотел, не знаю, не важно, просто… Суть в том, что он вас подвезёт. То есть, мы. Мы подвезём вас. Только скажите, куда. Он не пьющий, так что подвезёт. Подвезём, — Джэхён никогда не считал себя тем типом, который начнёт путаться в словах, даже если перед ним будет стоять кто-то красивый, кто смотрит на него пристально. Но — он путается. И он смущается. И ему снова хочется провалиться сквозь землю. Чхве Чанхи смотрит на него как-то странно, ручку дверную отпускает, склоняет на бок голову, упирает одну руку в бок. Джэхён не знает, что теперь сделал не так. Он нервничает. Почему он так нервничает? Он не знает. Он сглатывает вязкую слюну, которая еле преодолевает ком в его горле, а Чанхи его спрашивает: — Теперь ко мне домой напрашиваешься? В голове Джэхёна ворочаются шестерёнки. По его лицу, наверное, заметно, потому что Чхве Чанхи изгибает вопросительно бровь. Джэхён с ужасом понимает: если подумать, то именно так это и звучит. Джэхён начинает руками махать: — Нет! Честно! Правда, нет! Простите! Я-я не поеду, он просто отвезёт вас, если надо! Джэхён чувствует, как краска под этим взглядом переходит на его шею, как пылают его уши. Чанхи сверлит его взглядом, а потом просто пожимает плечами и бросает «ну пойдём, посмотрим на твоего дружка». Джэхён тащится за ним следом. Ему жарко. Душно даже. Ему кажется, что он покрасневший сейчас с головы до пят, и ему аж плохеет, когда он снова оглядывается назад на всю ситуацию. Он что, действительно такой жалкий? Он? Думая об этом, Джэхён не замечает ни того, с кем разговаривал Джуён, ни тот факт, что и его новый знакомый разговаривал с этим же человеком тоже. Включается он, только когда блондин с низким голосом произносит деловито и холодно: — Твой, — он взмахивает в сторону Джэхёна, и тот теперь только понимает, что до сих пор не представился, — натворил это безобразие и сказал, что ты можешь отвезти нас с другом домой. Это так? — Меня зовут Ли Джэхён, — вставляет он свои пять копеек, но Чхве Чанхи не удостаивает его даже взгляда. — Не знал, что он может распоряжаться моей машиной, — Джуён улыбается ему вежливо, непроницаемый, кажется, к этой ауре, которая от Чхве Чанхи исходит. Джэхёну хочется застонать. Джуён умеет быть упрямым, когда не надо. Например, когда сегодня Джэхён ему трижды сказал, что никуда не хочет, а Джуён продолжал настаивать. И где они теперь? Что это за место вообще? Какого чёрта они сюда припёрлись в единственный джэхёнов выходной? Какого чёрта он согласился, и почему теперь, когда он попал в проблемы, которых могло бы и не быть, Джуён улыбается этой своей тупой, ужасной, фальшиво-вежливой улыбкой, усугубляя ситуацию? — Джуён-а, пожалуйста, — прикасается он к локтю друга, и голос его звучит куда слабее и жалобнее, чем Джэхён ожидал, но у него уже нет сил пугаться. — Просто… Давай отвезём их. Прошу. Усталое раздражение и полнейшая эмоциональная раздавленность трансформируются в прежние, сковывающие его ощущения, потому что Чхве Чанхи наблюдает за ним. В его глазах что-то жестокое и насмешливое, и Джэхён хочет снова попросить у него прощения. Его полуулыбка красивая в голове Джэхёна транслируется как «он думает, что я умоляю моего друга, потому что я настолько отчаянно хочу его». Джэхёну хочется плакать. Всю свою жизнь он выстраивал свою репутацию. Всю свою жизнь он создавал себе верный, красивый образ, стараясь прислушиваться к нуждам и заботам окружающих. И, чем больше он над собой работал, тем больше сам верил, что это то, кем он является: рыцарь на белом коне, джентльмен, бесстрашный, чуткий, исполнительный, честный, ответственный, внимательный парень — это всё он, мечта каждого и каждой, ни разу не расстававшийся с кем-то на плохой ноте, всегда подходивший к отношениям основательно, скрупулёзно продумывая свидания и этапы, через которые нужно пройти, прежде чем брать кого-то за руку, целовать, делить одну постель. Джэхён книжно правильный, справедливый, надёжный и чуточку сентиментальный. Ему комфортно быть этой версией себя. Ему комфортно всем нравиться. Ему хорошо быть тем, о ком никто никогда не думает плохо. Тем, к кому всегда можно обратиться, и кто всегда может помочь, защитить. И, самое главное, тем, кто никогда не доставляет неудобств. Чхве Чанхи, пять минут отчитывавший его за то, чего бы Джэхён никогда, никогда в своей жизни не сделал, о нём мнения явно другого. Джэхён осознаёт это, когда пытается что-то сказать ему по пути к машине, но тот лишь взмахивает рукой, заставляя его тут же умолкнуть. Как человек чести, Джэхён никогда и ни к кому не лез в открытую. Он презирает вульгарщину и похабщину, а свист вслед, «нечаянно» разлитые напитки считает низменными, отвратительными проявлениями, свойственными невоспитанным мужланам. Зачастую ещё и извращенцам. Но что он есть в глазах Чхве Чанхи сейчас? Он задаётся этим вопросом, невидящим взглядом упираясь в окно, на проезжаемые ими улицы. Внутри Джэхёна что-то скручивается горячим узлом от одной только мысли об этом: элегантный, аристократичный, знающий себе цену молодой мужчина, достойный первого свидания с букетом роз, дорогим рестораном и прощальным поцелуем руки видит в нём неотёсанного варвара, грязного, недостойного уважения и тупого, как бревно, развратника. Джэхёну кажется, что ему нечем дышать. Слегка подрагивающей рукой он впивается в ремень безопасности, пытаясь вернуть себе контроль над своим телом, почувствовать связь с реальностью. Его кожа горит, он весь взвинченный и взволнованный, оттягивает слегка ворот рубашки, которая почему-то вдруг давит ему на горло. И когда они подъезжают к многоэтажке, и Чхве Чанхи выходит, Джэхён понимает, что не может уйти. Он не может. Он ещё не объяснился. Он не извинился достаточное количество раз. Он не уснёт сегодня, если не сможет поговорить с этим человеком нормально. Он отстёгивается, и Джуён удивляется: — Ты куда? — Джэхён глазами указывает в спину парня, который уже к двери в свой подъезд поднимается, а потом на бок склоняет, словно донести пытаясь: ему надо. Джуён должен его понять. Поэтому он вылезает, слыша вдогонку: — Джэхён, ты серьёзно? — Едь без меня, — и хлопает дверью. Чхве Чанхи уже набирает код. О, нет. Если Джэхёну дверь поцеловать придётся, а потом звонить ему и упрашивать впустить его — сердце стучит так быстро, что Джэхён переживает, как бы не развилось мерцательной аритмии. Он спотыкается почти у самой лестницы, но взлетает, и дверь за ручку хватает ровно в тот момент, когда кодовый замок пищит. Чхве Чанхи слегка морщится, на него полуоборачиваясь, но ничего не говорит. Он словно прав теперь, и Джэхён — какой-то мерзкий преследователь, который просто хочет от него плотских утех, и даже запряг своего друга в это. Джэхён пропускает его и на не гнущихся ногах идёт следом. Он абсолютно трезвый. Вроде. Он не помнит, чтобы пил. Он не успел. Он врезался в Чхве Чанхи, и тот разлил на себя целый бокал пива, а теперь стоит напротив него в лифте и расстёгивает свою мокрую, пропахшую алкоголем рубашку. Джэхён чувствует себя перебравшим. Он с трудом отрывает от парня взгляд, чтоб посмотреть, на какой этаж они поднимаются. Одиннадцатый. В лифте нечем дышать. Они наедине здесь. В этом крошечном пространстве. Его кожа по ощущениям просто пылает. — Эй. Джэхён медленно поворачивает голову. Он стоит, прислонившись спиной к стене лифта, и медленно, тяжело дышит. Чхве Чанхи подходит к нему ближе, ладонь на его щеку кладёт. Его прикосновение тёплое, и ладонь настолько же мягкая, насколько Джэхён и думал. Он невольно прикрывает глаза. Чхве Чанхи сейчас впервые не выглядит раздражённым, впервые не насмехается над ним. То, как он пахнет. Джэхён хочет податься вперёд, уткнуться в его шею, потому что даже сквозь всепоглощающий запах пива пробивается запах его одеколона, смешавшийся с его собственным. Джэхён не может поверить, что это его мысли, но они настойчиво стучатся внутри его черепушки, и он льнёт к лежащей на его щеке ладони, невольно приоткрывая рот. Он больше совсем ничего не понимает. — Эй, — повторяет. — Посмотри на меня, — берёт его лицо в ладони. — Ты тут? Джэхёну кажется, что он снова делает что-то не так. Он не знает, что — все его мысли вертятся вокруг стойкого запаха человека рядом, тепла его ладоней на своих щеках. Открывая рот, он еле шевелит языком: — Мне о-очень жаль вашу рубашку. Я всё оплачу. Чхве Чанхи почему-то смотрит на него с лёгким неверием, почти восхищением, и улыбается как-то странно, словно Джэхён его поражает. В этой улыбке также есть непонятное Джэхёну одобрение, но, даже если и непонятное, это всё ещё одобрение, и через его тело проходит щекотное чувство, тугой и горячий узел внутри стягивая только сильней. — Невероятно, — бормочет Чхве Чанхи. А потом внезапно спрашивает: — Сколько тебе лет? — Двадцать девять, — Джэхён отвечает без задней мысли. Он не знает, почему это важно. Почему его об этом вообще спрашивают? Он тыкается в одну из ладоней носом, упуская, как выражение лица Чхве Чанхи из почти доброго трансформируется во что-то более опасное. Более хищное. — И ты со мной на «вы» говоришь? Я такой старик, по-твоему? Джэхён улавливает только то, что он злится. В голос возвращаются ледяные нотки, раздражение, неприязнь — Джэхён тянется, руки на его талию без спроса кладёт, чувствует, насколько же та тонкая, вспоминает, какой же этот парень хрупкий, и чуть не стонет: — Нет, нет, нет, вы выглядите замечательно, очень хорошо, очень красиво, — в его голове наступает секундное просветление, бразды правления перехватывает Джэхён-рыцарь, пытается выдавить что-то стоящее, поумничать: — Возраст — просто цифра, Джуёну вон уже за тридцать, и он не старик. Тридцать — это не старик. Ладонь, в которую он утыкался, отрывается от его лица — только чтобы с ощутимым шлепком вернуться к его щеке снова. Удар не наполнен реальной силой, но он достаточно болезненный, чтобы заставить кожу слегка щипать, а Джэхёна чуть дёрнуться, посмотреть на стоящего перед ним в изумлении. — Не пытайся делать мне комплименты, вспоминая при том других мужчин, если не хочешь спать на коврике возле входной двери, — его уверенный низкий голос вибрирует в каждой клетке тела Джэхёна. Возможно, это алкогольные пары, но у него начинает кружиться голова. — Да. Простите. Мне жаль. Мне жаль, — повторяет он несколько раз дрожаще и слабо, пока его честь и гордость крошатся, разваливаются на части, оказываются погребены под тоннами заливающего их цунами из стыда, нервного возбуждения и смущения. Чанхи фыркает и, цокнув языком, прижимает его лицо к своей шее. Джэхён делает глубокий вдох и теперь уже точно стонет на выдохе. Сжимает талию чужую чуть крепче. Чувствует, как пальцы тонкие, что вбивали недавно свой номер в его телефон, скользят по его затылку, выше, а потом — сжав, сильно дёргают, и Чхве Чанхи шепчет ему на ухо, почти губами касаясь: — Так старательно заливал мне, что это случайность, но что тогда это такое? — Джэхён чувствует, как его сжимают через ткань свободных брюк, вдруг осознавая, как же сильно, болезненно у него стоит. — Что тебя так возбуждает, хм? Его низкий голос касается каких-то нервов, о существовании которых Джэхён даже и не догадывался, потому что он содрогается всем телом. В лифте нечем дышать. Он хочет протестовать, а ещё — плакать, потому что это не правда, он просто хотел сделать хорошее дело, но у него получается выдавить из себя только слабый полустон, потому что лёгкие по-прежнему заполняет запах этого человека. Его в очередной раз омывает волной стыда, и Джэхён с ужасом понимает, что вот-вот кончит просто от того, что Чхве Чанхи чуть сжал его член. Но лифт приезжает на нужный этаж, и Чхве Чанхи отстраняется, придерживает чуть не падающего Джэхёна, ведёт к нужной двери. Чхве Чанхи впускает его в квартиру, оставляет около входной двери и негромко командует снять обувь, после чего, скинув свои лоферы, проходит куда-то вглубь. На Джэхёне сегодня обычные кроссовки, потому что Джуён его вырвал из привычного распорядка дня своим внезапным желанием отправиться в какой-то определённый бар, потому что там должен был быть кто-то, с кем Джуён зачем-то хотел встретиться. Поэтому Джэхёну пришлось в попыхах запихнуть пакеты с продуктами в холодильник, наскоро переодеться и помчаться вместе с ним в неизвестное ему доселе заведение. Только чтоб теперь стоять в квартире незнакомца с кружащейся головой и болезненным возбуждением. Чхве Чанхи возвращается за ним в футболке, и Джэхён не знает, сколько прошло времени. Откуда-то льётся слабый свет. Чхве Чанхи кладёт ладони ему на плечи, ведёт выше ими, чтобы снова взять его лицо в свои руки и заставить посмотреть на себя. — У тебя два варианта. Либо ты раздеваешься, садишься на пол и ждёшь, пока я вымоюсь, либо возьми плед из шкафа и ложись на диване спать. Ты меня понял? — Джэхён отвечает слабым кивком, за что получает новую несильную пощёчину. — Словами, пожалуйста. Понял? — Да, — выдыхает он. Чхве Чанхи ниже. У него узкие плечи, узкая грудная клетка. Он смотрит на Джэхёна как-то критически, головой качает. Отпускает и удаляется. В квартире снова наступает темнота. Джэхён отстраняется от стены и растерянно смотрит по сторонам. За все свои двадцать девять лет жизни Джэхён ни разу не оказывался в квартире у незнакомцев с целью переспать. Джэхён старомодный; он знакомится, водит на свидания, выбирает идеальный момент для первого поцелуя, предпочитает заниматься любовью в приятной, интимной полутьме, глядя партнёрке или партнёру в глаза, осыпая лицо, шею, грудь и плечи поцелуями, толкаясь внутрь медленно и методично. Он книжно-правильный, книжно-идеальный, и это совершенно не вяжется с опускающимися на пол голыми коленками, на которые он кладёт вспотевшие ладони, опираясь обнажёнными ягодицами на собственные пятки и глядя на дверь в ванную. Он не задумывается о том, что сделал, и как сложил аккуратной стопкой вещи на краешек дивана, и почему, как нормальный человек, не лёг просто спать, и для чего он вообще пришёл — последнее он даже не может вспомнить. Что он хотел? Какая разница? Чхве Чанхи не заставляет его ждать долго, появляется из тихо открывшейся двери в домашнем сером халате, пояс которого слабо завязан и скрывает от Джэхёна его лишь кусками. Лишь там, куда больше всего хочется посмотреть. — Боже мой, — он произносит это сродни «иу», и слегка успокоившийся Джэхён чувствует, как возбуждение по крови циркулировать начинает с новой силой, сжимает лежащие на коленях ладони в кулаки, упирается взглядом в пол. — Ты отвратительный лгун и извращенец, ты понимаешь это? Да, он именно так и выглядит. Джэхён смотрит на собственный стояк, на выделяющийся предэякулят и сглатывает. А потом его подбородка касаются элегантные пальцы, заставляя поднять голову, посмотреть вверх, в тёмные, чёрные в полумраке помещения глаза: — Или я просто так сильно тебе понравился? Что-то в его интонации заставляет член Джэхёна дёрнуться, что не скрывается от молодого мужчины, который, видя реакцию, продолжает давить, используя всё тот же тон: издевательский, ледяной, но почему-то серьёзный и искренний, почти по-настоящему заботливый. Сочетание Джэхёну кажется просто невозможным. — Увидел меня и потерял голову, хм? Влюбился с первого взгляда? Подумал, что, раз я такой миленький, можно за мной и приударить? Часто так к людям лезешь? — а потом, сжимая его подбородок крепче, заставляя поморщиться от немного болезненных ощущений: — Часто потом перед людьми на полу сидишь вот так? — он склоняется, раскрывает ладонь, пальцами сжимает щёки и выдыхает в его губы: — Беззащитный, униженный и не способный себя оправдать. Джэхён больше ни о чём не думает. В его голове — приятная, мягкая пустота. Он просто хочет, чтобы Чанхи уже сделал что-то. Он не знает, что. На последней фразе его тело начинает дрожать, словно его подвергли чрезмерной стимуляции, и из его груди вырывается низкий, короткий, хныкающий звук. Джэхён чувствует себя так, словно он подопытный кролик, потому что стоящий перед ним молодой мужчина рассматривает его внимательно, буквально впитывает каждую его эмоцию, изучает его реакцию, упивается этим. Джэхён открывает рот, чтобы сказать что-то, хоть что-то, но из него вырывается только тихое «ха», больше напоминающее слабый стон. Его отпускают так же внезапно, как и взяли за подбородок. Ничего не говоря, Чанхи уходит в другую комнату, не включает в ней свет. Единственная включённая лампа — в ванной комнате. Джэхён мог бы осмотреться по сторонам, подметить, что мебель в помещении добротная, стильная, свидетельствующая о том, что у владельца хороший вкус и приличная заработная плата. Джэхён молча, потерянно ждёт, что будет дальше. Чанхи возвращается через пару секунд, в руке держит какой-то тюбик, командует: — На диван. Джэхён поднимается и, нетвёрдой походкой, делает несколько шагов в сторону, только чтоб замереть так, обернуться снова — на диван как именно? Что-то заставляет выражение лица Чанхи смягчиться. Склонив на бок голову в этот раз, он улыбается, садится на диван сам. — Давай. Спиной ко мне, — и хлопает себя по коленям. Джэхён делает, как ему сказано. Мягкая ткань халата — единственное, что разделяет их тела. Джэхёну кажется, что он сейчас совсем потеряет рассудок, ну или уже потерял, потому что молодой мужчина просто выдыхает ему в шею «расслабься и немного разведи ноги», и он буквально оседает, откидывает голову на его плечо, спиной чувствуя теперь медленно вздымающуюся чужую грудь, ровное сердцебиение. Чхве Чанхи тихо, довольно хмыкает. Джэхён в своей жизни редко оказывался принимающей стороной. Парень, с которым он встречался, согласился поменяться позициями лишь однажды, просто чтобы попробовать. В итоге получилось слегка неловко и не так уж удовлетворяюще — он сказал, что приходится слишком много двигаться и пыхтеть, и это совсем не в его вкусе. Так что Джэхён за все свои двадцать девять лет никогда прежде не сидел у кого-то на коленях, никогда не чувствовал, как тонкие пальцы с отросшими ногтями щекотно водят по внутренней стороне его бёдер, двигаясь всё выше, выше, пока пухлые, влажные губы оставляют поцелуи на его затылке, на изгибе его шеи. — Ты хорошо себя вёл, так что я помогу тебе, — бормочет Чанхи, и Джэхён слышит, как щёлкает рядом крышка тюбика, только чтобы пару мгновений спустя к нему прикоснулась холодная, влажная рука, заставляя его от неожиданности напрячься и коротко застонать. — Тише, тише, — поцелуй в висок, в скулу, изящная ладонь с пальцами, которые нужно целовать на прощание, склонившись, глядя в глаза владельцу, умело двигает вверх-вниз по его стволу, каждый раз чуть крепче сжимая ближе к головке. Джэхён снова расслабляется в его руках, снова прижимается к его груди, и Чанхи довольно выдыхает ему на ухо: — Да, вот так. Можно сказать, что в мастурбации нет ничего особенного. Что не нужна никакая техника — просто води рукой, пока не наступит разрядка. И, возможно, это действительно так, когда в ход вступают великие, высокие чувства. Они затмевают собой и отсутствие опыта, и неловко вывернутое зачастую запястье. Но у Джэхёна нет великих чувств — он знает только имя, уловил лишь общий вайб, и никаких бонусных очков за романтику Чанхи от него не получает. Тем не менее, если бы ему пришлось сравнивать (хоть он и считает, что это некультурно и неправильно, и он ни за что в жизни не произнесёт этого вслух), Чанхи к нему прикасается лучше, чем все его бывшие вместе взятые. Он словно прислушивается к дыханию, коротким постанываниям Джэхёна, которые невольно вырываются из него, когда Чанхи прикасается к более чувствительным местам, и Чанхи будто запоминает, на ходу учится, искусно отмечая все его слабые места. Джэхён не знает, куда деть свои руки, пока пальцы свободной от его члена руки Чанхи с явным удовольствием сжимают поочерёдно мышцы его груди, играются с его сосками. Ладони Джэхёна скользят назад, он опирается ими в диван, невольно двигает бёдрами. Навстречу красивой, изящной ладошке. И. Назад. К чужому члену, что скользит меж его ягодиц, скрытый тонким слоем ткани — бельё, Джэхён понимает запоздало. Он вырывает из Чанхи низкий, грудной звук; довольный собой, начинает двигаться активнее, сосредотачиваясь теперь скорее на чужом возбуждении, что проезжается по его коже, каждый раз слабо касается его сфинктера, заставляет терять остатки самообладания и тупеть от одной только мысли о чужом члене внутри себя. Когда тяжело дышащий Чанхи кусает его у основания шеи, прижимается, сгибает его пополам, зажимая его возбуждение и собственную влажную от лубриканта ладонь между бёдрами и подтянутым животом Джэхёна, какая-то маленькая, крошечная частичка Джэхёна шепчет ему, что он всегда хотел этого. У него не получается двигаться. Но Чанхи не перестаёт касаться его, теперь ещё слегка подаваясь вверх бёдрами, создавая сухое, обжигающее кожу трение, которое контрастирует с мокрыми звуками, заполняющими комнату. Джэхён выдыхает короткое «ах» на каждом толчке, имитирующем проникновение. Джэхён становится всё громче и громче, потому что Чанхи дышит тяжело, покусывает и посасывает кожу чувствительную в районе лопаток, начинает больше внимания уделять чувствительной, красной головке, но до разрядки его доводит ровное, низкое: — И как ты только умудряешься притворяться таким приличным? Яркое, сшибающее с ног удовольствие сопровождается стоном, каких Джэхён не издавал никогда в жизни. Он не слышит, как на этот чувственный звук и содрогающееся в руках тело реагирует Чанхи, который ругается тихо и коротко, прижимается лбом к его спине, продолжая двигать рукой, покрытой теперь не только лубрикантом, но и спермой; проводит его через оргазм, постепенно замедляясь, пока не останавливается совсем. Через Джэхёна проходят остаточные судороги. Его голова — набита ватой. Чистые пальцы Чанхи находят его рот, давят на губы, и он впускает их, посасывает, закрывает глаза. Его тело расслабляется, удовлетворённое послеоргазменной негой, но всё ещё достаточно возбуждённое — Джэхён чётко понимает, что способен кончить ещё раз. И, причём, очень скоро. Это заставляет его попытаться обернуться на Чанхи, который, чувствуя шевеления, отпускает, позволяет выпрямиться. — Что такое? Хочешь мне что-то сказать? — спрашивает довольно невинно для человека, рука которого перепачкана в чужой сперме, а эрекция упирается в обнажённые ягодицы мужчины, сидящего на нём верхом. — Вы… Очень, — он сглатывает, пытаясь сформулировать предложение как можно корректней. Из-за собственного состояния получается очень плохо и медленно. — Вы возбуждены. Джэхён слегка двигает бёдрами, снова трётся, пытаясь намекнуть таким образом. Он говорил об этом прямо лишь однажды, и это был человек, с которым он встречался на протяжении целого года, так что он чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы поднимать эту тему. Здесь, сейчас, если он начнёт умолять взять его вслух, то, наверное, его сердце попросту не выдержит, и он умрёт от испытываемого унижения. Чанхи фыркает. — Нет. Не заслужил, — останавливает, а потом давит на плечи, намекая, чтоб слез с него. — Но можешь использовать свою другую дырку. Слово бьёт по ушам, словно раскалённый прут. Оно ужасное, вульгарное и отвратительное, и Джэхён чувствует, как его лицо, только-только переставшее пылать, загорается с новой силой. Но в этот раз внутри что-то болезненно сжимается, и он невольно морщится. — Не надо, — он сползает на пол покорно, но не может не подать голос, — мне не нравится это слово. Чанхи смотрит на него. В свете, исходящем из ванной комнаты, он выглядит ослепительно привлекательным. Хрустальным. Глаза, чёрные, буравят Джэхёна, прожигают его. Джэхён готовится услышать что-нибудь ещё более уничижительное, готовится к очередной некрасивой издёвке, но Чанхи отвечает ему коротким кивком и: — Хорошо. Прости. Используй свой прелестный, — он тянется, прикасается к подбородку Джэхёна, давит большим пальцем на нижнюю губу, — соблазнительный ротик. Думаю, ты умеешь сосать не только пальцы, м? — его голос словно становится ещё ниже, когда он произносит это с полуулыбкой. Джэхён ёрзает, и новое выражение звучит одновременно и хуже, и лучше прежнего, просто по одной, простой причине: оно стягивает знакомый тугой узел внутри него. От неприятного ощущения не остаётся и следа. Джэхён снова начинает возбуждаться. Ни в одних его отношениях с ним никто так не разговаривал. Слова воздействуют на него подобно терпкой, горячей самбуке. Рот наполняется слюной, которую он не сглатывает, просто потому что сидящий перед ним мужчина стягивает с себя бельё, разводит перед ним ноги, позволяя устроиться между своими коленками. Даже его член выглядит изящно. Джэхёну хочется застонать. Никогда в своей жизни он ещё не думал о членах так. — Я понимаю, что ты можешь кончить, просто меня разглядывая, — раздражённый голос торопит его вместе с оказывающейся в волосах рукой, — но меня это сейчас мало интересует. Начинай давай. Ты же за этим сюда завалился, нет? Да. Джэхён кивает. Это освобождает что-то внутри него — разрывает какую-то невидимую цепь, которая позволяет ему взять Чанхи в рот без дальнейшего промедления, и начать двигаться, расслабиться, позволить Чанхи направлять его, крепко сжимая вьющиеся волосы пальцами. Джэхён не сомневается в своих навыках. Будучи вдумчивым и последовательным любовником, он всегда много времени уделял сексу, не подразумевающему проникновение; оральным ласкам и удовольствию своих партнёрок. Его бывший всегда говорил, что он хорош в этом. В этом. В том, что он делает сейчас — не после ванной при свечах с лепестками роз, не в своей комфортной спальне, а здесь, на полу, с капающей с подбородка слюной, голый, на коленях перед парнем, о котором не знает ничего, кроме имени. Его собственный член находится в полувозбуждённом состоянии снова, и Джэхён, прикасаясь к себе, слабо стонет — не столько от удовольствия, сколько от переживаемого им унижения. Все его действия противоречат его взглядам на жизнь, его образу, над которым он так старался; Джэхён удивлённо распахивает глаза, когда чувствует, как худая нога с аппетитным, мягким бедром сначала оказывается на его плече, а потом буквально сгибается в колене позади его затылка, и Чанхи заставляет его взять до упора и держит так. Ногой и сжимающими волосы пальцами. Он перекрывает путь к воздуху ненадолго — не дольше секунды — прежде чем отпускает, позволяя отстраниться, и спрашивает: — Цвет? Джэхён не знает, о чём он. Вопрос звучит с интонацией «всё ли в порядке», и потому он одобрительно мычит и пытается показать большой палец, мол, пожалуйста, продолжай, уничтожь меня, и Чанхи снова сжимает его волосы крепче, вторую ногу через его плечи перебрасывает, вжимает так сильно, что Джэхён чувствует его в самой глотке, которая невольно сокращается в ответ на проникновение. В этот раз Чанхи держит его немного дольше. Немного. Отпускает, позволяет выпустить изо рта, за волосы продолжает держать, смотрит в его глаза. Джэхён только дышит часто-часто, из-под полуопущенных век на него глядит, прежде чем Чанхи направляет его вновь, и Джэхён с готовностью открывает рот и расслабляет горло. Он не следит за тем, сколько раз это происходит, но в какой-то момент его лёгкие начинают слегка гореть, из его рта непрерывно течёт слюна, и собственные глаза закатываются от количества испытываемых его телом одновременно чувств — Чанхи отпускает его в очередной раз, разжимая на удивление сильные и выносливые ноги. Принимается убирать спадающие на влажное лицо завитки волос. — Сейчас будет последний раз, хорошо? — он говорит с заметным придыханием, и его член, головка которого лежит на нижней губе Джэхёна, слегка подрагивает. Вместо ответа Джэхён снова пошире раскрывает свой рот. Он чувствует себя приятно измученным, его собственный член, оставленный без внимания, капает предэякулятом на пол в очередной раз, когда ему перекрывает чужая эрекция кислород. Чанхи держит его голову на месте ногами, которые снова вжимают его лицо в свой пах, руками бездумно чуть дёргая тёмные вьющиеся волосы, а потом он начинает двигаться. Он слабо толкается, удерживая голову Джэхёна на месте, и это проталкивает его член ещё глубже, и Джэхён чувствует, как глаза теряют фокус, мир начинает плыть, рефлекторно сжимается глотка — его бёдра дрожат и он слабо подпрыгивает на месте, потому что его накрывает очередной волной наслаждения, которая сопровождается в этот раз громко, куда менее сдержано выругивающимся Чанхи, который толкается чуть резче, предупреждает коротко, что вот-вот кончит, и Джэхён, сотрясаясь от оргазма собственного по-прежнему, трясущиеся руки на его талию кладёт и утыкается носом в гладко выбритый лобок, следом чувствуя, как рот, горло заливает вязкая, знакомая на вкус жидкость. Чанхи отпускает его мгновенно: его ноги на секунду повисают в воздухе, ладони накрывают руки Джэхёна, слегка сжимают их. Он позволяет отстраниться, но Джэхён не отстраняется — у него нет на это сил. Он проглатывает, сколько может; немного кашляет. Чанхи вытирает рукавом своего халата его рот, пока Джэхён пытается его, обмякающего, вылизать. — Достаточно, — коротко, тихо произносит он, и Джэхён отпускает, устало кладёт щеку на его бедро. Закрывает глаза. Всё остальное происходит как в тумане. Ему помогают подняться, говорят что-то насмешливое о том, что он испачкал пол, вытирают, укладывают куда-то — Джэхён проваливается в сон, стоит его голове только коснуться подушки. Разморенный и удовлетворённый, он спит глубоким сном до самого утра. К счастью ли, к ужасу, но утро наступает, и Джэхён просыпается абсолютно нагой, в незнакомой квартире, под потрясающе воздушным и мягким одеялом, на невероятно удобной подушке, и в первую секунду не может понять, где он. В следующую к нему начинают возвращаться воспоминания, и он цепенеет, медленно поворачивает голову в сторону, только чтоб обнаружить пустое место рядом. Джэхён не успевает понять, что думает по этому поводу — по поводу всего вообще, — потому что дверь в комнату открывается, и перед Джэхёном предстаёт он. Прямая спина, спадающие на лоб светлые волосы, тёмные глаза, пухлые, красные губы, тонкие пальцы и запястья. На нём домашние шорты и футболка, в которой он буквально тонет. — О, я хотел будить тебя как раз, — произносит. У него в руках небольшой деревянный поднос с ножками. Джэхёну в нос ударяет запах хорошего кофе. — Голова не болит? Джэхён подтягивает одеяло ближе к своей груди, стараясь восстановить хотя бы частичку своего достоинства и быть хотя бы слегка культурным; Чхве Чанхи ставит поднос поверх его ног. — А должна? — медленно спрашивает Джэхён, глядит на незамысловатый завтрак — две чашки хлопьев с кучей свежих ягод в них, две чашки кофе. Обычного, чёрного, крепкого кофе. Господи, как же он, оказывается, голоден. Чанхи не отвечает. Он усаживается подле него. Джэхён невольно бросает взгляд на его красивые, худые бёдра, и замечает несколько следов даже — вероятно, это он их оставил. — Думал, это ты будешь меня ужином кормить в знак извинений, а вот гляди, — хмыкает, кивает на поднос. — Завтрак в постель тебе принёс. Джэхён, уже держащий в руках кружку, чувствует, что ему физически плохеет. Он же хотел просто извиниться нормально. Объяснить ситуацию. Сказать, что он порядочный гражданин. Ага, порядочный. Джэхён делает глоток кофе, слегка морщась — горло слегка саднит после его ночных… Джэхён даже не знает, как это назвать. Он смотрит на Чанхи, непринуждённо жующего свои хлопья. — Мне правда жаль, что так получилось с рубашкой, — наконец-таки произносит он. Чхве Чанхи перестаёт жевать, медленно поворачивает к нему голову, смотрит ему в глаза — Джэхён добавляет с нажимом: — Я правда случайно. Я после смены в больнице был. Я работаю в реанимации. Я задумался, — засмотрелся на каких-то девушек, если быть точнее, но теперь он не помнит вообще никого из того бара, кроме вот этого парня, что сидит рядом с ним. — Да знаю я, — Чанхи произносит с лёгким раздражением. — Что я, как дурак выгляжу по-твоему? Джэхён моргает. Пальцами сжимает кружку сильнее. — Что, — звучит не вопросом совсем из-за пресности, с которой он произносит. Джэхён вспоминает, как в какой-то момент ему показалось, что над ним просто подтрунивают. Он потерянно смотрит на молодого мужчину, который спрашивает: — Ты же не думал серьёзно, что я такой тупень? — Но тогда, — Джэхён не может найти слов. То, что этот человек говорил ему — все эти оскорбления, весь его стыд, все пережитые им унижения — Джэхён слабо спрашивает: — Почему тогда? — Ну, во-первых, потому что мне понравилось смотреть, как ты мило паниковал, — он почти улыбается, но одёргивает себя, и сидит с прямой спиной по-прежнему. Даже теперь, в заношенной домашней одежде, слегка заспанный, он всё ещё выглядит, как принц, или лорд, или даже сам король. — И, во-вторых, потому что тебе это нравится. Он произносит последнее, словно это что-то очевидное. Словно Джэхён задаёт странные вопросы, но Джэхён в ответ только выдыхает сконфуженно, хмурится, опускает чашку с кофе на прикроватную тумбу. Потому что — что? Ему не нравится. — Мне не нравится, — произносит он вслух, глядя на тарелку с идеально красивым завтраком. Кому в здравом уме такое понравится вообще? До Джэхёна наконец-таки доходит, что Чхве Чанхи с самого начала знал, что он не пытался с ним познакомиться, что у него не было скрытых мотивов, и он не грязный извращенец, который бросается на первых встречных, напрашиваясь к ним домой. Он знал, но он всё равно заставил Джэхёна пройти через это всё. В его груди взвиваются противоречивые чувства. И, к несказанному изумлению Джэхёна, одно из них — возбуждение. Оно тонет в непонимании, возмущении и, вероятно, обиде, но оно есть, как маленький колокольчик звенит где-то вдалеке, и всё сознание Джэхёна сосредотачивается именно на нём, этом надоедливом, прячущимся за всем осознанием: в первую секунду он подумал, что это горячо. — Слушай, я ещё не проснулся толком, — Чанхи потягивается, зевает. — Давай поедим, поваляемся, а потом уже продолжим, хорошо? Брось пока игру. Джэхён поднимает на него взгляд медленно, и его рот невольно открывается, брови хмурятся: — Какую игру? Теперь с непониманием на него смотрит Чхве Чанхи. В комнате повисает тишина. Чхве Чанхи думает, и то, что он думает, Джэхён видит по меняющемуся выражению его лица. По изменениям, которые он наблюдает в его глазах. Джэхён чуткий. Он овладел мастерством чтения эмоций своих любовниц, чтобы всегда замечать перемену настроения и действовать соответственно этому. Чанхи молчит слишком долго, и потому Джэхён, не выдерживая, произносит: — Со мной никогда такого не было. Он подразумевает вообще всё. Прошедшие вечер и ночь кажутся ему безумными, чужеродными. Не являющимися частью его самого. Чанхи открывает рот, чтобы спросить что-то. Закрывает его. Ставит аккуратно тарелку на поднос, поднимается, запускает руки в волосы, медленно проходит до двери, оборачивается. Спрашивает спокойно: — Что, по-твоему, случилось этой ночью? Джэхён сглатывает. Этот Чанхи, стоящий прямо перед ним, отличается от того Чанхи. Он всё тот же, но другой. Он выглядит серьёзным, да и спрашивает серьёзно, и Джэхён поэтому не менее серьёзно, стараясь собрать себя, стараясь не дрожать голосом, отвечает: — Я случайно врезался в красивого мужчину в баре. Этот мужчина решил, что я пытался с ним так познакомиться, и пристыдил меня за это. В итоге мы с другом отвезли его домой. Я не мог… Не мог оставить это так, потому что мне не позволила бы совесть, и поэтому я пошёл следом, чтобы нормально объясниться. А потом, — Джэхён невольно замолкает. — Я, честно говоря, не понимаю, что произошло потом. Я, — он сейчас прозвучит, как дерьмовое клише, и Джэхёна омывает новой волной чувства собственной жалкости, — я не такой. Я никогда даже не спал с кем-то, о ком ничего не знаю, — Джэхён не может поднять на Чанхи взгляд. Чанхи молчит. Джэхён не знает, что означает это молчание. Словно пытаясь поправить ситуацию, негромко добавляет: — Этот мужчина выглядел очаровательно, так что я был рад, когда он дал мне свой номер, хоть в тот же момент я и начал выглядеть как именно тот, кем он меня описал. Джэхён вспоминает чувство, заставляющее скатываться по спирали вниз. К его щекам подступает непрошенный жар. Он закрывает глаза. — У тебя кинк на унижения, — это первое, что молодой мужчина произносит за несколько минут, и Джэхён невольно тут же вскидывает голову, смотрит на него удивлённо. Чанхи выглядит не менее поражённо, а ещё виновато, а ещё так, словно испытывает дискомфорт. — Ты не знал об этом? Джэхён слышал про кинки. Фетиши. У одной его девушки было что-то такое — она не позволяла ему входить в себя, если на нём не было ободка с кроличьими ушками и милой пробки с пушистым хвостиком, которую она всегда помогала ему использовать. Джэхён знает, что кому-то нравится заниматься любовью в лесу, а кому-то нравятся ролевые игры, но это? — Такое бывает? — спрашивает, и по сменяющим друг друга на лице Чанхи эмоциям, тихому «омойбог» Джэхён понимает, что тот только что переосмыслил прошедшую ночь вслед за ним. Чанхи садится возле него снова. Молчит. Сначала хочет протянуть к нему руку, но потом, передумав, сцепляет пальцы в замок у себя на коленях. Джэхён наблюдает за этим с некоторым сожалением. — Я хочу извиниться за произошедшее. Я был уверен, что ты понимаешь, что происходит. В смысле, — он выдыхает. — Я должен был спросить в любом случае, так что я не буду оправдываться. Я неправильно истолковал твоё поведение, и мне жаль, что тебе прошлось пройти через довольно, — медленно выдыхает, — напряжённую игру, даже не зная, что именно происходит. — Игру, — повторяет Джэхён уже не впервые употреблённое слово. — Да, — терпеливо кивает Чанхи. — Это игра. Я же спрашивал у тебя про цвет. И не использовал слова, которые тебе не нравятся. Это игра. Это значит, что всем должно быть комфортно и весело. Поэтому, — делает вдох, и теперь сидит словно бы ещё прямей. Язык нервно скользит по пересохшим губам. Чанхи натягивает на лицо улыбку: — Повторюсь. Я приношу свои извинения. Мне стоило быть более вдумчивым. — Игра, — повторяет Джэхён снова, прицениваясь к тому, как слово перекатывается на его языке. Многие вещи становятся куда более понятными: внимательные взгляды, внезапные изменения в настроении, из ниоткуда берущаяся забота, выбор, который Чанхи всегда ему оставлял — Джэхён медленно кивает. — Да. Я понял, — смотрит прямо на сидящего рядом мужчину. — То есть, вы не думаете обо мне все эти ужасные вещи на самом деле? Чанхи смотрит на него так, словно Джэхён оскорбил его. — Нет! — знакомое раздражение возвращается в его голос. — Я думал, что ты просто настолько хорошо играешь свою роль! Я не знал, что ты верил всему, что я говорю! И, бога ради, почему ты продолжаешь ко мне официально обращаться? Ты понимаешь, что я тебя младше? Или это тоже мимо прошло? Джэхён думает теперь о том, как это смотрелось со стороны реально. Если это что-то, что нравится Чанхи, и тут перед ним появляется краснеющий, бледнеющий, официально разговаривающий с ним старший, который идёт за ним домой и раздевается по первому требованию, игнорируя опцию «поспать на диване» — Джэхён закрывает лицо руками. Это унизительно. И самую малость смешно. — Я тоже, — он говорит глухо, в свои ладони, еле сдерживая смех. — Мне тоже следует извиниться. Я всё не так понял, — он слышит, как Чанхи вздыхает, берёт в руки тарелку с едой, принимается хрустеть пока ещё не размякшими хлопьями. Джэхён смотрит на него. Он испытывает много искрящихся эмоций. Заверяет: — На самом деле, кажется, мне всё понравилось. Но можно задать вопрос? — когда Чанхи отвечает кивком, он продолжает: — Что ещё за цвета? Джэхён падает на свою односпальную кровать и тянется, чувствуя, как накопившаяся за смену усталость наконец-таки даёт себе выход. Он проверяет сообщения, но ничего нового за последний час не пришло. Джейкоб по-прежнему на работе. Взгляд Джэхёна опускается ниже, ещё ниже — на диалог с Чанхи, датирующийся вчерашним днём. С момента их знакомства прошла почти неделя, и после завтрака Джэхён воспользовался его душем, и они посмотрели фильм марвел, который шёл на одном из каналов, а потом Чанхи спросил, не хочет ли он попробовать ещё раз, и Джэхён согласился вопреки всему, что уже узнал. Или, наоборот, именно благодаря этому и согласился — ему сложно ответить на этот вопрос. Но он точно знает, что ему нравится чувствовать спиной грудь Чанхи, расслабляться в его руках, пока тот прикасается к нему, чмокает его ушко, висок, скулу, бормочет в его кожу пошлости и ускоряет движения своей руки, когда Джэхён начинает дышать чаще и постанывать громче. Чанхи тоже внимательный любовник, и Джэхён не может ничего поделать с тем, что его тянет обратно. Джэхён уже забронировал столик в ресторане на удобное для Чанхи время, они должны встретиться завтра. Его настроение поднимается от одной только мысли об этом. Его экран загорается входящим вызовом — Джэхён, видя имя, сразу же снимает трубку. — Ну и? — спрашивает без приветствий. По тяжёлому вздоху друга понимает, как всё прошло. — Мы её стабилизировали, но я просто без сил, — он произносит это своим «во всём есть плюсы» тоном, который Джэхён одновременно и любит, и нет. В данной ситуации любит он его больше, чем не. Улыбается. — Значит, можешь идти домой и спать. Замечательно же. — Ага, — друг хмыкает. Джэхён слышит, что тот возится с чем-то — вероятно, он только-только закончил, переодевается в свою обычную одежду. — Не забывай, что у меня свидание ещё. Я заскочу домой и сразу же к нему. Джэхён медлит с ответом. Закусив губу, играется со шнурком своей толстовки. Он знает, что ему следует тактично промолчать, как он делал всегда до этого. Проблема только в том, что после проведённой с Чанхи ночи он начал всё чаще испытывать позывы высказать своё мнение. Мнение, о котором его не просили — напоминает он себе. Становится слегка стыдно. — Ну что такое, — в полу-вопросе чувствуется нажим, но он безобидный. Джэхён думает, что, может, раз это его друг детства, то своё мнение разок можно и высказать. — Коб, ты, ну, уверен, что оно того стоит? — Джэхён морщится от того, как неуверенно звучит его голос. Друг выдыхает спокойное «хм». — А почему нет? — он по-настоящему сконфужен, кажется. Скорее всего потому, что Джэхён никогда прежде не высказывал своего мнения касательно его личной жизни. — Просто он, — Джэхён взмахивает рукой, усаживается удобно, спиной опираясь на стену, — не кажется мне супер-надёжным. И, — о, боже. Он и правда собирается сказать это, — мы ведь оба знаем, что почувствует Санён, если — Так, — его прерывают со смехом. — Давай не будем говорить про Санёна. И мы оба знаем, почему мы не будем про него говорить. Окей? — Да, я понимаю, — поспешно соглашается Джэхён. И, тем не менее: — Но ты правда ему нравишься, и я уверен, что тебе стоило бы дать ему шанс, потому что он настроен куда серьёзнее, чем все эти непонятные парни, с которыми Его друг вдыхает так шумно, так долго — Джэхён знает, что удивление наигранное. В голосе мужчины слышится улыбка, когда он начинает говорить: — Что я слышу? У Джэхён-и появилось собственное мнение? Издевательские нотки и улыбка — Джэхён думает о Чанхи. О его сильных худых ногах, вжимающих лицо Джэхёна в свой пах. Джэхён съёживается. — Почему ты говоришь так, — тихо бормочет, жмурясь. Его щёки начинают пылать. Друг хмыкает. Молчит недолго. — Я устал, прости, — его интонация всё ещё приподнятая, настроение явно тоже. — Просто хочу отдохнуть. И я не привык, чтобы ты читал мне нотации. — Я не читаю тебе нотации! — О, конечно, — Джэхён может представить себе его широкую улыбку сейчас. Слышит, как друг захлопывает свой шкафчик. — Коб, я серьёзно. Я просто волнуюсь. За тебя. — Да? Или, может, — он на секунду отстраняется, до Джэхёна доносятся прощания. — Ты волнуешься за Санёна и то, что он расстроится? Собственно, он каждый раз расстраивается, хотя это вообще не его дело. — Он хочет серьёзных отношений, — чеканит Джэхён. На самом деле, ему немного страшно. Он никогда в своей жизни не поднимал эту тему. Он никогда в своей жизни не говорил с Джейкобом про Санёна. И теперь, дав себе волю, он боится, потому что может сказануть лишнего. И потому что он защищает свою позицию с несвойственной ему горячностью. — Может, тебе он и говорит так, — соглашается Джейкоб, — но я так не думаю. Джэхён, — предвидя словно, что он спросит сейчас что-то, друг опережает все вопросы: — ты не знаешь многого. Я понимаю, как это может выглядеть со стороны, но, по правде говоря, я знаю его лучше, чем тебе кажется. Я ценю, что ты переживаешь за меня, и благодарен, что ты наконец-таки высказался, но тебе не стоит в это лезть. Джэхёну хочется закрыться в тёмной комнате и никогда из неё больше не выходить. Та доброта, с которой друг детства с ним разговаривает, его жёсткие слова — он не знает, что заставляет его чувствовать себя более пристыженным. Он бормочет напряжённое «ладно», после чего они меняют тему, мужчина задумчиво болтает о том, что ему лучше надеть, и с каких тем лучше начать при встрече с каким-то замечательным спортсменом, с которым он познакомился через приложение, и Джэхёну удаётся выйти из сковавшего его состояния. Оно возвращается позднее. Уже после разговора, по пути в душ. Оглядываясь на ситуацию, анализируя её заново, он думает, что этот стыд неприятный. — Господи, — шепчет, понимая ход собственных мыслей, — о чём я думаю вообще. Как будто бы есть приятный. Он врёт сам себе, но здесь, в пустой квартире, на это указать некому. Их с Джейкобом дружба — что-то, чего можно ожидать, когда ваши семьи хорошо общаются. Их мамы ходили в одну школу, поступили в один университет, постарались завести детей плюс-минус одного возраста, чтоб ездить семьями на Чеджу каждое лето и их отпрыскам не было скучно в компании друг друга. Джэхён помнит Джейкоба столько же, сколько себя самого. Джейкоб старше, и его всегда просили за Джэхёном присматривать. Если верить их мамам, пятилетний Джейкоб учил его ходить. Они не учились в одной школе, у них не было особо общих интересов — для Джэхёна Джейкоб всегда был кем-то вроде двоюродного брата, данности, неотъемлемой и естественной части жизни. Джейкоб, тем не менее, часто заходил к нему в гости после занятий по гимнастике, или по фигурному катанию, или по волейболу, или по гитаре — в зависимости от того, чем он интересовался на тот момент. Собственно, так Джейкоб и Санён впервые встретились. Санён, в отличие от Джейкоба, учился в одной с Джэхёном школе. Он выпускался из средней тогда, и он подрабатывал, помогая младшим подтягивать оценки. Джейкоб зашёл к Джэхёну в гости во время их занятия. Нельзя сказать, чтобы они подружились. Скорее, иногда, когда оказывались в одно время в одном месте, Джэхён мог усадить их на кухне за стол и налить им чаю, как гостеприимный хозяин. В те годы он чувствовал себя лучше всего, когда два старших друга, которых он уважал, сидели за одним столом и общались между собой расслабленно, попивая заваренный им чай. Санён продолжал помогать Джэхёну со сложностями, связанными со школьными предметами, вплоть до самого своего выпуска. Джэхён пошёл в ту же старшую школу, что и он, застал его выпускником, сдружился с ним там ещё больше. Они не достигли той же близости, какая была у Джэхёна с Джейкобом, но, Джэхёну кажется, это и невозможно. Джейкоб — семья. И именно поэтому Джэхён смотрит на последний вызов, продлившийся полчаса, когда на следующий день собирается на ужин с Чанхи. И думает о том, каково это — не рассматривать даже хорошего, надёжного, весёлого мужчину, вместо этого ища серьёзных отношений с непонятными картинками из приложений. Джэхён старомоден, да. Но он также хочет, чтобы его друг детства был счастлив, и потому готов принять любой его выбор. Особенно теперь, когда Джейкоб однозначно и прямо дал ему понять, что его советы и переживания не требуются. Джэхён долго возится со своими вьющимися волосами. Он хочет, чтобы они выглядели приемлемо, потому что ужин их будет проходить в дорогущем ресторане с видом на город. Обычно столики там бронируются на месяц вперёд, но у него есть связи, которыми Джэхён воспользовался впервые и только ради этого случая. На нём его самый приличный костюм. Джэхён среднестатистический представитель среднего класса. Может, в верхней прослойке, но всё ещё среднего. Он заказывает такси и отправляется на место чуть раньше, чтобы ещё раз убедиться, что всё в порядке. Он волнуется. Джэхён давно не волновался перед свиданиями. В старшей школе он переживал перед каждым свиданием, планировал наперёд всё, что скажет, и на каждый случай, каждую неожиданность у него был план. Благодаря этому и сложилась его замечательная репутация, которая так ему понравилась, и которой он так держался все эти годы. И нельзя сказать, чтобы что-то так уж сильно переменилось теперь: он всё ещё хочет предстать перед Чанхи в хорошем свете, всё ещё хочет поразить его, завоевать его расположение. Поэтому, сидя за идеально подобранным столиком, Джэхён прогоняет в своей голове варианты своих реплик, словно ему снова лет семнадцать. Цифра теперь кажется чем-то далёким и забавным; сознание, вернувшееся к тому мышлению — чем-то сюрреалистичным. Джэхён пытается встряхнуться, не слишком сильно самому себе удивляться и просто расслабиться. Ещё не хватало, чтоб Чанхи заметил, как он напряжён. Он поглядывает на время. Изначально Джэхён думал, что он спустится, чтобы встретить Чанхи, но тот написал что-то небрежное, отмахиваясь от излишней заботы, и потому Джэхён просто сидит и ждёт, то и дело поглядывая в сторону входа. На часах около семи, ресторан полупуст. Заведение, несмотря на высокие цены и расположение как таковое, не выглядит помпезным. В другой раз Джэхён бы свободно откинулся на спинку удобного стула с подлокотниками. За окном только-только начинает смеркаться. Джэхён с удовольствием думает о том, как приятно будет сидеть с Чанхи здесь, пока им открывается вид на ночной город. Ожидаемый им молодой мужчина наконец-таки показывается в пять минут восьмого. И он больше похож на айдола или модель, чем на… Джэхён теряется. Он не знает, чего именно ожидал. Его костюм простой, английская модель, двойка тёмно-синего цвета. Господи, на нём даже галстук. Оценивая ситуацию теперь, он думает о том, что вырядился, словно у них деловая встреча, а не свидание. Они встречаются взглядами, и Джэхён вдруг думает о том, свидание ли это вообще. Укороченный пиджак, узкие чёрные брюки — наверное, если смотреть на них со стороны, то можно подумать, что это айдол, встречающийся со своим менеджером, или что-то вроде. Джэхёну хочется закрыть лицо руками, но он себя сдерживает. Он поднимается, чтобы отодвинуть перед Чанхи стул напротив себя, и тот его не останавливает, параллельно роняя: — Хорошо выглядишь. Но сказал бы хоть, что встреча такая официальная. Я бы поприличней оделся. Возле них тут же оказывается официант, и Джэхён не успевает ничего ответить, потому что момент упущен. Ему остаётся только переваривать Чанхи сказанное и чувствовать, как слегка нагреваются щёки. Чанхи оказывается одновременно и неприхотлив, и довольно привередлив в еде. Когда они разбираются со своим заказом и вновь остаются наедине, молодой мужчина, сидящий, как обычно, невероятно прямо, слегка склоняет на бок голову и внимательно рассматривает Джэхёна. Возможно, он хочет что-то сказать. Джэхён не уверен. Чанхи тянет, и тянет, и тянет — не выдерживая, Джэхён заводит разговор первым: — Как прошёл твой день? Секунда — и Чанхи улыбается. Не Джэхёну конкретно, скорее, своим мыслям, и в глазах появляется снова что-то, что заставляет Джэхёна думать о том, что Чанхи считает его предсказуемым. Тем не менее, Чанхи отвечает, поддерживая разговор: — Неплохо. Хёнсо сказал, что хотел бы с тобой познакомиться. — А Хёнсо это…? — Мой близкий друг. — А. Вот как. До Джэхёна доходит вдруг: он ведь о Чанхи ничего не знает. То есть, он и раньше думал об этом, но осознание полноценное приходит только теперь. Кем он работает, с кем общается и что любит — все эти вещи ему неизвестны, и в тот единственный день, что они провели вместе, они не разговаривали об этом. Точнее, они почти вообще не разговаривали. Чанхи объяснял ему систему цветов, и что такое вообще все эти сценки, игры, и как обычно это всё обсуждается заранее, но он был сначала слишком зол, а потом ситуация стала казаться ему забавной, а потом он сам себе решил почему-то, что Джэхён отлично понимает, что происходит, ну а потом он был слишком возбуждён, чтобы ещё что-то спрашивать. По тому разговору Джэхён понял, что момент возбуждения приходится и для Чанхи на их разговор в лифте, что его поразило и восхитило одновременно: он совершенно не заметил этого тогда. В общем, им было не до разговоров о собственной биографии прежде. Джэхён думает, что, наверное, пора бы их как раз начать. — У меня есть друг, Джейкоб. Мы общаемся всю жизнь. Он обожает ходить на свидания с людьми из приложений для знакомств, — Джэхён улыбается. — Кажется, я наконец-таки понимаю, как они происходят. Что-то неуловимо меняется. Джэхён не знает, сболтнул ли он лишнего, пытаясь просто разрядить атмосферу для самого себя, но Чанхи слегка щурится, рассматривает его лицо, а потом произносит: — О, но ведь это не свидание, Джэхён. Или ты думал, мы уже начали встречаться? Его тон холоден. Не враждебно, нет. Но он холоден, и он словно удар по лицу. Джэхён чувствует, как с его губ сползает улыбка. Ему хочется подобраться, отодвинуться немного, и он начинает жалеть об огромном количестве принятых им решений, но Чанхи цокает языком раньше, чем он успевает сделать что-либо. — Нет, не строй такую гримасу. Ты меня не так понял, — он слегка хмурится, а потом кладёт руку на стол. — Давай, давай, возвращай сюда свою руку. Медленно, нерешительно Джэхён делает, как ему велено, и Чанхи накрывает его ладонь своей, чуть сжимает своими тонкими пальцами его пальцы. Чанхи непродолжительно молчит, глядя на стол, на небольшую салфетницу между ними. Начинает говорить размеренно и спокойно: — Смотри. Я сейчас объясню тебе, как я вижу данную ситуацию, — поднимает взгляд, и Джэхён не может отвести глаз больше. — Мы с тобой знакомы не так долго. Судя по всему, о чём мы с тобой успели поговорить, подобное для тебя ново в принципе, — ему не надо уточнять, какое такое «подобное», чтобы Джэхён его понял. — Возможно, тебе интересно сейчас. Но нет гарантии, что пройдёт время, и тебе не захочется вернуться к своему однообразному и обычному положению, которое я не осуждаю, если тебе так комфортнее, но которое, однако, не удовлетворит меня. И если это так, то я хочу, чтобы ты понимал, что меня не интересуют свидания и, уж тем более, отношения, которые закончатся через пару недель, когда ты устанешь. Лучше и не начинать, в таком случае. Понимаешь? — Джэхён отвечает медленным кивком, потому что Чанхи замолкает и явно ждёт, что он ответит. Получив подтверждение, молодой мужчина продолжает: — Я хочу, чтобы ты всё взвесил, для начала. Возможно, гораздо проще будет, если мы после этого ужина спокойно разойдёмся и каждый продолжит жить свою жизнь так, как ему нравится, — Джэхён не понимает, как Чанхи может говорить это так спокойно. И глядя ему прямо в глаза. И так спокойно. После того, как перевернул его мир с ног на голову. Чанхи вдруг слегка пожимает плечами и скорее бормочет, и впервые за время своего монолога смотрит куда-то в сторону, словно испытывает какие-то эмоции, которые не готов Джэхёну показывать: — Хотя это было бы ужасной потерей, не пойми меня неправильно. Ты меня заинтересовал. — Ты тоже, — его голос слегка хрипит, но Джэхён не находит в себе сил прокашляться, отвечает мгновенно. — Ты тоже меня заинтересовал. Джэхён слегка сжимает пальцы Чанхи в ответ. Он ничего не может поделать с тем, что ему нравится, как честно Чанхи выражает свою позицию. И он понимает его опасения. Но он уже не может отступить. Где-то в глубине души знает, что не сможет устать. Что это не сможет ему надоесть. Только не с Чанхи. Чанхи вдыхает спокойно, долго, и улыбается на выдохе. — Тогда давай узнаем друг друга для начала получше, Ли Джэхён. Ужин в итоге проходит хорошо. Сказанная Чанхи фраза заставляет Джэхёна ощутить радость, которая помогает ему по-настоящему расслабиться и начать болтать, как он делает это обычно. Он рассказывает о том, что работает в больнице, и о Джейкобе, и о своей семье, об оставшейся у родителей любимой собаке. Чанхи тоже рассказывает о работе и друзьях. Упоминает Чанмина, который оказывается парнем, которого они подвозили в тот день. Джэхёну имя почему-то кажется знакомым, но он отмахивается — ему не до того, когда Чанхи так элегантно разрезает свой стейк на мелкие кусочки, так красиво держит в руках нож и вилку. Он восхитительный, но не старается быть таким специально — Джэхён с лёгким замиранием сердца думает об этом, пока Чанхи говорит про текстуру мяса, которое жуёт, прикрыв рот ладошкой, и ночные огни города лишь приятный бэкграунд, который не может сравниться даже по красоте с тем, как свет висящих под потолком ламп заставляет блестеть глаза, что заинтересованно и внимательно смотрят на него вновь и вновь. Джэхён платит за них двоих, как и должен был. В какой-то момент Чанхи открывает рот, чтоб сказать что-то, но, потом, передумав, ничего не говорит. Уже когда они спускаются на лифте вниз, Джэхён, сытый и удовлетворённый, вдруг вспомнивший другой лифт, другую совсем ситуацию, слегка волнуется вновь. Чхве Чанхи, ничего не подозревая, смотрит прямо перед собой, а Джэхён думает, как спросить лучше то, что его интересует. Чанхи сказал, что у него ещё есть дела, и что поэтому он не сможет задержаться, так что он заказал такси, которое должно приехать в течение ближайших пяти-семи минут; у Джэхёна на формулировку не так много времени. — Кто мы? Чанхи реагирует на его голос, медленно поворачивает к нему голову. Искренний, простой вопрос не остаётся висеть в воздухе надолго, потому что Джэхён чувствует нужду уточнить, что он имеет в виду. — Что можно и что нельзя? Ты прав. Ты знаешь, что я в подобной ситуации никогда не был. Все мои отношения развивались очень, очень медленно. Поэтому… Как себя правильно вести, что делать, — с каждым последующим словом его потерянность, растерянность просачиваются в его тон, что заставляет Чанхи повернуться к нему всем телом, потянуть к себе, заставить замолчать тем самым. Даже сквозь всю одежду, стоя так близко, Джэхён чувствует тепло его тела. Запах одеколона, его запах всё такой же притягательный, каким Джэхён его помнит. Чанхи держит его за край рукава, и смотрит в его глаза внимательно, почти доверительно, слегка изумлённо. — Просто будь собой, — он произносит это просто и как что-то очевидное, но по его выражению лица можно сказать, что он искренне пытается донести это до Джэхёна. — Не нужно так сильно переживать об этом. И, раз уж мы оба знаем конечную цель этого общения, я разрешаю тебе за мной ухаживать. И я буду ухаживать за тобой тоже, будь готов к этому. Так пойдёт? Конечная цель общения. Да, верно. Стадия общения. Стадия знакомства, которая обычно предшествует тому, что между ними уже произошло. Джэхён облизывается невольно, по привычке. Кивает. Чанхи прослеживает движение, и Джэхёну мгновение кажется, что он подастся вперёд и поцелует его, но Чанхи лишь отпускает его рукав и отходит на прежнее расстояние. Джэхён не может понять, почему, но он не движется за ним следом, и они молча спускаются вниз в итоге, и ждут такси. Чанхи спрашивает, точно ли не нужно подвезти и Джэхёна, но у него настроение на пройтись. На прощание, однако, он хочет сделать кое-что, о чём думал с самого момента их знакомства. — Можете дать мне свою руку? — незаметно для самого себя соскальзывая на официальный тон, Джэхён протягивает свою ладонью вверх. Они уже стоят возле приехавшей за Чанхи машины. Молодой мужчина щурится в хорошо знакомой Джэхёну манере (он о чём-то усиленно думает), но вкладывает свою ладонь в его. Джэхён, медленно склоняясь, оставляет короткий, едва ощутимый поцелуй на мягкой коже. — До встречи, Чхве Чанхи, — тихо произносит он, улыбаясь и довольствуясь тем, как тот выглядит теперь: приятно поражённый, довольный, по-прежнему слегка хищно-хитрый. Все эти его эмоции заставляют дрожь пройтись по его рукам, шее, плечам и спине — Джэхён сглатывает и изо всех сил старается не показывать своего лёгкого возбуждения и торжества. — До встречи, Ли Джэхён, — отвечает Чхве Чанхи своим низким, красивым голосом. Уже по пути в метро Джэхён вдруг понимает, почему тот отошёл от него в лифте. Не потому, что не хотел поцеловать. Не потому, что это — какая-то незримая граница, которую он отказывается пересекать. Ни одна из возможных, расстраивающих причин, что заставили его остаться стоять на месте, не оказывается верной, потому что Чанхи сделал это ради Джэхёна. Он потакает его любви к медленному развитию отношений. Это так глупо, потому что не обязательно, но так здорово, и ещё заставляет Джэхёна ощутить прилив неясной, смешной нежности — он улыбается до тех пор, пока не начинают болеть щёки, и после улыбается ещё немного. Их хватает ещё на две подобных встречи. Нет, они проходят хорошо. Прекрасно даже: Чанхи приглашает Джэхёна в галерею, Джэхён зовёт его на очередной ужин, они болтают на отвлечённые темы, Чанхи изредка говорит что-то такое, что заставляет Джэхёна слегка краснеть. Ничего более. И, как Джэхён для себя быстро понял, именно в этом и заключалась проблема. Потому что ему хочется большего. Ему хочется зайти дальше. Ему нужно это. Целовать на прощание руку, едва соприкасаться пальцами во время прогулки — в их случае данный этап кажется ему совершенно бессмысленным. Да, они знакомы всего две недели, и прежний Джэхён бы удивился (мягко говоря), но Джэхён нынешний хочет обнять, и поцеловать, а потом снова поцеловать, и поцеловать ещё раз, и, если ему позволят, сделать ещё что-нибудь (несменная картинка в его голове — всё те же красивые, худые бёдра, удерживающие его на месте). Поэтому перед следующей встречей, пока он собирается, на его кровати валяется Джейкоб, уткнувшийся в телефон и представляющий собой что-то вроде советчика/моральной поддержки. — Я ещё ни разу не попадал, понимаешь? Он каждый раз выглядит так, словно я его менеджер или охранник, — Джэхён сдвигает в шкафу вешалки в одну сторону и принимается заново и слегка агрессивно перебирать свою одежду. — Я не хочу больше так выглядеть. — Договаривайся с ним заранее тогда, в чём вы пойдёте. Это и так очень в твоём стиле, он должен начать привыкать заранее, — безэмоционально отвечает друг, не отрываясь от своей переписки с кем-то. — Не правда! Это случалось всего пару раз, и мне тогда было двадцать, хватит мне это вспоминать, — Джэхён швыряет футболкой в Джейкоба, и та метко падает ему на голову, закрывая лицо. Друг только вздыхает, стягивает её, возвращается к своему интернет-общению. — Ну помоги мне, умоляю. Ты же спец в этом. Медленно, неохотно переводя на Джэхёна взгляд, Джейкоб произносит: — Я думал, я тут только для того, чтобы ты не казался себе сумасшедшим, пока болтаешь с собой вслух. Вообще-то, Джейкоб очень добрый. Он никогда не ругается, и никогда его ни за что не осуждал, и за всю свою жизнь Джэхён с ним ни разу не ссорился. И да, даже когда они были совсем крошками. Джейкоб всегда отдавал ему игрушки, с которыми младший его на три с половиной года Джэхён хотел играть, и отдавал ему сладости, которые Джэхён хотел съесть, и всегда соглашался сначала заняться тем, чем хотелось бы заняться Джэхёну. Он всегда выслушивал его жалобы на злую математичку, был голосом разума, когда у Джэхёна начались частые ссоры с матерью в пубертатный период, и поддержал его, когда тот сказал, что хочет выбрать медицину, как и его хён, хотя его родители изначально крайне сомневались в его решении. Джэхён всегда был благодарен Джейкобу за ту неприхотливость и простоту, с которой тот шёл на уступки или принимал его сторону, даже выслушав разные мнения и придя к тому, что Джэхён, возможно, в чём-то где-то тоже не прав. Он всегда говорил в таких ситуациях, что он должен оставаться верен своему сердцу и их дружбе, несмотря ни на что. Что он верит в Джэхёна, в его способность принять правильное решение в итоге. Но. Тем не менее. Иногда — вот, как сейчас, — в Джейкобе просыпается вредный сучёныш, который заставляет Джэхёна (вот, как сейчас) с открытым ртом и полной неспособностью ответить пялиться на него, пока в голове вертится только «поверить не могу». Отмирая, он качает головой. — Удели мне пять минут, а? — устало просит он. Джэхён попросил Джейкоба прийти к нему в свой выходной, в их общий выходной, чтоб тот помог ему подготовиться к очередному свиданию, которое на сей раз в каком-то стейк-хаусе, в который Чанхи очень хотелось сходить, о чём он обмолвился при их прошлой встрече. Джэхён предложил пойти туда вместе сразу же. Всё дело в том, что в этот раз Джэхён хочет зайти дальше. Может, не так уж прям, но поцеловать Чанхи было бы здорово. Они, к слову, до сих пор не целовались, что Джэхёну слегка стыдно признать. В свой первый день общения с ним они были близки к этому несколько раз, но в итоге Чанхи оставлял поцелуи на его лице, избегая губ, а после возможности более не предоставлялось. Так что он был бы не против просто поцеловать Чанхи, может, по дороге к его дому. Может, Чанхи пригласил бы его внутрь, и… На этом его мысли приобретали знакомые обороты. Джэхён слегка встряхивает головой. Джейкоб отбрасывает телефон в сторону и усаживается, впервые более-менее заинтересованный в происходящем. — Чем именно я могу тебе помочь? Ты же знаешь, что у меня всё это не так проходит, как у тебя. — Я же уже говорил, что здесь не стандартная ситуация, — звучит вымученно. Джэхёну не хватило сил рассказать многого, и он уж точно опустил все пикантные детали, лишь в общих словах рассказав то, что, отправившись по каким-то делам Джуёна в бар, впервые в жизни занялся сексом с, по сути, незнакомцем. Он рассказывал это своим друзьям, Джейкобу и Санёну, по отдельности, но реакция у двоих была буквально идентичная. Они оба хорошо его знают. Естественно они такого не ожидали. Джэхён не стал говорить им, что он и сам от себя такого не ожидал. — Но сейчас-то, как я понимаю, вы по стандартному твоему плану движетесь? Цветочки, томные взгляды, «случайные» соприкосновения, — Джейкоб берёт слово в скобки, показывая их пальцами одной руки. — Да, — и Джэхён звучит так, словно это что-то ужасное. И — выражение лица Джейкоба меняется. Он понимает, наконец-таки. Тянет задумчивое «а». Молчит. Джэхён видит, что он думает: друг дует губы, взгляд теряет фокус. В этой блондинистой головушке с отрастающими корнями вечно роятся миллионы идей — Джэхёну интересно, как и к какому решению друг придёт теперь. Тот, не заставив себя долго ждать, вскидывается. Улыбается. В его широкой, доброй улыбке есть что-то шкодливое, и вот это уже Джэхёна настораживает. — У меня есть план. — Та-ак. — Ты же мне доверяешь? — Да-а, — тянет Джэхён, пока его интонация становится всё больше пропитана подозрительностью. Ну не может эта игривая, довольная улыбочка значить что-то хорошее. — Тогда всё просто: возьми меня с собой, — видя нерешительность на лице Джэхёна, Джейкоб аж поднимается: явно что-то задумавший и очень собой довольный. — Ну давай, соглашайся. Я тебя не подведу, ты же знаешь! Джэхён уже открывает рот, чтоб возразить, но вместо этого лишь коротко выдыхает. С сомнением тянет: — И как я ему это объясню? — Скажи, что я ужасно хочу с ним познакомиться. Просто умираю. Да и тем более, разве это не показатель того, как ты серьёзен? Вон, с друзьями знакомишь, значит, хочешь, чтобы человек в твоей жизни на подольше задержался. Джейкоб поёт складно. Убедительно. Но не расстроится ли Чанхи? Обычно о таком не за пару часов предупреждают, а вообще заранее договариваются. Джэхён берёт телефон, открывает их диалог. Они не переписываются так уж много; Чанхи отправлял ему несколько раз свои селки без какого-либо контекста и спрашивал, что Джэхён думает о той или иной вещи, ну и сам Джэхён, практически вечно работающий, отвечал, когда мог. За фотографии он был особенно благодарен; рассматривал их часами, иногда — на работе, во время перерывов, подпитываясь словно энергией от милого наклона головы и мягких, пухлых губ, что чуть растянуты в улыбке. На некоторых фотографиях он выглядит более серьёзно, на некоторых — более игриво, закусив кончик языка или подмигивая. Но на всех, на всех он уверенный, и красивый, и Джэхён не может на них насмотреться. Джейкоб заглядывает через его плечо и видит одну такую, потому что там торчит её кусок — эту Чанхи прислал утром, когда Джэхён возвращался со своей смены. Джейкоб также видит его ответ, и Джэхён прижимает телефон к своей груди в надежде, что тот не успел прочитать его огромное сообщение целиком. По тому, как Джейкоб на него косится, Джэхён делает вывод, что если и не целиком прочёл, то уж точно почти, и потому он тихо отмахивается: — Отстань, он очень красивый, — тем самым прося не подкалывать его на тему пятнадцати синонимов слова «прелестный» в одном предложении. — Напиши ему, что я хочу с ним встретиться. Сегодня. Сейчас, — повторяет Джейкоб. Джэхён, поломавшись ещё несколько секунд, сдаётся. Он отправляет короткое «как ты смотришь на то, что к нам присоединится мой друг? он очень хочет с тобой познакомиться». — Но если он скажет, что не хочет, я не буду настаивать, — предупреждает Джэхён. — Потому что мы так с ним не договаривались, понимаешь? Джейкоб отмахивается, мол, да-да, и падает обратно на кровать. Джэхён возвращается к мучительному выбору одежды. Чанхи соглашается. Поэтому полтора часа спустя они встречаются возле заведения втроём. И, к несказанному удивлению Джэхёна, как всегда невероятно стильно одетый, Чанхи приобнимает его за талию и оставляет короткий поцелуй на его щеке, прежде чем переключить своё внимание на Джейкоба, чтобы поздороваться с ним в принципе. Видя замешательство друга, Джейкоб представляет себя сам. Когда они уже усаживаются за столик и официант приносит им меню, Джэхён думает о том, что теперь они выглядят вообще несуразно. Джейкоб пришёл к нему в видавшем лучшие времена свитшоте с застиранным пикачу и пижамных зелёных штанах из мягкой тянущейся ткани: он выглядит так, словно только-только вышел из дома. Джэхён же, изо всех сил старавшийся, похож на студента, сбежавшего с официального мероприятия в своём вузе: поверх идеально выглаженной белой рубашки на нём слегка великоватая ему жилетка цвета кофе с молоком; он зачем-то напялил бутафорские очки и брюки. Снова. Возможно, ему хотелось выглядеть одновременно и сильным, и серьёзным, и мягким, но, в итоге, он выглядит как какой-то лошара — по крайней мере, в своих глазах. На Чанхи же какой-то джинсовый костюм, больше напоминающий вещи, которые Джэхён видел на фотографиях с показов мод; на шее повязан красный платочек, лицо едва тронуто лёгким макияжем. Безусловно, Джэхён в курсе, кем Чанхи работает. Вероятно, одежду ему подгоняет кто-то из его модельной тусовки — иначе не объяснить, почему он каждый раз выглядит так восхитительно. Или, возможно, у него просто отменный вкус — подсказывает внутренний голос. Было бы не удивительно, что, помимо всего прочего, у него ещё и великолепное чувство стиля. — Так, Джейкоб, — Чанхи начинает неформально. Замолкает. Спрашивает: — Или мне надо на «вы»? — А с Джэхёном ты на «вы» разговариваешь? — смеётся Джейкоб. Отрицательный короткий кивок спустя отвечает: — Значит и со мной не надо. В первую секунду Джэхёну хочется улыбнуться, потому что Чанхи проявляет уважение к его старшему другу, и это значит, что для него тоже важно это — знакомство с кем-то, кто для Джэхёна дорог. Но в следующую Джэхён вдруг осознаёт, что его-то Чанхи никогда не спрашивал. Он в наглую «тыкал» ему с самого начала, и даже не поправлял, когда Джэхён обращался к нему на «вы», как к незнакомцу обратился бы любой вежливый человек! И даже узнав, что Джэхён старше, он не стал обращаться к нему на «вы», и не поправил его сам, что в любом культурном обществе просто немыслимо! Пренебрежение. Унижение. Джэхён замирает с меню в руках, понимая, что находит это возбуждающим. Джэхён вспоминает, что, когда целует осторожно наружную сторону его ладони, тоже всегда прощается официально, но Чанхи никогда не делает этого в ответ. Чанхи всегда показывает, что стоит выше, и Джэхён — Джэхён от этого тащится. — А ты что будешь? — к нему обращается Джейкоб. Джэхён, вырываясь из своих мыслей, скользит по меню взглядом и указывает на первую понравившуюся ему картинку, прикинув, сколько у него сейчас денег на карте. Ему не стоит думать ни о чём таком, он знает это. Поэтому он старается включиться в разговор. Ему ведь ещё и контролировать надо, чтоб Джейкоб не сказал ничего из ряда вон. Что за план у него вообще? Непринуждённый разговор пока что лежит в плоскости «как познакомились», на что Джейкоб пока что роняет простое «друзья детства». Чанхи тоже не спешит раскрывать все карты — сообщает ему, что их встреча связана с небольшим инцидентом в баре. Их реплики друг другу звучат странно, хотя они говорят о самых обычных вещах. Джэхён не может даже понять, что именно кажется ему странным. Но он чувствует себя так, словно упускает что-то, какую-то большую картину, вместо этого вглядываясь в определённый мазок, да и тот под лупой. Но ещё более необычно то, как активно эти двое между собой разговаривают. Диалог их кажется добродушным, лёгким. Но Джэхён не может отделаться от стойкого ощущения, что всё это — лишь прощупывание почвы. И он не уверен, кем именно. — Я могу тебе столько историй про Джэхёна рассказать, ты просто закачаешься, — Джейкоб не то улыбается, не то ухмыляется. — Не стоит, — медленно влезает Джэхён. — Не переживай, ты не станешь мне противен, даже если делал какие-то крайне неприличные вещи в свои школьные годы, — интонация Чанхи приятная для слуха. Он слегка дразнит, но его голос пропитан теплом, куда более отчётливым, чем во все их встречи до этого. Он накрывает руку Джэхёна своей на краткое мгновение, словно чтоб подтвердить этим достоверность сказанного. — О неприличных вещах он расскажет тебе сам, — Джейкоб отклоняет словно бы саму идею. Но он улыбается. И Джэхён не видит ничего хорошего в этой улыбке. — Но, чтоб ты знал, он ходил на свидания с каждой девушкой, которая его звала на свидание в принципе. Джэхён хмурится. И расслабляется. Что? Ну и? Что в этом такого-то? Но Джейкоб выглядит слегка торжествующе, и Джэхён переводит взгляд на Чанхи. Тот медленно, очень медленно откидывается на спинку удобного плетёного кресла. — Да? — спрашивает он с эмоцией, напоминающей одновременно и удивление, и что-то ещё, что-то тёмное и опасное, и приятное, и Джэхён невольно сглатывает, вспоминая, когда последний раз слышал эту его интонацию. В тот раз. В лифте. — О да. Я ни разу не видел его с одной девушкой дважды. — Ты меня вообще с ними не видел, — встревает Джэхён, всё ещё не понимая, что в этом такого ужасного. — Каждый раз, когда я звал его куда-то, я слышал новое имя. Сегодня он не может, потому что у него свидание с одной, а завтра не может, потому что у него свидание, но уже с другой. А потом нарисовывалась третья, и четвёртая, и пятая, и так — без конца. Без конца, — повторяет Джейкоб для усиления своей фразы. — И что? — Джэхён взмахивает руками. — Мне надо было им отказывать, если они хотели провести со мной вместе время? Не встречался же я ни с кем, в конце-то концов. Джэхён краем глаза видит изменения в лице Чанхи — невольно тут же поворачивает к нему голову. У молодого мужчины рот раскрыт в немом «ах», уголки губ так и норовят вверх поползти, и у него этот до зуда уже знакомый прищур. — Так вот ты какой, — произносит Чанхи медленно. Джэхён чувствует, что начинает краснеть. Почему из уст Чанхи это звучит как-то… пошло? Как будто бы он- — Я не спал с ними! — Джэхён говорит громче, чем ему бы хотелось — люди за соседним столиком обращают на него внимание, но он это игнорирует, а потому извиняется за него Джейкоб. Джэхён сейчас больше думает о другом. — Мы ходили в кафе или парк, иногда в библиотеку, могли зайти в боулинг, всё зависело от девушки, но мы не делали ничего такого! Что? Почему ты смеёшься? — Боже мой, да ты же ловелас, — изумлённо проговаривает Чхве Чанхи сквозь разрывающий его смех. — Я не ловелас! Окей, Джэхён в ужасе. В самом натуральном ужасе. Он смотрит на Джейкоба, который будто бы и не при делах, и поверить не может, что тот даже не пытается за него заступиться. Какого чёрта? Это его план, что ли? Заставить Чанхи думать, что он развратник какой-то? — Я никогда не выходил за рамки приличия, — давит он. — Да, уверен, что ты не делал ничего, чего эти девушки не хотели бы, господин галантность, — отвечает Чанхи, продолжая посмеиваться. И это снова звучит пошло. Джэхён чувствует, что его уши начинают гореть. Он кладёт руки на стол. Холодная поверхность под его ладонями едва ли способна его успокоить. — Так. Я отлучусь в уборную. И я надеюсь, что к моему возвращению вы найдёте другую тему для разговора. Джэхёну не нужно в туалет, нет. Он закрывается в кабинке, прислоняется к стенке и прячет лицо в ладонях, стараясь просто ровно дышать. Ему нужно успокоиться. Если он начнёт превращаться в бардак при Джейкобе, то это будет просто катастрофой. Да и Чанхи не вёл себя так в последнее время. Он мог невзначай упомянуть, что Джэхён слишком сильно старается или сказать что-то о себе, вроде, что он зачастую и сам не замечает, как начинает командовать, а потом добавляет «но тебе же это нравится» утверждением. А потом он двигается дальше. Но, по какой-то причине, не сегодня. Не сейчас. Выражение его лица, его интонация, эта его аура — всё напоминает о том, как они ехали в лифте, и как Чанхи завёл его в свою квартиру, и как предоставил ему выбор. Джэхён знает, что выбрал. Джэхён знает, что выбрал бы то же самое ещё раз. Выпрямляясь, поправляя очки, чуть не свалившиеся с его лица, он смывает для вида, выходит из кабинки и останавливается, чтоб вымыть руки. Смотрит на своё отражение. Румянец на щеках его едва заметен. Он уже чувствует себя немного более собранным. Глядя в свои глаза, он старается убедить себя, что всё нормально. И что он выдержит этот вечер. На счастье Джэхёна, к его возвращению тема и правда сменилась — они обсуждают работу Джейкоба. Благо, ему всегда есть, что рассказать, потому что пациентов необычных в больницах много. Джэхёну удаётся влиться в беседу, и следующие несколько часов проходят спокойно, хотя он и ловит на себе время от времени прожигающие его кожу взгляды Чанхи. Когда они заканчивают, Чанхи вызывается заплатить за всех троих, и Джейкоб принимает это с лёгкостью. Джэхён хочет возразить, но один строгий взгляд — и он чувствует себя прикованным к месту, пока обладатель тонких запястий и изящных пальцев расплачивается за их еду. — Было очень приятно познакомиться с тобой, Чанхи, — Джейкоб слегка вздрагивает из-за порыва прохладного ветра и смотрит на свои часы, когда они оказываются на улице. — Но мне уже пора, так что я оставлю вас двоих. Ты же не против, Джэ? Джэхён только мотает головой. — И мне тоже было приятно познакомиться, — Чанхи улыбается ему. Когда обмен любезностями заканчивается, Джейкоб удаляется восвояси. Джэхён замечает, как тот залезает в машину Джуёна, припаркованную неподалёку, и ему хочется поморщиться. Ну естественно его подбирает Джуён. Они вообще в последнее время стали часто вместе зависать. Что Джэхёна, если честно, слегка напрягает, но он не хочет думать об этом прямо сейчас. Он смотрит на Чанхи, что стоит рядом с ним. Чанхи прикасается к его волосам, пропускает их, выпрямленные и мягкие, через пальцы. — Ты отлично сегодня выглядишь, — произносит он тихим голосом, глядя на Джэхёна чуть вскинув голову. Так, когда Джэхён стоит, выпрямившись, он значительно выше. Почему-то в первую их встречу он совсем не заметил этого. Сглотнув, он отвечает так же тихо: — Вы тоже. Незаметно для самого себя, по старой привычке, Джэхён облизывает губы. Лицо Чанхи так близко к его собственному, что быстрый взгляд на губы кажется столь явным — Джэхён невольно облизывает их ещё раз, и его собственный взгляд опускается на губы стоящего напротив него. Они такие красивые. Налитые кровью, и оттого нежного, но при том яркого розового цвета. Словно зачарованный, не выдерживая, бормочет: — Мне очень хочется поцеловать вас сейчас. Губы растягивает улыбка. Ухмылка. Губы выдыхают, и горячий воздух касается лица Джэхёна: — Да? Возможно, мне тоже. Глаза, чёрные, бездонные и внимательные, словно видят его насквозь. Джэхён прикован к месту. — Если ты помнишь, мой дом рядом. Можешь зайти в гости, — его голос становится ниже, потому что интонация — обещание. Чанхи толкает его к стене, стоит им переступить порог его квартиры. Он не даёт Джэхёну разуться, он не включает свет; стоит ему захлопнуть дверь, погрузить их в кромешную темноту, и Джэхён оказывается между стеной и более худым, более хрупким с виду горячим телом, и чувствует дыхание на своём лице снова, и слышит голос: — Ну и? Где же мой поцелуй? Лишённый зрения, Джэхён реагирует на едва слышную насмешку плохо скрываемой дрожью, после чего подаётся вперёд и целует наугад, попадает в уголок губ, отстраняется. От одного только лёгкого касания его начинает трясти сильнее, а Чанхи цокает языком: — Серьёзно? И это ты соблазнял всех тех девушек в школе? Чанхи вжимается в него. Джэхён чувствует его всем своим телом. Джэхён уверен, что Чанхи чувствует, как быстро стучит его сердце. Джэхён начинает краснеть. — Я же говорил, что всё не так, — слабо протестует он, когда знакомая нежная рука жёстко хватает его за щёки и слегка поворачивает его голову. Джэхён не успевает сообразить, зачем, потому что его губы накрывают чужие, мягкие, пухлые, покрытые каким-то бальзамом. Мысли растворяются. Чхве Чанхи его целует. Прижимает его к стене и чувствует, как его сердце колотится просто от этой близости, от самого невинного поцелуя из всех, что у него были, словно Джэхёну не двадцать девять, и нет у него за плечами многолетнего опыта отношений. — Покажи мне, как ты их целовал, — он приказывает. Джэхён не понимает сначала даже, о ком речь, а потом жалобно скулит: — Да не целовал я никого, я даже не всех за руку брал, это же просто прогулки. Джэхён чувствует, как большой палец с аккуратным ногтем проводит по его нижней губе, давит на неё; он автоматически открывает рот и прикасается к подушечке языком, в ответ зарабатывая тихое «хм», больше похожее на задумчивое. Чхве Чанхи отстраняется. — Снимай обувь и садись на диван. И исчезает. Он не говорит «включи свет» или «не хочешь ли помыть руки?». Джэхён делает, как велено, чувствуя себя совсем потерянным, пока в его животе разливается сладкое предвкушение. Чанхи ориентируется в своей квартире и в темноте — Джэхён понимает очевидное, когда глаза слегка привыкают, и он видит шевеление. Чанхи включает свет в ванной, что над зеркалом. Потом, медленно и изящно, проскальзывает в своих коротеньких белых носочках прямо к нему и — усаживается на Джэхёна верхом. Его вес на Джэхёне приятный. Чанхи играется с его волосами, рассматривает его лицо. — Знаешь, я же почти приревновал тебя к твоим барышням, — он дует губы, звучит капризно. От того, насколько он милый в этот момент, с этой интонацией, Джэхёну щемит сердце. Он не совсем понимает, что происходит. Чанхи искренне сейчас? Он так быстро меняет манеру поведения, что Джэхён не успевает уследить, не успевает задаться даже вопросом сам, прежде чем спрашивает тихо-тихо: — Правда? Чанхи смотрит на него, продолжая дуть губы. Взгляд невинный становится всё более фальшивым; он склоняет на бок голову. Изгибает бровь. Цокает языком. — Правда? Хм, — его ладони ползут по его плечам, горлу, останавливаются на его щеках. — А ты как думаешь? Джэхён не отвечает. Приятная тяжесть горячего тела, знакомые пальцы, красивые губы, эта интонация — он растворяется, утыкается в одну из ладоней и закрывает глаза, незаметно для самого себя расслабляясь, отдаваясь Чанхи на милость. Тот поглаживает его лицо большим пальцем пару секунд, прежде чем повернуть его поудобнее, заставить вскинуть голову и, приподнявшись, поцеловать. Он, чувственный и умелый, заставляет Джэхёна издать низкий, горловой стон, который вибрирует сквозь их прижатые друг к другу грудные клетки, щекотно касается губ. Чанхи чуть отстраняется, его пальцы играются с мочками горящих ушей Джэхёна, и он шепчет ему: — Нет. Я сразу же подумал о том, что от такого, как ты, именно этого и стоило ожидать, — внутри Джэхёна завязывается горячий-горячий узел. Он протестующе скулит. — Я сразу представил, как ты притворялся джентльменом и завоёвывал их сердца, просто чтобы в кого-нибудь засунуть свой член, — Чанхи почти касается его губ своими, а его шёпот становится всё более опьяняющим: — И я сразу представил, как ты стонал, когда трахал их. — Не-ет, — Джэхён тянет, невольно слегка прогибаясь в спине. Чанхи стягивает с него очки и целует снова, не давая опомниться. Джэхён бы никогда не поступил так. Он хороший. Он порядочный. Не было ничего такого в том, чтобы гулять с разными девушками. Он продумывал все их свидания, и старался оставить о себе хорошее впечатление, но никто никогда не предлагал ему даже встречаться — словно он казался им всем недосягаемой мечтой. Его идеальность смазывается пухлыми настойчивыми губами и языком, что требует его раскрыть рот. Может, он всё-таки был таким, о каком говорит Чанхи? Чанхи, что методично, медленно двигает своими бёдрами, слегка трётся о него, продолжая мучить мочки его ушей, исследуя своим языком его рот теперь. Джэхён сжимает его бёдра в опасной близости к заду, переполненный эмоциями, одурелый от приятных ощущений, и — следующее, что он чувствует, это звонкая пощёчина. Левая щека начинает по-настоящему сильно гореть, и её щиплет, и Джэхён смотрит вверх, на нависающего над ним Чанхи, и не знает, что сделал не так. — Я спустил тебе это в прошлый раз, потому что мы не были знакомы, и ты мне очень понравился, но ты начинаешь наглеть, — низкий голос Чанхи звучит зло. С его языка словно капает яд, и Джэхён готов раскрыть рот, свой язык высунуть и ловить каждую чёртову каплю, — так что слушай и запоминай: не прикасайся ко мне, пока я не разрешу. Ты понял? Запрещено. Ему запрещено прикасаться. Ему нельзя трогать. Эти красивые и худые, но сильные бёдра. Эту тонкую талию, которую так хочется сжать. Его лицо. Волосы. Пальцы. Ничего нельзя. Горящее желание, зудящие руки, рот, которым хочется исследовать тело, достойное того, чтобы ему поклонялись — Джэхён понимает, что, если Чанхи продолжит и дальше так его мучить, то наступит момент, когда он будет скулить, плакать и умолять прикоснуться. Наверное, Чанхи этого и добивается. Он хочет увидеть Джэхёна таким: униженным и разбитым, и просящим, чтобы потом разрешить ему, небрежно махнув рукой, потому что он понимает, что Джэхёну это нравится. Джэхён получает ещё одну пощёчину — теперь уже более слабую и по другой щеке. — Ты меня понял? Я не слышу ответа. Сглатывая, Джэхён собирает все силы, чтоб пробормотать слегка дрожащим голосом: — Да. Понял. Чанхи смотрит ему в глаза, изучает. Джэхён чувствует на горящих и от возбуждённого волнения, и от ударов щеках ладоши; Чанхи чмокает его в губы и спрашивает шёпотом: — Цвет? — Зелёный, — он выдыхает, даже не задумываясь. — Самый зелёный из всех зелёных. Мега-зелёный. Чанхи не выдерживает — фыркает и зажимает его рот. — Замолчи, — но Джэхён мычит в его руку ещё что-то, и улыбка, ненадолго появившееся тепло в голосе пропадают, сменяются раздражением: — Тебе что, нравится, когда тебе делают больно? Может, мне тебя отшлёпать, чтоб до тебя дошло? Я сказал тебе замолчать, Джэхён. Что-то в том, что Чанхи обращается к нему по имени с такой интонацией, достигает в его голове какого-то переключателя, щёлкает им. Он стонет, пытаясь помотать головой, пытаясь отрицать — нет, мне не нравится, когда меня шлёпают. Его возбуждение, что Чанхи чувствует, стоит ему чуть двинуться, выдаёт его с потрохами. — Позорище. Так ты ещё и мазохист, — презрение и открытая, жестокая насмешка. Чанхи говорит это, глядя ему в глаза. Джэхён может думать только о том, что он готов сделать всё, что ему Чанхи сделать только скажет. Они снова целуются с подачи Чанхи. Джэхён податливо отвечает, сжимая лежащие на мягких подушках дивана руки в кулаки. Чанхи оставляет в покое его покусанные губы, целует щёку, угол челюсти и переходит к его шее, расслаблено сидя на нём, пропуская его волосы через пальцы, почёсывая отросшими ногтями кожу его головы. По мере того, как мягкие покусывания и короткие поцелуи покрывают его шею, Джэхён понимает, что огонь, разгоревшийся внутри несколько минут назад, превращается в спокойное тепло. После очередного поцелуя Чанхи вдруг говорит: — Твой друг очень милый. Когда ты отошёл, он сказал мне кое-что про тебя. Честно говоря, если бы не это, я бы не потащил тебя сюда. Чанхи сообщает об этом так же, как на их первом совместном ужине рассказывал про свою работу, как в галерее объяснял, почему ему нравится именно этот художник. Что-то, что вечно задавливает Джэхёна, заставляет его тело слабеть, а мозг — плыть, ослабевает, словно Чанхи берёт себя под контроль и пытается успокоить их обоих. У Джэхёна получается спросить, едва ли скрывая любопытство: — Что же? Чанхи выпрямляется. Он сидит прямо на стояке Джэхёна. Вероятно, поэтому ухмыляется. Джэхён думает о том, что, да, он и правда то ещё позорище. Чанхи снова гладит его шею, щёки пальцами. — Он сказал мне, что я очень тебе нравлюсь, и попросил позаботиться о тебе. Джэхён чувствует, как его сковывает стыд. Он чувствует себя обнажённым, уязвимым — и Чанхи продолжает ухмыляться, наблюдая за его реакцией. А потом он целует его в щёку, и прямо под ушком, и шепчет: — Чтоб ты знал, ты мне тоже очень нравишься. И я с радостью о тебе позабочусь. Его горячее дыхание и сами слова — Джэхён чуть было не разжимает свои кулаки, но, опомнившись, жмурится. Ему ещё не сказали, что можно. Раз не сказали, что можно, значит, нельзя. Ногти впиваются в ладони. Облизав горящие губы, он отвечает: — Да. Хорошо… Спасибо. Чанхи целует его снова. Джэхён теряет счёт времени. В том, как к нему прикасаются, в этот раз нет нужды или опаляющего желания — молодой мужчина, что по-прежнему сидит у него на коленях, словно просто наслаждается близостью, которую они разделяют в этот момент. Он продолжает играться с его волосами, прикасаться к его плечам, иногда проводит ладонями по груди или слегка сжимает пальцы на талии, исследуя тело, скрытое слоями одежды. — Мне нравится твой вкус, — вдруг говорит Чанхи. — Ты одеваешься довольно мило, — наблюдая за тем, как Джэхён опускает голову, смущённый, Чанхи поясняет: — Твой друг сказал, что ты очень переживаешь по этому поводу, так что я решил, что должен сказать об этом, — он пожимает плечами, заглядывает в его лицо. — Ну, чего? Это тебя смущает? Не это? — на последнем вопросе Чанхи плотнее прижимается к его возбуждению, из-за чего Джэхён невольно ахает. — Об этом ты и так знаешь, — бубнит он, краснея, а потом полустонет: — Я не думал… Зачем он вообще? Вот тебе и план. Выдал он Чанхи все его волнения, что ли? Тот, в свою очередь, обвивает руку вокруг его шеи, прижимается своей грудью к его груди, и Джэхён, будучи в более-менее здравом уме, вдруг чувствует, что у Чанхи сердце бьётся быстро и тяжело тоже. И что он возбуждён не меньше, чем сам Джэхён. Он, привставший на коленях, снова смотрит в его лицо сверху вниз. Долго смотрит. До Джэхёна доходит, что его буквально разглядывают — так же, как Чанхи разглядывает он сам при каждой удобной возможности. — Будь моя воля — я бы тебя отсюда не выпускал, — он шепчет словно бы сам себе. Коротко целует в губы. И — поднимается. Резкая перемена, потеря тепла — Джэхён и сказать ничего не успевает, как Чанхи включает свет в коридоре, отправляется в ванную, где принимается развязывать красный платок со своей шеи, стоя перед зеркалом, что над раковиной. Он медленно переводит взгляд на свои брюки. На то, как они на нём сейчас сидят. Чанхи мурлычет себе что-то под нос, бросает короткий взгляд в его сторону. — Я закажу тебе такси, если ты не против. Прости, но мне завтра очень рано вставать, я не могу оставить тебя на ночь. Ох, точно. Чанхи говорил, что у группы, с которой он работает, скоро камбэк, и что он будет довольно сильно занят в ближайшее время. Джэхён медленно кивает, хотя молодой мужчина на него в этот момент даже не смотрит. У Джэхёна в груди что-то неприятное. Тоскливое. Ему хочется остаться на ночь, и обниматься, и поцеловать Чанхи снова. Помимо всего прочего, ему просто хочется быть рядом. Он немного успокаивается и, когда поднимается, поправляет брюки и длинную жилетку, со стороны может показаться, что он совершенно не возбуждён. Его волосы, шея — другая совсем история. Джэхён, пока их не видевший, о них даже не задумывается. Он неловко топчется на месте, пока Чанхи смывает макияж, и точно так же неловко топчется на месте, пока ему заказывают такси. На прощание Чанхи чмокает его в губы, а потом сжимает запястье, привлекая к себе внимание Джэхёна. — И ещё кое-что, — Джэхён с интересом смотрит на него, ожидает, что тот скажет. Уголки губ Чанхи дрожат, он старается не улыбнуться. Одним плавным движением чуть тянет на себя, сам оказывается у его уха, и, понизив голос, выдыхает: — Не дрочи. Джэхён открывает рот, чтоб что-то сказать, возразить как-то, потому что — во-первых, он собирается всё отрицать, и, во-вторых, ну как он может не? Однако получается только короткое, слабое «а», прежде чем Чанхи мягко отталкивает от себя, за порог, и, держась за дверную ручку, подмигивает: — Спокойной ночи. Он такой жестокий. И такой красивый. И умный. И воспитанный. И- Джэхён, неудовлетворённый, очарованный, залезает в такси и ворчит водителю «здрасте», всю дорогу до дома думая о Чанхи. И, немного, о том, почему водитель так странно поглядывает на него в зеркало заднего вида. Так к их встречам прибавляются поцелуи. Они начинают видеться чаще и менее официально — иногда Джэхён приезжает к Чанхи с доставкой, иногда Чанхи заглядывает с доставкой к нему (его первый приезд для Джэхёна стал особым событием, потому что в новой его съёмной квартирке кроме Санёна и Джейкоба ещё никто не бывал — даже Джуён). Джэхён перестаёт выряжаться ради каждой встречи, да и Чанхи теперь иногда встречает его помятый и усталый. Джэхёну становится с ним настолько комфортно, что он даже делится своими переживаниями, связанными с Джейкобом и Санёном. Рассказывает о том, о чём прежде не рассказывал никому. Это происходит, когда Чанхи у него; он лежит на груди Джэхёна, они бездумно перелистывают каналы, и разговор, сам по себе зашедший в тупик, Джэхён почему-то решает возобновить откровениями. Чанхи внимательно слушает, как тот аккуратно подбирает слова, рассказывая, как двое его старших друзей, какое-то время общавшихся лишь благодаря нему, потом ставшие друзьями тоже, вот уже лет десять не дают ему покоя. Он рассказывает и о том, как Санён признался Джейкобу, когда сам Джэхён ещё учился в старшей школе. И о том, что Санён не изменял своим чувствам с тех самых пор. И что Джейкоб почему-то совершенно против — и не просто против даже малейшей вероятности отношений с ним, но и даже самого факта общения. Джэхён, сторонний наблюдатель, тоскует по тем дням, когда мог пригласить их к себе и налить им чаю, как бы по-детски это ни звучало. Ему не хватает дружбы между его друзьями. Чанхи, что щекой лежит на его груди, долго молчит, когда Джэхён заканчивает свой рассказ, начавшийся с их общей с Джейкобом истории и закончившийся недавним разговором с ним же о том, что всё это — далеко не джэхёново дело. — Отношения могут измениться, когда тебе признаются. И они не всегда меняются в положительном ключе, — наконец-таки говорит Чанхи. Его низкий голос приятно вибрирует через тело Джэхёна. — Нет, — он качает головой слабо. Снова переключает канал. — Они стали такими позже. Когда это только случилось, Джейкоб вёл себя нормально. А потом… Просто ни с чего, — Джэхён взмахивает рукой с пультом. — И теперь они не разговаривают. Насколько я знаю, конечно. Они со мной ничего не обсуждают. Чанхи поднимает с его груди голову. — Возможно, твой друг застрял. Джэхён всё никак не может привыкнуть к тому, насколько аристократичен Чанхи вне зависимости от того, как выглядит и что делает. На секунду он замирает, рассматривая его с такого близкого расстояния, и потому всё, на что его хватает: — Хм? — Просто спроси его, не застрял ли он. Ты поймёшь, если да. Обычно это на лице отражается. — Погоди, — Джэхён слегка трясёт головой. — Что значит «застрял» вообще? — Я не знаю, что это значит в случае конкретно твоего Джейкоба, — Чанхи кладёт обратно на его грудь голову. — Просто судя по твоей истории он застрял. Вот и всё. Джэхён думает об этом ещё немного. Неугасающее желание избегать, неугасающее раздражение, прячущееся за доброй улыбкой — знакомое лицо, ассоциирующееся с тёплым солнцем, морем и детством, заставляет почувствовать незнакомый доселе укол в груди. Застрял? Мотнув головой снова, Джэхён старается переключиться на более приятные вещи: вес и тепло лежащего на нём Чанхи, дурацкое тв-шоу, сердцебиение, резонирующее с его собственным. Джэхёну нравятся такие вечера. Они дарят ему чувство спокойствия, которого иногда недостаёт из-за крайне напряжённой и изматывающей работы. Ему нравится, что Чанхи думает о нём, чаще пишет ему, рассказывает о Хёнсо и Чанмине, который работает, оказывается, вместе с Джуёном. Джэхён временами звонит ему после смены, и они разговаривают подолгу обо всём на свете, просто потому что он так нанервничался за день из-за работы или друзей, что ему нужно успокоить себя хоть как-то. И Чанхи понимает. Слушает. Отвлекает. Однако, есть небольшая проблема. Эта проблема заключается в том, что Чанхи никогда не остаётся у него на ночь. И никогда не позволяет остаться на ночь у себя. И они никогда не заходят дальше поцелуев — даже если Джэхён превращается в процессе в этот унизительный беспорядок из хныканья и просьб, который Чанхи так нравится. Джэхён не знает, чего Чанхи от него добивается. Ему запрещено себя трогать; ему запрещено прикасаться к Чанхи. Тот разрешает класть руку на свою спину, если они лежат на диване, разрешает прикасаться к своей ладони иногда, но на этом всё. Джэхён — здоровый мужчина в самом расцвете своих сил. Чанхи же устроил ему какое-то странное подобие целибата. Джэхён может спокойно обходиться без отношений и всего из них вытекающего, но как же его время, предназначенное для него одного? По непонятной ему самому причине он не может пойти против Чанхи. Даже если тот сказал это лишь однажды, даже если прошло уже достаточно много времени. В Джэхёне копится энергия, которой нет выхода, и которую Чанхи только разжигает сильнее, когда глубоко целует прямо в своей кухне, и прижимает к тумбе, и сжимает его зад, и шепчет на ухо его вещи, которые заставляют Джэхёна толкаться вперёд, навстречу к нему, чтобы получить небольшое «наказание» и ещё больше шёпота и поцелуев. Джэхёну начинает казаться, что Чанхи собирается мучить его до тех пор, пока он не изголодается настолько, что будет способен достичь разрядки, стоит Чанхи только сжать его через ткань джинсов. Ну, да, как в тот первый раз, в лифте. Поэтому, когда Чанхи говорит ему, чтоб приходил на афтепати и обязательно, обязательно взял с собой Джуёна, потому что там будет Чанмин, Джэхён знает, что это — его шанс. А когда сообщает Джуёну, выделяя имя Чанмина, как это сделал в разговоре с ним сам Чанхи, он наконец-таки понимает, что они тогда вообще забыли в том дурном баре, и почему не пьющий Джуён заказал себе пиво, к которому не притронулся, и — о, боже мой, Джуёну нравится его коллега! Это самое смешное, что происходило в жизни Джэхёна за последних лет пять. Джуён, пожалуй, самый странный его товарищ. Они с Джейкобом учились вместе в университете. Джейкоб же их и познакомил. Джуён отдавал ему некоторые свои конспекты и иногда натаскивал по проблемным темам, но вообще он всегда казался Джэхёну немного странным. Он дружелюбный и зачастую очень спокойный, хотя выглядит довольно внушительно и даже пугающе. Но помимо всего прочего, Джуён наивный, как дитя малое, и Джэхён правда не понимает, как он дожил-то такой до тридцати трёх лет. И немудрено, что нормально он пообщаться со своим коллегой не может. Он же не умеет. Джэхён помнит всё ещё, как Джуён флиртует (и у Джэхёна от кринжа активируется рвотный рефлекс). Так что Джэхён, пообещав себе, что при надобности поставит за горе-друга свечку, переключается на собственную персону. Ему нужен план. План соблазнения. За свою жизнь Джэхён успел познакомиться с большим количеством людей. Кто-то даже может решить, что из-за этого у него крайне много друзей, хотя сам он считает, что у него очень много приятелей, а друзей — единицы. К примеру, с Джейкобом он общается постоянно и всю свою жизнь. Санён — хороший друг, с которым они созваниваются пару раз в месяц, встречаются где-то так же. Раньше, до ссоры с Джейкобом, они общались больше и чаще, но такие вещи не проходят бесследно, даже если ты — лишь косвенный участник, сторонний зритель чужого конфликта. Джэхён старался не принимать ничью сторону (стороны принялись за него сами). У него также есть Джуён. Они видятся крайне рандомно: Джуён иногда звонит, мол, давай, выходи, я подъехал, или же Джэхёну куда-то надо, а идти вроде как не с кем, и на ум сразу же приходит Джуён. Они дружат, потому что давно знакомы, и потому что им двоим выгодна эта дружба. В их общении нет эмоциональной близости, как с Джейкобом, или понимания, как с Санёном. Но с Джуёном весело и легко, так что Джэхёна всё устраивает. Помимо прочего, он в хороших отношениях со всеми своими бывшими. Джэхён гордится этим. И конечно же это довольно сложно — обычно ведь люди расстаются, потому что отношения не складываются по тем или иным причинам. Но так уж вышло, что Джэхёну удавалось усесться со всеми и хорошо поговорить напоследок, так что отзываться о нём плохо некому. И, того более, он может обратиться за помощью в случае чего к кому-то из них точно так же, как и кто-то из них в случае чего может обратиться к нему. Он даже может вспомнить с десяток случаев, когда с ним связывались вот так из-за его специальности. Джэхёну не кажется это чем-то плохим: он ведь хороший врач, да и то, что он помогает, гарантирует то, что и его выручат, если помощь ему понадобится. На словах-то это всё здорово, конечно. Джэхён смотрит на свой телефон, буравит взглядом кнопку вызова. Есть только одно «но». Его «но» зовут Ынсо. Их познакомил Санён, когда Джэхён учился на втором курсе. Весёлая и активная, она сразу же привлекла внимание, заинтересовала его своим неиссякающим энтузиазмом и красочными разговорами о месте своей летней стажировки. Сближаться с ней было так же просто и естественно, как дышать. В те времена больше всего Джэхён ценил в людях способность веселиться и веселить других, потому как сам оттачивал своё мастерство. И Ынсо — Ынсо была гуру в этом. Джэхён даже не заметил, как влюбился в неё. Он стал чаще звать её погулять вдвоём, проявлял знаки внимания, которые, как он видел, она замечала, и всё подбирал лучший момент для признания, когда она опередила его, предложив встречаться. Оглядываясь теперь на всю ситуацию, Джэхён думает, что она чем-то похожа на Чанхи. Может, тем, что, стоило ему сказать «да», как она потащила его в ближайший лав-отель. А, может, тем, как вела себя с ним в постели — любимая ею атрибутика, которой он себя ради неё украшал, по-прежнему лежит на верхней полке в его шкафу, в самом дальнем углу, за старыми свитерами, которые он всё никак не отнесёт в центр для нуждающихся. И отношения с ней были яркими, полными приключений и удобства (именно Ынсо во всей красе раскрыла перед ним концепцию бисексуальности), но иногда… Иногда она была слишком. Секс с ней был слишком. Она называла его смущающими именами; она смеялась над ним. И пусть теперь Джэхён понимает природу чувств, испытываемых им тогда, но в те времена ему было слегка страшно. Он не говорил ей об этом. Может, стоило. Может, будь у них система цветов, про которую ему рассказал Чанхи, или скажи он ей, что ему не всегда нравится, когда его бесконечно и безжалостно стыдят за стоны, выражения лица, нетерпение, то что-то пошло бы по-другому. Но они никогда не обсуждали этого, и Джэхёну в те времена казалось, что она просто вот такая вот, слегка странная: любящая, но отчего-то глумящаяся, бессердечная с ним в постели. Джэхён в очередной раз делает тяжёлый-тяжёлый вдох, так же тяжело-тяжело выдыхая. У него нет её номера — и только её номера. Не потому, что они ссорились. Наоборот: со временем она заметила, что что-то не так, и сказала, что, если ему некомфортно, им лучше расстаться. Джэхён, находившийся в смятении из-за всего происходящего, согласился, решив, что ему следует разобраться в себе получше. Разбираться он, правда, не стал, но это другая история. Так или иначе, но проблема была в том, что Ынсо довольно часто меняла номера, потому что, как Джэхён понял, у неё было несколько назойливых бывших, которые вечно снова пытались вернуться в её жизнь. В итоге, так как особого смысла связываться с ней лишний раз у Джэхёна не было, их связь с годами прервалась. Ухудшалось всё тем, что Джэхён не особо сидит в соц сетях. Что Джейкоб, что Санён без конца уверяют его, как полезно вернуться в инстаграм, который он завёл ещё в школьные годы, но Джэхён давным-давно потерял от него пароль, да и не было у него особого желания его восстанавливать. Прежде. Вот сейчас, сидя в своей небольшой светлой кухне, глядя на имя Санёна, буравя его номер взглядом, Джэхён жалеет. Потому что, может, будь у него соц сети — был бы лучший способ связаться с Ынсо, чем просить её номер у старого друга. Джэхён, наконец-таки себя переборов, прикрывает глаза рукой и нажимает на кнопку вызова. Спокойные гудки. У Джэхёна есть ещё несколько секунд подумать о том, что он скажет. — Да-да? — Санён, привет, — он невольно выпрямляется весь, чуть сжимает руки в кулаки, стараясь говорить ровным, невозмутимым голосом. — Как дела? — Хм, — друг тянет в трубку. Джэхён морщится — да, пожалуй, не надо было этого спрашивать. Они никогда не звонят друг другу по такому поводу. Просто поболтать и обсудить дела они могут при встрече. — Нормально. У меня сейчас обеденный перерыв. Ты что-то хотел? — Да, знаешь, — Джэхён чувствует напряжение в своём теле, в своём голосе. — Мне нужен номер Ынсо. Если у тебя он ещё есть. Молчание. Ох, боже. Вот поэтому Джэхён так долго думал о том, стоит ли ему это делать. Санён видел, как отношения с девушкой сказываются на Джэхёне. Точнее, он видел, что с Джэхёном было в самом их конце, и как неожиданно тяжело ему было после их разрыва, и естественно он молчит, а теперь ещё начнёт невесть чего себе выдумывать. — Это не ради того, о чём ты думаешь. То есть, я не знаю, о чём ты думаешь, но я тебя заверяю, мне просто нужна её помощь. — Помощь, — медленно повторяет Санён. Джэхён его не убедил. — Да. Просто помощь. — И именно её, — уточняет. — Да. Джэхён повторяет про себя бесконечно: пожалуйста, не спрашивай, почему. Не спрашивай, почему. Пожалуйста. Потому что ему кажется, что он просто на месте умрёт, если ему придётся сказать вслух, что ему нужно, чтоб Ынсо, его бывшая девушка, которая обожала, когда он носил ободок с заячьими ушами и пробку с этим заячьим хвостом, и помогала ему, господи прости, её вставлять — ему нужно, чтоб она, эта его бывшая, помогла ему одеться ради нравящегося ему парня так, чтоб получилось его соблазнить и затащить в койку, где тот, возможно, потребует от него того же, и Джэхён, нынешний, повзрослевший, знающий куда больше, с энтузиазмом выполнит. Джэхён также догадывается, что и Санён умрёт на месте, если он это озвучит. — Иисусе, — Санён вздыхает. И, к счастью Джэхёна, произносит: — Ладно. Я вышлю его тебе сейчас. Только обещай мне, что ты не станешь… Обещай мне, что будешь в порядке. Окей? — Да, да, да, естественно, хён, всё нормально. Я знаю, что делаю, — уверенно отвечает Джэхён, чувствуя волну накатывающего облегчения. — Спасибо тебе! Вешаю трубку, — и сбрасывает до того, как разговор превратится в неловкий. Глядя на пришедший набор цифр через минуту, Джэхён мысленно помечает, что первый пункт выполнен. Осталось самое сложное. Позвонить ей. Попросить её помочь. Джэхён аж поднимается с места, нервно прохаживается по своей кухоньке. Что ей сказать-то? Какие слова подобрать? Они не общались ни разу с тех пор, как расстались. Во многом потому, что он был в полном раздрае, и Санён с Джейкобом по очереди зависали с ним без конца, чтобы он не совершал дурацких ошибок вроде звонков бывшей девушке посреди ночи со своими бессвязными виноватыми мыслями и прочей ерундой, через которую он тогда проходил. Джэхёну понадобилось месяца два, чтоб только оклематься, и ещё полгода, чтобы снова начать встречаться с кем-то. Конечно же он нервничает. Ынсо такая уверенная, и крутая, и весёлая, и вообще замечательная — это он рядом с ней мерк, она заслуживала лучшего, кого-то, кто мог бы ей соответствовать, кого-то, кем Джэхён не мог стать. Он попросту не дотягивал. Она никогда не говорила этого ему прямо, но он всегда это чувствовал, и даже сейчас, просто думая о том, что ему придётся услышать её голос, Джэхён ощущает, как спазмирует его горло. Он запоздало думает о том, что она может и не согласиться вовсе. Да и так ли оно на самом деле ему надо? Чего он добиться-то хочет? Дурацкая затея, дурацкий план, Чанхи не поведётся на это — его скатывающиеся по спирали мысли, он сам, готовый вот-вот осесть на пол, встряхивает завибрировавший телефон, что Джэхён оставил на столе. Сообщение от Чанхи — вложение. Фотография. Открывая, Джэхён чувствует такой сильный скачок эмоций, что ему кажется, будто у него готово остановиться сердце. Влажные светлые волосы отброшены со лба, красивое распаренное лицо практически полностью скрыто за телефоном, который держат эти изящные, великолепные руки с тонкими элегантными пальцами, и у него голые плечи, на которых фото заканчивается. Ничего лишнего — только очередная попытка раздразнить его. Удачная попытка. Джэхён стонет. Он отправляет «за что ты со мной так», на что получает сердечко, и почему-то в этом коротком взаимодействии столько положительных эмоций, столько необъяснимого постоянства, что всё прежнее напряжение, все уничижительные мысли рассеиваются. Да. Пожалуй, он и правда не был кем-то достойным Ынсо тогда. Он был младше, он был неопытен, и они совершенно не обсуждали проблем, которые привели к болезненному для него разрыву, заставившему его пилить, разбирать себя по кусочкам многие месяцы, чтобы всё новое, что он пытался из себя собрать, разваливалось, но он другой теперь. Он старше. Он знает, чего хочет. Он знает, что ему нужно. Пусть динамика их взаимоотношений с Чанхи для него нова, пусть она моментами параллельна той, что ему уже знакома, и пусть те отношения закончились провально, но теперь, сейчас — всё иначе. Потому что, как бы парадоксально ни звучало, он ведь и всё тот же тоже. Он — Ли Джэхён, который привык быть надёжным, и смелым, и храбрым, и галантным, и вежливым, и стараться ради тех, кого любит, и да, да, чёрт возьми, ему важно быть нужным и угождать, он печётся о своём имидже рыцаря на белом коне, но, раз уж он готов быть маленьким и хныкающим для Чанхи, он готов быть отважным и сильным для него же. Он скажет Ынсо всё как есть. Высокая, худая, длинноногая. Роскошные чёрные волосы струятся по её спине и плечам; она только с работы, потому в костюме и на каблуках, лицо тронуто лёгким макияжем. Её походка твёрдая и уверенная, ей оглядываются вслед. Джэхён в своей оверсайзной толстовке, с пушащимися волосами чувствует себя слегка неуверенно и, при том, испытывает восхищение. Ынсо улыбается ему. Широко, ярко. По мере приближения — чуть ускоряется. И, оказавшись рядом, обнимает крепко-крепко. Джэхён слабо, вежливо прикасается к ней в ответ. — Ты посмотри, — живо начинает девушка, отстраняясь, слегка сжимая его плечи, — какой ты стал большой! — Прекрати, я не изменился, — Джэхён сконфуженно, вяло отрицает, смущённый её обезоруживающей радостью и простотой. — Ну сейчас же, — встряхнув его несильно, отпускает. — Ты вырос, Ли Джэхён. В её голосе чувствуются нотки гордости и нежности, тёплой заботы. Всё в ней такое знакомое, но ощущающееся чужим, как бывает с человеком, с которым много связано, но с которым всё-всё осталось в прошлом. Джэхён кивает, невольно закусив нижнюю губу, выражая этим свою ей благодарность, которую не нужно озвучивать, чтоб она его поняла. — Итак, — она тут же принимается за дело, ладони потирает; Джэхён замечает сверкнувшее на безымянном пальце тонкое колечко. Никаких разговоров о личном, о новостях из жизни. За это Джэхён ей благодарен тоже. — Тебе, значит, нужен тотальный мейковер? — Ну я не, — начинает было он, но сдувается сразу же. Медленно, согласно кивает. Объясняет: — Я должен быть секси. Понимаешь? — То есть прям, — взмахнув рукой, девушка щёлкает пальцами. — Да. Прям, — Джэхён щёлкает пальцами вслед за ней. С лица Ынсо не сходит улыбка, но теперь она словно бы улыбается ещё шире, и у неё явно что-то на уме, и она эти свои мысли озвучивает: — Кто же тебя так очаровал, что ты превратился в этот отчаянный кошмар? — она спрашивает добродушно, но попадает прямо в яблочко, и оттого это слегка жестоко всё равно. — Не, — Джэхён хочет сказать «не задирайся», но понимает, что это бесполезно. Тем более, что она права. Поэтому вместо этого произносит: — Да. Я такой. Не смей меня осуждать. — Я и не собиралась, — Ынсо, довольная, дёргает его за рукав толстовки. — Я рада за тебя! Ты же весь словно светишься! Они медленно движутся по торговому центру, в котором условились встретиться. Он находится неподалёку от её работы. Ынсо согласилась встретиться с ним с лёгкостью даже не глядя на то, как ломано и размыто Джэхён объяснил ей, зачем ему нужна именно её помощь. — У меня есть несколько идей, — продолжает Ынсо тем временем. — Поверь мне, я наряжу тебя так, что твоя, — она смотрит на Джэхёна, ожидая имени. — Это парень, — поправляет он. — Твой, — мгновенно произносит. — Чанхи, — понимая, что она всё равно ждёт. — Что твой Чанхи тебя увидит и прям там разложит, — уверенность в её голосе, её смущающие слова — Джэхён невольно страдальчески морщится. Всё-таки как же это стыдно. Ынсо довольно смеётся, видя его реакцию. — Ты само зло, — мягко бормочет. — О да, — и она звучит так зловеще и многообещающе, что внутри Джэхёна страх и предвкушение смешиваются в какой-то взрывной коктейль. Они заходят в несколько небольших бутиков, в одном из которых Ынсо подбирает ему чёрные кожаные штаны, которые сидят на нём, стоит отметить, идеально. После она говорит, что им нужно отправиться ещё кое-куда. Они по-прежнему похожи — у неё тоже большой круг знакомых. Ынсо тащит его в магазин с какой-то айдольской атрибутикой на другом конце города, по дороге объясняя ему, что им стоит попробовать на него надеть, раз уж они нашли так выгодно подчёркивающие его бёдра штаны. К их приходу на отдельном прилавке уже лежит несколько вешалок, специально для него отобранных. Футболки, куртки, гольфики — Ынсо составляет вещи в пары, комбинирует их в тройки, заталкивает его в примерочную. Чёрный гольфик с замком, матового цвета бомбер. Футболка без рукавов, с глубокими вырезами, чёрная джинсовая куртка с кучей нашивок. А потом Джэхён слышит, как Ынсо потрясённо и коротко пищит, быстрый стук её каблуков, нетерпеливый стук по дверце примерочной: — Джэхён, немедленно всё снимай, я нашла то, что нужно! — она в таком ощутимом восторге, что он с радостью выпутывается из сложной рубашки с кучей непонятных прорезей и бантов, открывает дверцу и высовывает голову. Девушка пропихивает ему что-то, напоминающее по своей ткани колготки в мелкую сетку. Закрывшись, он сконфуженно распрямляет ткань, чтоб получше рассмотреть её, и — это гольфик. Прозрачный, по сути своей, гольфик. Ынсо за дверью говорит что-то о классном ремне, который она подобрала, и о куртке, которую ему нужно примерить, и о том, что она прямо-таки представляет себе ботинки на мощной подошве, которые дополнят образ, но всё, о чём может думать Джэхён, это то, как под этим подобием ткани открыто его тело; как виден его живот, слабо очерченные мышцы. Его рёбра натягивают кожу, стоит ему чуть прогнуться. Он как будто бы и не одет вовсе. — Можешь надеть сверху топ, я же знаю, как ты смущаешься подобного, — продолжает стоящая за дверью девушка, но Джэхён прерывает: — Нет, — задумчиво. Отрешённо. Рационально. — Думаю, всё прекрасно. — Оу. Ну, как скажешь, — она слегка удивлена. Он надевает и кожаные штаны, потом — затягивает ремень и набрасывает сверху чёрную куртку с кучей каких-то замков, колец. Когда открывает дверь и показывается девушке, та сначала смотрит на него нечитаемо, а потом изображает поцелуй повара, и этого достаточно. — Сейчас ещё подберём тебе обувь, и ты будешь вообще миллион из миллиона, — заверительно говорит она. Они покупают всё, что девушка выбрала. Джэхён переодевается в свою повседневную одежду. Пока они выбирают ему ботинки, проходит ещё несколько часов. В итоге, уставшие, но полностью справившиеся с покупками, они решают присесть перекусить в какой-то кафешке. Ынсо наставляет его: как уложить волосы, какие украшения надеть, подкраситься, может, если у него есть какая-то косметика. Она подходит к этому так ответственно. Джэхён слушает внимательно, кивает. Запоминает. Нет никого, к кому ещё он мог бы с этим обратиться. И Ынсо, несмотря ни на что, согласилась, и помогает, и консультирует — Джэхён снова чувствует прилив благодарности. Уважения. Восхищения. Он вызывается заплатить за неё, не разрешает спорить: — Это меньшее, что я могу для тебя сделать. Ынсо словно бы не находится, что ему на это ответить. Джэхён не видит, как она смотрит ему вслед, когда он поднимается из-за столика. Вечереет. Их разговор уже давно угас, как угас и её запал. Она уставшая, Джэхён видит это. Он провожает её до метро, даже не задумываясь об этом сильно. Кожаные штаны, гольфик в сетку, красивая куртка, ботинки. У него нет косметики, к сожалению, но он точно сможет откопать где-то бижутерию, которую таскал в студенческие годы. Как к этому отнесётся Чанхи? Джэхён вспоминает, как смотрел на себя в зеркало. На что-то, во что он преобразился. Он думает о том, как в прежние времена смутился бы, и стащил бы с себя, с изумлением, что ощутил ещё тогда, в примерочной, в очередной раз думая, что в этот раз он уверен. Что он выглядел хорошо. Что он может что-то, на что, как ему прежде казалось, он не способен. — Джэхён, — вдруг подаёт голос Ынсо. Она произносит мягко. И грустно. Именно из-за грусти Джэхён реагирует сразу же. Ынсо останавливается. Её голова слегка опущена. Растерянность; её глаза не могут остановиться на одном месте, шарят по асфальту, пока она не произносит, поднимая эти глаза на него: — Ты же не думаешь, что проблема была в тебе? Джэхён замирает. Влажные. Её глаза. Они влажные. Ровность её голоса кажется натянутой, словно вот-вот лопнет. Ты же не думаешь, что проблема была в тебе? — Что? — едва слышно выдыхает он. — Ты же понимаешь, что это не твоя вина? — теперь она громче. Уверенность — нет, отчаянная попытка достучаться, с которой она говорит, дотягивается до него. До барьера, что он выстроил внутри. Дамбы, за которой он спрятал это. Он не знает, что ему делать; он не знает, что ему сказать. Ынсо давит: — Ты не сделал ничего плохого. Ты слышишь меня? Это я виновата. Я. Не ты, — «ты» дрожит, как и её губы. Она опускает голову, сглатывает. Она вот-вот заплачет. — Нет, — слабо начинает он, делает шаг ближе. — Ынсо, ну ты чего? — он растерян. — Ты же замечательная. Умная, смелая, уверенная, общительная, очаровательная… Не говори так. Она вдруг хмыкает — влажно. Шмыгает носом, поднимает на него глаза снова, и теперь Джэхён замечает оставленные слезами дорожки на её щеках. — Ты этим мне и понравился, — она качает головой, смотрит вверх. Потом — куда-то в сторону. — Такой добрый. Всегда старался ради меня. Всегда пытался быть лучше ради меня. А я даже не могла попробовать быть мягче, — она вымученно хмыкает, закрывает глаза. Нет. Нет. Это не так. Ему нужно было говорить с ней. Он никогда не говорил. Он молчал. Он пытался справиться, но так и не смог стать тем, кто был ей нужен, кто мог бы дать ей то, чего она хочет — Джэхён захлопывает рот, понимая, что он не просто думает об этом. Он это говорит. Его ноша — его вина, его неспособность сделать её счастливой, что мучила его так долго — здесь, сейчас она придавливает его, пригвождает к месту. Джэхён не может дышать. Ынсо смеётся, по-прежнему влажно. Кладёт руки на его щёки, бормочет «боже мой, боже». — Посмотри на меня. Ну, Джэхён-и, посмотри, — просит ласково. Он мешкает, но слушается. Ынсо уже не плачет; теперь уже у него глаза жжёт. Она улыбается. Слегка сжимает пальцы, что касаются его шеи, произносит мягко, твёрдо, заверительно, искренне: — Я ценю всё, что между нами было. Я рада каждому дню, что мы провели вместе. Все мои воспоминания, связанные с тобой, дороги для меня. Я не жалею о том, что мы встречались. Я благодарна тебе. Спасибо тебе. Я была счастлива. — Я, — Джэхён замолкает. Это ломает его. Переламывает, как ребёнок — сухую ветку через колено. Перехватывает дыхание. Он слабо сопротивляется: — Нет. — Да, — отвечает она мягким голосом, твёрдо — так, что он не может спорить и дальше. — Ты хорошо обо мне позаботился, Джэхён-и. Это я не смогла позаботиться о тебе. Прости меня за это. Тебе ведь было трудно, да? Прости, — она обнимает его, вынуждает уткнуться в своё плечо; Джэхён знает, что обжигающая влага, впитывающаяся в ткань её красивого дорогого пиджака, останется с ней ещё на добрый час после этого. — Ты хорошо постарался. Ты молодец. Со стороны, наверное, можно решить, что они расстаются, ну или Ынсо сообщила ему какую-то ужасную весть: он продолжает сжимать в руках пакеты с покупками, и в плечо утыкаться продолжает, словно не знает, что с собой делать от испытываемой боли. Девушка гладит его по спине ладонью, продолжая повторять тихо «всё в порядке» и «ты молодец». — Я должен был с тобой говорить. Мне жаль, — это рвётся из него несмотря на силы, которые он прикладывает, чтоб молчать. — Я просто сдался. Она отходит и сжимает его плечи, встряхивает его, как когда сегодня они только встретились: — Ты сделал всё, что мог. Я ценю это. Я ценю тебя, Джэхён-и. Я благодарна тебе. Слышишь меня? Покупки тихо падают на землю; он прячет лицо в руках. Сожаление, стыд, открывшаяся рана — эмоции, захватывающие его вихрем, не дают ему говорить больше. Его самая большая неудача, его первая настоящая любовь, его бесконечная, нестерпимая тоска. Он мелко кивает, потому что Ынсо повторяет: — Слышишь? Джэхён не знает, как много времени у него уходит на то, чтобы успокоиться. Ынсо терпеливо ждёт. Тепло её лёгкой, кроткой улыбки — что-то, что свойственно людям, которых связывает история, давно оставшаяся позади. — Я очень рада, что ты встретил человека, из-за которого так светится твоё лицо, — говорит она. — Я надеюсь, что ты будешь счастлив, и что у тебя всё будет хорошо. — Ты тоже, — его голос звучит слегка разбито. — Я надеюсь, что ты тоже будешь счастлива. И я не никогда не винил тебя. Поэтому, пожалуйста, не плачь больше из-за этого. Ынсо вдруг устало как-то, довольно смеётся. Головой качает. — Да, — говорит она. — Я уже поняла это, — её прежняя, широкая улыбка возвращается, украшает её лицо. Словно убедившись, что он в норме, она убирает руки с его плеч. Джэхён поднимает с земли пакеты. Прямо сейчас, в её улыбке, её взгляде чувствуется что-то финальное. Сигналят машины, спешит толпа, садится солнце, когда она произносит нежно: — Прощай? Лицо его горит высохшими слезами. Жизнь его продолжается, когда отвечает ей: — Да, Ынсо. Прощай. Пакеты в руках — приятная едва ли тяжесть. Стекло, к которому прижимается лбом, нагрето последними солнечными лучами. Джэхён впервые за столько лет чувствует себя совершенно, абсолютно свободным. Лёгким. Спокойным. Джэхён думает о том, как ему хочется сейчас обнять Чанхи. Следующий день наступает быстро. Джэхён пребывает в эйфории с самого утра. Он продуктивный, как никогда до этого; напевает себе под нос и чуть не подпрыгивает при ходьбе. Он уговаривает ординатора совершить вечерний обход вместо него, обещая подменить того, когда ему только понадобится, чтоб уйти домой пораньше и хорошенько подготовиться. Джуён обещал заехать за ним, так что Джэхёну нужно собраться до этого времени. В рабочие часы ему не удаётся поговорить с Джейкобом, но он видит его несколько раз; видит его подозрительные взгляды, которые, однако, решает проигнорировать. Прощаясь со всеми и буквально упархивая из больницы, он мчит домой, словно за ночь успел отрастить крылья. У него много пунктов плана, которые нужно успеть притворить в жизнь, и не так много времени, так что нельзя терять и минуты. По определённым причинам душ (и некоторые манипуляции) отнимает большую часть; потом Джэхён спешно высушивается, укладывает волосы, одевается, не забыв нацепить кольца, несколько цепочек, серёжку; он много-много раз проверяет себя перед зеркалом, несколько раз принюхивается, пытаясь понять, не переборщил ли с одеколоном, который в обычные дни не использует вообще, и примерно когда он наконец-таки принимается зашнуровывать обувь, звонит его домофон. Поспешно заканчивая с ботинками, Джэхён распихивает по карманам самое необходимое, после чего, ещё раз оценив себя в зеркале, выдвигается. Он чувствует себя как никогда: с него словно сняли десятитонный груз, его сердце разгоняет по телу кровь, заставляет его щёки предвкушающе розоветь. Джуён, его видя, слегка морщится — что-то вроде «о, нет». Джэхён плюхается на пассажирское сидение, пристёгивается, друг рассматривает его. — Мне за тебя стыдно, — медленно произносит Джуён с искренним сочувствием. — Замолчи и рули, герой-любовник, — кивает ему Джэхён на руль. Но молчать долго Джуён не может. — Ты просто выглядишь так, словно собираешься там стриптиз танцевать, — недоумение, с которым он говорит, Джэхёна даже смешит. — Может и собираюсь. У тебя какие-то проблемы с этим? — он произносит с фальшивой претензией. Джуён мотает головой; бормочет: — Нет, — молчит. Медленно, растерянно добавляет: — Просто ты едешь в моей машине. Джэхён не знает, с чем связан данный аргумент. Он изгибает бровь. Закидывает ногу на ногу. Он чувствует себя потрясающе. — Ты неприличный, — добавляет Джуён уточняюще, бросив на него быстрый взгляд. — Я в курсе. В этом смысл, — Джэхён начинает посмеиваться, не выдерживая. — Я не хочу, чтобы он что-то подумал. Если он увидит нас вместе, я имею в виду. Джэхён сначала не понимает, что за «он». Потом до него доходит. И — смеётся в голос. Джуён иногда его поражает. — Послушай. Я собираюсь приложить все усилия, чтобы хорошо провести ночь с парнем, который мне нравится. Это всё. Твой любимый в курсе, я уверен. — Не зови его так, — шепчет, и его лицо приобретает отчаянное выражение. Джуён смущается. Джэхён мысленно желает ему удачи — судя по тому, как друг взволнован, она точно понадобится. Они попадают в пробку, из-за чего слегка опаздывают. Джэхён к моменту, когда они приезжают, уже весь словно на иголках. Ему так сильно хочется покрасоваться, показать себя, показать в открытую, что ему нужно. Июньский тёплый воздух омывает его, когда Джэхён выпрыгивает из машины, припаркованной у нужного здания. Он видит, как нервно Джуён вытирает ладони о свой пиджак. Сжалившись, произносит: — Это не лучший способ, конечно, но, может, если нервничаешь, выпей хоть коктейльчик какой для храбрости, хорошо? — Думаешь, поможет? — спрашивает с сомнением. — Ну… Попробуй, — Джэхён пожимает плечами. — И, просто… Будь собой, что ли. Уверен, если ты будешь искренним и постараешься показать ему свои истинные намерения, то всё пройдёт хорошо. Джэхён не спрашивал ничего, а потому не знает наверняка, но, наверное, раз Джуён здесь, раз Чанхи такой акцент сделал на присутствии на данном мероприятии этого Чанмина, значит, и коллеге этому Джуён тоже как минимум импонирует. Джуён в отношениях мало смыслит. Насколько Джэхён знает, у того парень был прежде один-единственный, встречались они уже после университета около года. Вроде, это был какой-то старый знакомый чуть ли не со школьных времён, с которым они случайно встретились на какой-то конференции, а потом решили выпить по чашечке кофе, а потом вместе поужинать, а потом тот признался ему, что Джуён ему аж в началке ещё нравился, но тогда он, во-первых, сам этого не понимал толком, и, во-вторых, когда понял, Джуён уже давным-давно школу сменил и связаться с ним было по сути своей невозможно. Джуён согласился начать со свиданий и знакомства заново, потому что счёл признание милым. Что-то такое — Джэхён, когда тот рассказывал, был пьян, так что всю историю помнит обрывками. Но он запомнил главное: как раз-таки в плане серьёзности своего подхода к делам любовным они довольно схожи, так что Джэхёну не трудно понять переживания старшего товарища. Он тыкает его локтем в бок, когда они уже подходят к дверям, чтоб назвать свои имена секьюрити, который проверяет наличие в списке приглашённых. — Включи своё обаяние, и он твой. Фраза заставляет Джуёна рассмеяться. Уже проходя внутрь, чувствуя басы в своём теле, Джэхён слышит ответное «ты тоже». Подмигнув Джуёну, Джэхён переключается на свою основную миссию. Дело в том, что прежде он не часто посещал такие места. Если честно, Джэхён больше любит бары и рестораны. Клубы, вечеринки вызывают у него по большей части головную боль, да и слишком всё вульгарно в таких местах. Но сейчас. Теперь. После всего, что успело произойти. Он чувствует себя хорошо. Так хорошо, как не чувствовал себя уже очень и очень давно. Он движется прямо к барной стойке, фиксирует свой взгляд на молодом мужчине, что пока ещё сидит к нему спиной. Прошибающие биты и распирающее его чувство эйфории — Джэхён осознаёт себя живым, как никогда прежде. Чхве Чанхи оборачивается, потревоженный; находит его взглядом. Смотрит на него. Рассматривает его. Медленно и внимательно вбирает в себя каждую деталь образа, который Джэхёну помогли подобрать, над которым он корпел весь вечер. Чхве Чанхи улыбается, слегка щурясь и прикусывая кончик языка. Джэхён даже через пронизывающую вибрацию музыки чувствует, как колотится его сердце. Сидевший рядом с Чанхи мягко соскальзывает, стоит ему оказаться рядом; Джэхён усаживается, и всё его внимание направлено на Чанхи. Он выглядит ослепительно и аристократично в своём красном костюме. На нём линзы светлые, и то, как он смотрит на Джэхёна, куда он смотрит из-за этого невозможно ни с чем спутать. Джэхён слегка движется, опирается локтем на барную стойку, чтоб Чанхи лучше рассмотрел его. Впитал в себя. Понял, что всё это мучительное ожидание, воздержание с ним делает. Медленно протягивая руку, Чанхи прикасается к его бедру чуть выше колена. Несильно сжимает. Джэхёну жарко. Может, всё дело в куртке, но воздух, который он вдыхает, ужасно горячий. От скользящего по нему взгляда, лёгкого наклона головы, едва ощутимого прикосновения внутри него разгорается уже знакомое, болезненно приятное тепло. Рука перемещается — оказывается на его затылке, массирует, почёсывает так, как Джэхёну нравится. Чанхи делает небольшой глоток своего коктейля через трубочку, не переставая на него смотреть. Потом бросает короткий взгляд за его спину, словно смотрит кому-то вслед, и Джэхён даже хочет обернуться, чтоб проверить, кто там, но Чанхи тянет его к себе ближе, сам двигается и, прижимаясь почти губами к его уху, перекрикивает биты: — Пойдём? Горячее дыхание прикасается к чувствительной коже, посылает разряд по нервным окончаниям, что дрожью опускается по его телу вниз, собирается у основания его живота. Джэхён кивает почти лихорадочно. Чанхи делает ещё один глоток коктейля, после чего берёт его за руку, переплетает их пальцы и спрыгивает с высокого стула. Они не виделись всего дня два, но Джэхён чувствует себя так, словно если Чанхи не прикоснётся к нему немедленно, то он попросту взорвётся от испытываемой им нужды. Чанхи ведёт его в какой-то коридор, Джэхён запоздало понимает, что того интересуют уборные, и он даже не сильно парится о том, как это непристойно и потенциально грязно — отчаяние ломит его кости, заставляет сжимать пальцы Чанхи крепче, и он послушно, быстро заходит в крайнюю кабинку, которую открывает перед ним Чанхи, заходящий за ним следом. Музыка гремит теперь приглушённо, где-то снаружи. Джэхён знает, что пока что они одни. Но его желание — лесной пожар, так что ему было бы плевать, даже если бы здесь был ещё кто-то. Чанхи закрывает дверцу. Он в этом костюме выглядит таким худеньким, таким хрупким — эта обманчивая уязвимость заставляет Джэхёна опереться спиной на стенку кабинки, потому что стоять вот так рядом с ним, знать, на что он, грациозный, изящный, на самом деле способен, чувствовать его запах — трудно. Чанхи кладёт ладони на его талию, оглаживает её. Его тёплые, тонкие пальцы заставляют руки Джэхёна покрыться мурашками. — Я думал, что ты хочешь двигаться очень медленно, — спокойный, низкий голос заполняет пустое пространство. Прикосновение, заставляющее куртку съехать с одного плеча, ведёт к невольно прогибающейся пояснице. — Думал, тебе нужно много времени, — ладони движутся выше; Чанхи прикасается к его груди, слегка трёт пальцами соски, едва ли скрытые тонкой, просвечивающей сеткой; Джэхён охает. — Ты же понимаешь, что мне тяжело быть тем джентльменом, на которого ты рассчитываешь? — Чанхи заглядывает ему в глаза, спрашивая с какой-то деловой интонацией. Джэхён не знает, серьёзно он сейчас или нет. — Ты серьёзно? — спрашивает с лёгким придыханием. — Да, — Чанхи отвечает, глядя ему в глаза и слегка хмурясь. — Естественно. Его ответ заставляет Джэхёна чувствовать много вещей сразу. Да, он говорил об этом. Вся его жизнь — отношения, развитие которых он контролирует до мелочей. Все его девушки, даже его бывший. Свидания, поцелуи рук, объятия, поцелуи в губы. Чёткий порядок, его услужливость, его удобность. Счастливые улыбки его партнёрок. Девушек, которые ему нравились, но никогда так, как она. И он впервые — впервые чувствует так сильно снова, в этом хаосе, в этом бардаке, в этой иррациональной последовательности открывая себя нового, и чувствуя ещё больше. Это всё — это всё впервые вне его власти. Он свободен, он чувствует себя по-настоящему хорошо. Тряхнув головой, Джэхён собирает все свои силы, включает всё своё обаяние, перешагивает через свою стеснительность: — Я думаю, между нами произошло недопонимание. Я хочу, чтобы вы были грубы, и чтобы вы мною командовали, и, — Джэхён, не в силах продолжать, берёт его за руку, ведёт её за свою спину, давит его пальцами, даёт ему почувствовать, чувствует своим телом сам — весь дрожит, когда небольшая пробка едва ли движется внутри него. Он не знает, что звучит ноюще, просяще; он не видит, как то, что он делает, воздействует на Чанхи. — Невероятно, — медленно произносит он. Ухмыляется. Его серьёзный голос приобретает миллион разных оттенков, из которых мозг Джэхёна регистрирует только самые главные, самые нужные: — Ты так старательно убеждал меня в своей праведности, но что в итоге? Ты стоишь тут передо мной и умоляешь что сделать? Оттрахать тебя в общественном месте? В туалете, в который любой может зайти? А? — он его отчитывает. Стыдит, повышая голос. Словно Джэхён напакостничал, сделал что-то скандальное, позорящее его, позорящее Чанхи. Выражение лица молодого мужчины балансирует между презрением и насмешкой, и у Джэхёна слабеют ноги, голова становится лёгкой, потому что да, да, он просто ужасен в своём отчаянии, это унизительно, и позорно, и он трётся о бедро, что прижимается к его паху. Чанхи цокает языком, наблюдая за этим. Наблюдая за тем, как Джэхён лихорадочно согласно кивает ему в ответ. Джэхён обращает внимание вдруг, что Чанхи, прикасавшийся к нему какое-то время назад требовательно, последних несколько фраз держал его за руки, переплетя их пальцы. Нежный жест контрастирует с грубым, безразличным: — Не заслужил. На колени. Джэхён слушается, но, когда хочет отпустить руки Чанхи, тот сжимает крепче, не позволяя. До Джэхёна доходит: ему всё ещё нельзя трогать. Он смотрит вверх, неловко размещаясь на холодной и пахнущей хлоркой плитке, чтоб удостовериться, и Чанхи отвечает: — Да. Никаких рук, — он командует это тем же тоном, каким мог бы приказать ему вымыть посуду или не надевать на влажные волосы шапку, чтобы не портил волосы. Этот приказ обыденный и простой; в нём словно и нет никакого подтекста. Джэхён сглатывает, смотрит прямо перед собой — на ширинку, и на ремень, и на пуговицу. И — как? Как он сможет? Ему так хочется. Чанхи не прикасался к нему неделями; после того раза Джэхён не мог перестать думать об этом. Чанхи ему даже снился. Смотрел на него сверху вниз, и держал, пока у него не начинало темнеть перед глазами. И Джэхён наконец-таки здесь. Вульгарно вырядившийся, добившийся своего, с коленями на холодной, вымытой плитке, окутанный запахом Чанхи, пока тот смотрит на него, как на жалкого, дорвавшегося до члена — к нему подбирается знакомое состояние сознания; вместе с замедляющимися мыслями приходит чувство отчаяния, и обиды, и он спрашивает, еле выдавливая через учащающееся дыхание, вскинув голову: — Как? Так много застёжек, — ему кажется, что он сейчас действительно из-за этого расплачется. Его голос слегка вздрагивает; Чанхи выдыхает себе под нос «ха… боже», отпускает его руки, пропускает его волосы через пальцы быстро, после чего ремень и пуговицу расстёгивает. — Дальше справишься? — он звучит почти участливо, но всё ещё немного раздражённо. Джэхён думает о том, что это его любимое сочетание. Он кивает, подаётся вперёд, утыкается носом, не трётся, но помогает себе найти лучший способ потянуть за небольшой железный язычок; делает осторожно, дышит тяжело, горячо, едва прикасающимися к вельветовой красной ткани губами чувствуя зарождающийся к своим действиям интерес. Потом старается осторожно, не прикасаясь лишний раз ни к чему, чтоб не оставить влажных слюнявых следов, потянуть брюки зубами, чтоб открыть себе вид на дорогое бельё. Чанхи придерживает свою шелковую рубашку пальцами, чтоб та не лезла Джэхёну в лицо. Джэхёну хочется сначала через ткань. Вылизывать, посасывать через неё так долго, чтоб она насквозь промокла, противно хлюпала; чтоб Чанхи разозлился и дёрнул за волосы, заставил взять в рот нормально и толкнулся так, что Джэхёну невольно придётся расслабить глотку. Мысли, безумные, заставляют его тихо застонать. Он цепляет зубами резинку боксеров, тянет их вниз, понимая, что эффект может вызвать абсолютно противоположный. Ему не хочется дразнить сейчас. Дразнить Чанхи. От одной только мысли о том, что за этим может последовать, его и без того узкие кожаные штаны становятся просто невыносимыми. И, тем не менее, Джэхён даже не думает о том, чтоб облегчить своё состояние сейчас: он слишком сосредоточен на Чанхи. Рука Чанхи, что прикасается к его волосам. Полувозбуждённый член Чанхи, что он берёт в рот, радостно, довольно закрывая глаза. Изящная ладонь, аккуратные пальцы слегка сжимают его волосы у корней, направляют его голову; Джэхён послушен, Джэхён старается. — Ты этого так сильно хотел? — Чанхи произносит с придыханием; его низкий голос заставляет внутренности Джэхёна клокотать. Он не может ответить, потому что занят, но принимается ещё оживлённее двигать головой, втягивать щёки и сопеть. За влажными звуками он упускает то, как Чанхи, пропускающий его выпрямленные волосы через пальцы, усмехается почти ласково. Джэхён уверен в своей технике. Не зря он, всё-таки, столько раз использовал свой рот прежде; у него ловкий язык и он давным-давно научился справляться с рвотным рефлексом. Но ему сейчас, дуреющему от запаха Чанхи, от его горячего члена во рту, хочется верить, что так быстро его возбуждения он добился не только за счёт техники, но и за счёт великих чувств; на романтику он совсем не ставит. Нет ничего романтичного в закрывающейся на защёлку туалетной кабинке клуба. Джэхён никогда в своей жизни прежде не был в такой ситуации. Он в общественном месте; он настолько отчаянно хотел взять Чанхи в рот снова, что согласился на спешный перепихон в туалете. Вот тебе и интеллигентный принц в сияющих доспехах. — Довольно мило, — снова подаёт Чанхи голос. Зловещая улыбка на его губах. — Но я знаю, что такому, как ты, нужно на самом деле, — он делает упор на «ты», после чего, сжав волосы Джэхёна пальцами крепче, толкается глубже. Джэхён чувствует, как по его нервной системе проходится волна щекотной, трепещущей радости; как мышцы ног сокращаются, заставляют его слегка подпрыгнуть на месте, и как секундное удивление сменяется волной желания, когда головка чужого члена касается задней стенки горла. Его дыхание перехватывает. Когда Чанхи подаётся бёдрами вперёд, когда проникает глубже, когда Джэхён чувствует кончиком носа его лобок — глаза его закатываются, и он чувствует, как собственное бельё становится более влажным. Ему кажется, что он сейчас кончит, и он пытается отстраниться, ударяется, мычит — слышит только тихое, шипящее «терпи», полностью сосредоточенный на стуке собственного пульса в ушах, на удушающем, пьянящем его ощущении; всё его тело пульсирует приближающейся разрядкой, когда, отдалённо, словно через толщу воды, он слышит звук. Лёгкий скрип. Хлопок двери. Чанхи едва ли выходит из его рта, толкаясь вновь сразу же, и, не дав Джэхёну попытаться даже вдохнуть, изливается так глубоко, что Джэхёну пришлось бы глотать, даже если бы он не хотел. Но он хочет. Он не замечает, как его руки цепляются за худые бёдра, держатся мёртвой хваткой; как Чанхи отпускает его волосы, вместо этого крепко держась за его плечо одной рукой и закрывая другой рот, чтобы подавить рвущиеся наружу звуки. Всё происходит так быстро, так внезапно; Чанхи отстраняется, и Джэхён делает вдох, и, забывшись, придерживает рукой его член у основания, вылизывает, чтоб на том не осталось ни капли, смотрит вверх, в глаза Чанхи, даже не подозревая о том, сколько в глазах его доверия и наивной надежды, что должна была бы обезоруживать в другом случае, но в случае Чанхи вызывает лишь желание надавить ещё сильнее, заставить распасться на миллион осколков, раздеть, отшлёпать, довести до слёз. Он отстраняется, говорит: — Хватит. Его слегка подрагивающие, красивые пальцы быстро приводят себя в порядок, после чего он присаживается на корточки рядом с Джэхёном, срывает кусок туалетной бумаги и вытирает его подбородок, небрежно выбрасывает бумагу в урну. Джэхён выглядит слегка заторможенным. В голову просится и другое слово, куда более нежное и волнующее, но Чанхи не хочется думать об этом сейчас. Он кладёт ладони Джэхёну на щёки, мягко оглаживает их, после чего, встряхнув и убедившись, что тот смотрит в его глаза, твёрдо произносит: — Не прикасайся к себе. Я буду ждать тебя на улице. Если встретишь своего друга по дороге ко мне — скажи ему, что уходишь. Если нет — просто напиши ему, когда снова будешь со мной. Ты понял? — Д-да, — Джэхён выдыхает. Он так любит, когда Чанхи даёт ему указания этим серьёзным, заботливым тоном — словно он накрывает его тёплым одеялом и обнимает следом. Чанхи смотрит на него внимательно. Будто пытается убедиться, что Джэхён и правда понял. Джэхён не мог бы не понять. Всё его существование сейчас зависит от Чанхи. Он повторяет тихое «да». Чанхи снова мягко прикасается к его щеке; поправляет его волосы. — Хорошо, — он подаётся вперёд и чмокает кончик его носа; Джэхёну кажется, что он сейчас расплавится. Чанхи тихо добавляет: — Не торопись. Он поднимается и выходит, оставляя Джэхёна наедине с собой. Он не знает, как много времени проходит, прежде чем он немного приходит в себя. Его горло слегка саднит, но ощущение это приятное. Джэхён, тряхнув головой, прикасается к своим щекам, горлу, груди, словно проверяя, насколько он сам реален. От него исходит ощутимый жар; его сердце отбивает быстрый, чёткий ритм внутри его грудной клетки. Кто-то заходил? До него вдруг доходит это. От одной только мысли через всё его тело проходит ощутимая дрожь. Поднимаясь, поправляя себя аккуратно, стараясь не трогать никуда не девающееся возбуждение, он думает, что совершенно точно обезумел. Застёгивает куртку, которая немного скрывает его состояние. Потом, выйдя из кабинки, смотрит на себя в зеркало. Его довольно тонкие губы — красные и распухшие. На щеках лёгкий румянец, глаза блестят лихорадочно. Он выглядит так, словно только что занимался с кем-то сексом. Собственно, так и есть — Джэхён открывает кран, немного смачивает ледяной водой пальцы, пытается разобраться хоть чуть-чуть влажными пальцами с бардаком на голове, параллельно ровно, размеренно дыша. Он успокаивается настолько, насколько это возможно. Туман в его голове рассеивается, но вся его осознанность крутится лишь вокруг того, что нужно поскорее вернуться к Чанхи, и потому на своём пути он даже не пытается особо смотреть по сторонам, практически не думает о Джуёне. Вечерний воздух тёплый — всё-таки, уже лето. На улице не так душно, как внутри. Чанхи стоит чуть в стороне, смотрит в свой телефон. Джэхён замирает ненадолго, чтобы полюбоваться им. Холодный свет, что исходит от экрана, словно подчёркивает то, насколько у него светлая кожа. Тонкие запястья, печатающие что-то пальцы с красивыми, отросшими ногтями, за которыми явно следят. Джэхён не удивится, если Чанхи ходит на маникюр в салон. Он весь такой: элегантный, утончённый, изысканный. Он — рождение Венеры, Давид, Илиада; он и есть принц, каким Джэхён всегда пытался быть. Его мягкий язычок выскальзывает изо рта, касается уголка собственных губ. Джэхён чувствует облегчение. Оно распирает Джэхёна изнутри. Словно от всех оков, которые он сам на себя надел, наконец-таки нашлись ключи. — Я готов, — когда он произносит это, Чанхи неспешно поднимает голову и смотрит ему в глаза. И, не стесняясь, касается пальцами его щеки, подаётся вперёд и мягко, легко целует. Целомудренное прикосновение губ заставляет голову Джэхёна кружиться; Чанхи берёт его за руку. — Застегнулся. Молодец, — Чанхи одобрительно кивает. — Пойдём. Их сплетённые руки Чанхи сначала хочет положить в свой карман, но тот слишком маленький; тогда он кладёт их в карман Джэхёна, что последнего заставляет смутиться. Иногда он забывает, что Чанхи на самом деле воспринимает его как равного; почему-то именно этот маленький жест напоминает ему об этом вновь. Он не спрашивает, куда они. Звёзд не видно из-за яркого уличного освещения, улицы переполнены отдыхающими людьми. Смех, гул машин не привлекают его внимания, потому что Чанхи разговаривает: о том, как нервничал Чанмин, и как много времени потратил на то, чтоб добыть собственную рубашку, и с кем из знакомых не успел пересечься. Это всё — отстранённая болтовня, направленная лишь на то, чтоб отвлечь его. Джэхён знает. Чанхи уже делал так много раз, когда он был слишком фиксирован на переживаниях прошедшего дня. Джэхён только понять не может, зачем сейчас. Минут пятнадцать спустя они оказываются возле лав-отеля. Чанхи на него смотрит: — Ты не против? Джэхён, краснея, может только головой мотнуть. Его опыт с лав-отелями заканчивается на одном, что неподалёку от студенческого городка, который изнутри выглядел как минимум плачевно; и потому, зайдя в холл, он принимается разглядывать всё, слушая краем уха, как Чанхи бронирует номер на пару часов. Сидящий на ресепшене парень с ядовито-зелёного цвета волосами едва ли смотрит на них, отдавая ключ. Джэхён почему-то всегда думал, что все лав-отели внутри выглядят дёшево, как какие-нибудь наркопритоны из американских сериалов про неблагополучные семьи. Но здесь красиво и аккуратно; неоновые лампы красного и синего цвета растянуты вдоль коридорчика, что ведёт к лифту. Чанхи проверяет номерок на ключе — двадцать три. Чанхи притягивает Джэхёна к себе в лифте за талию, коротко целует несколько раз, совершенно игнорируя висящую позади них камеру, явно направленную на то, чтоб сохранять этот самый лифт в той же чистоте, в которой он находится сейчас. Уши, щёки Джэхёна по ощущениям горячие. Чанхи бормочет в его губы, обегая лицо его взглядом: — Ты покраснел. Очевидное замечание, произнесённое в этом небольшом пространстве между ними, кажется Джэхёну чем-то слишком обыденным и, вместе с тем, удивительно интимным. Он закусывает губу и хочет опустить голову, потому что — ну, право, нашёл, чего смущаться. После всего-то. Чанхи не позволяет — за подбородок придерживает его голову, за талию обнимает; жар его тела, запах его одеколона — у Джэхёна снова кружится голова. В длинном коридорчике уборщица выходит из номера, что соседствует снятому ими. Джэхён чувствует руку, сжимающую его ягодицу, всю их дорогу до нужной двери. Это так не по-джентльменски, так открыто. Чанхи впускает его, заходит сам, закрывает за ними дверь. Джэхён не знает, чего именно ждёт. Чанхи командует: — Можешь осмотреться, если хочешь. Потом садись на кровать. Джэхён включает свет — под потолком загорается обычная лампа. В центре довольно небольшого помещения стоит огромная кровать с идеально чистыми и выглаженными простынями. Вместо мини-бара здесь полка со стеклянной дверцей, через которую хорошо видно лубриканты и презервативы на любой вкус и цвет. Джэхён вертит головой, как потерянный; Чанхи, оставляющий свой пиджак на спинке стула и расстёгивающий запонки, чтоб закатать рукава, за ним наблюдает. — Любишь, когда всё хорошо видно? — спрашивает. Джэхён сначала не понимает, о чём он. Смотрит на Чанхи в ответ. Изучающие его глаза, абсолютно серьёзное лицо. До Джэхёна доходит. Он нервно, взволнованно сглатывает. Это так пошло. — Нет, — тихо отвечает он, принимаясь расстёгивать свою куртку, но так и не решаясь снять её. Чанхи молчит ещё немного. Джэхён знает, что тот смотрит на него, пусть сам он сверлит взглядом пол. Чанхи проходит рядом с ним; щёлкая выключателем, что за его спиной, на ухо его шепчет: — Да, я так и думал. Потом он осторожно перемещается — щёлкает другим, и на полу, с двух сторон от кровати, загорается неоново-красный свет. Чанхи щёлкает ещё одним, и у изголовья кровати загорается неоновый жёлтый. — Вы, кажется, часто бываете в таких местах, — из Джэхёна вырывается раньше, чем он успевает подумать о том, что говорит и зачем. Смешок, и Чанхи рядом с ним, позади него. Цепляет его куртку, помогает снять, оголяя сильные, подкачанные руки, и такую же сильную, подкачанную грудную клетку, и спрашивает, выдыхая в его шею: — Ревнуешь? Наверное, Джэхёну стоит сказать «нет». Потому что ревность — плохое чувство. Оно о неуверенности в себе и о собственничестве; у идеальных джентльменов такого не бывает. Но — Джэхён сглатывает, и искренне, нервно выдыхает: — Да, — ждёт, что Чанхи рассмеётся и цокнет языком, грубо скажет «это не твоё дело», потому что это и правда совершенно не его дело, и именно так и должно быть. Но Чанхи прижимается к нему сзади, кладёт осторожные ладони на талию, мягко стукается лбом о его висок, выдыхает Джэхёну на ухо: — Молодец. Мне нравится, когда ты с собой честен. С собой? Джэхён не успевает задать вопрос, потому что Чанхи подталкивает к огромной постели, и мужчина на неё послушно падает, переворачивается на спину, приподнимается на локтях. Чанхи упирается коленом в кровать прямо между его слегка разведённых ног; Джэхён почти чувствует его своим пахом, и оттого невольно закусывает губу, чтоб не сказать сейчас чего-нибудь глупого, пока Чанхи смотрит на него сверху вниз этим испытующим, внимательным взглядом, расправляясь со своей рубашкой. В неоновом приглушённом свете он выглядит мифическим существом, ангелом или демоном — Джэхён не уверен. Возможно, ребёнком двоих, потому что как иначе объяснить черты, что сочетает в себе само существование Чхве Чанхи, Джэхён не знает. — Если честно, — и это молодой мужчина произносит, усаживаясь на Джэхёна верхом. Его руки устраиваются на тёплой подкачанной груди, что так хорошо видна сквозь сетчатую ткань водолазки, — после всех наших разговоров я был уверен, что подобные вещи ты бережёшь для тех, с кем вступаешь в отношения. До Джэхёна вдруг доходит: это явно то же самое, как когда Чанхи отошёл от него в лифте вместо того, чтоб податься вперёд и поцеловать. И его слова, сказанные немногим ранее. Он по-прежнему — он по-прежнему ему потакает. О, господи. Он настроен так серьёзно. Джэхён чувствует в горле спазм, мешающий говорить. Он не ожидал такого внимания к своим словам. К невзначай брошенным им самим фразам. Он не сталкивался с этим прежде. Это он всегда был тем, кто запоминает, и слушает, и старается угодить. Джэхёну тяжело дышать. От количества чувств, что его распирают, увлажняются его глаза. Чанхи замечает и это; он кладёт ладони на его щёки, оглаживает их, обеспокоенно спрашивает: — Эй, всё нормально? Мне остановиться? Как ты себя чувствуешь? Джэхён поверить не может, что столько чувствует по отношению к человеку, которого знает едва ли месяц. Нет, не так. Джэхён поверить не может, что способен столько чувствовать вообще. Он не раз испытывал симпатию, нежность, радость — это знакомые эмоции, которые он чувствовал по отношению к тем, с кем встречался прежде. Ему нравились улыбки, и тёплые ладони, и прикосновения, что они разделяли друг с другом. Он возвращался после успешных свиданий с гордо поднятой головой, удовлетворённый тем, что смог сделать кого-то счастливым. Это — то, откуда он всегда черпал свою значимость. Это — его самоценность. Но теперь, сейчас — что сейчас? Он чувствует, как непрошенная слеза скатывается по его виску, и он жмурится, чтоб не расплакаться по-настоящему, а потом произносит: — Я не прикасался. К себе. Как вы и сказали. И к вам. Мне можно? — потому что прямо сейчас не способен говорить о том, что происходит внутри него. Ну и потому что он, вообще-то, очень и очень хорни. Мгновение — и Чанхи смеётся. Изумлённо, восхищённо. Он вытирает его слезу, опускает ладони обратно на его грудь: — Ты серьёзно? Я имел в виду только тот день. Ты не трогал себя всё это время? — Джэхён кивает, открывает глаза. Чанхи улыбается, — криво ухмыляется, скорее, — но его взгляд ласковый, и потому Джэхён немного ёрзает под ним. — Такой послушный. Прямо-таки мой хорошенький маленький щеночек, а? — Когда произнесённые насмешливо-нежно слова регистрируются его мозгом, бёдра Джэхёна невольно подаются вверх, и Чанхи фыркает. Покачав головой, вздохнув, он говорит: — Так и быть. Ты хорошо вёл себя, так что сегодня я согласен сделать, что скажешь. Пожелания? Что именно Чанхи хочет услышать? Джэхён думает о том, что мог бы попросить сейчас что угодно. Его «что угодно» заканчивается на тихом, хриплом: — Поцелуй. — И всё? Джэхён сглатывает, кивает слабо. Руки приподнимает, чтоб на бёдра Чанхи положить, но замирает в нерешительности, опускает их обратно на постель. Чанхи выглядит таким довольным, словно Джэхён — его хорошо выдрессированный питомец. Джэхён думает о том, что, кажется, так и есть. Он по своим собственным параметрам не идеальный настолько, насколько возможно; вся его идеальность закончилась в принципе ещё в тот момент, когда Чанхи впервые раскрыл рот. Обратился к нему этим тоном, заставляющим Джэхёна краснеть до сих пор. Чанхи склоняется, выдыхает в его губы «предсказуемый», целует, оглаживает подушечками пальцев соски. Слабые, дразнящие прикосновения расползаются жгучим желанием по его груди, подогревают его изнутри. После короткого поцелуя Чанхи чуть отрывается: — Разрешаю. Это всё, что Джэхёну нужно — его руки тут же оказываются на чужой заднице, и он сжимает ягодицы Чанхи, сам толкается вверх, стонет, ощущая трение, и вот такой, раскрасневшийся, разбитый, смотрит на него. Чанхи это словно бы вообще не трогает — он по-прежнему ухмыляется, головой качает, а потом, чуть сжимая своими длинными пальцами чужие грудные мышцы, поднимается к шее Джэхёна. — Твой сегодняшний наряд — это твоё «выеби меня» или что-то вроде? — спрашивает он между поцелуями и лёгкими укусами, и его горячее дыхание, возмутительные слова, спокойная интонация заставляют Джэхёна застонать. Чанхи прав, наверное — он и правда предсказуемый. Но Чанхи, кажется, нравится, что он предсказуемый. И что напоминает щенка, открыто реагирует, смущается, краснеет — до Джэхёна вдруг доходит, что не только Чанхи полностью в его вкусе, но и он сам полностью во вкусе Чанхи. Он нравится Чанхи. Чхве Чанхи. Чхве Чанхи ведёт, тащится от того, как Джэхён реагирует на все его действия. Джэхён начинает дрожать, и его хватает только на: — Я-я сейчас, — реагируя на которое, Чанхи опускает руку к его паху, сжимает, массирует его сквозь ткань кожаных штанов, и Джэхён не может протестовать, не может ничего сказать, Чанхи целует его, прикасается к нему, такой жестокий, но заботливый, красивый, одурительно пахнущий — Джэхён впервые в своей жизни кончает настолько позорно быстро, громко и обильно. Он мгновенно чувствует, какими противными становятся бельё и штаны, и не может контролировать свой голос, непрекращающиеся разбитые стоны, дрожащие бёдра, пока Чанхи продолжает трогать его, поддерживает вес своего тела рукой, опирающейся рядом с головой Джэхёна, рассматривающий его лицо и — хихикающий. Джэхён обхватывает пальцами его тонкое запястье, что тонет в его ладони, и утыкается в его руку, продолжая шумно выдыхать с лёгкими полустонами. Тем не менее, разрядка не приносит ему настоящего удовлетворения. Ему хочется ещё. Ему нужно больше. Джэхён хочет, чтоб Чанхи и дальше дразнил его чувствительные соски, оставил побольше укусов на шее, раздел его, вошёл в него — Чанхи тут подаёт голос, поднимает правую руку, которой продолжал массировать его сквозь ткань, и смотрит на аккуратные часы на своём запястье. — У нас ещё… час пятьдесят, — он хмыкает, словно подумал только что о чём-то крайне забавном, и Джэхён даже догадывается, о чём; снова чувствует отчаянное, терпкое унижение, что зарождается в грудной клетке и проталкивается сердцем по его венам, заставляет начать возбуждаться снова. — Давай, накидывай ещё идей, — по его коварной многообещающей улыбке понимает, что это будут лучшие час пятьдесят в его жизни. Следующее утро Джэхёна начинается с настойчивого стука в дверь, чередующегося с мелодией дверного звонка. Он медленно садится, пытаясь сообразить, который час. Ещё только семь. Кому он мог понадобиться? Помимо времени Джэхён замечает сообщение от Чанхи. Ничего особенного — обычное пожелание доброй ночи. Джэхён, тем не менее, вспоминает прошедшую ночь. Они целовались до тех пор, пока губы Джэхёна не начали саднить и кровоточить, а потом, когда он начал постанывать от лёгкого дискомфорта, Чанхи наконец-таки расстегнул его штаны и, ухмыльнувшись, спросил: — Ты когда-нибудь кончал из-за стимуляции вот тут? — прикасаясь к его соскам. В ответ Джэхён выдохнул ноющее «нет», а Чанхи покачал головой, мол, непорядок. Джэхён не думал, что способен на такое в принципе. Не настолько ведь они у него чувствительные. Или так ему казалось — теперь, поднимаясь, видя в отражении по-прежнему опухшие соски, несколько укусов рядом с ними, россыпь отметин на груди, Джэхён краснеет. У него выходной, да, но даже сейчас надеть что-то кажется немыслимой задачей. Возможно, придётся заклеить их пластырем, потому что каждое прикосновение к ним теперь — щекотный импульс по нервным окончаниям, отдающийся зарождающимся трепетом в основании живота. Как оказалось, он очень даже способен. Накинув серую толстовку и застёгивая замок на ней, Джэхён морщится, плетётся к двери. После самого быстрого оргазма в своей жизни ему пришлось испытать самый неожиданный, после чего, слегка ошеломлённый, он мог только выстанывать тихие «да», когда Чанхи ещё раз довёл до разрядки и себя, и его своими руками. Его руки. Его красивые пальцы, обхватывающие их двоих. Джэхён нервно сглатывает, трясёт головой. Ему мало словно бы до сих пор. Он чувствует себя животным в сезон спаривания или что-то вроде. Мысленное сравнение зажигает его щёки, словно спичка подпаливает фитиль. Сделав глубокий вдох, он наконец-таки открывает дверь. — Санён? — вырывается из него удивлённое. На пороге и правда стоит Ли Санён собственной персоной. Он в костюме, с уложенными волосами, портфелем. Типичный офисный клерк, но также напоминающий офисного клерка из дорамы про рабочий роман и финансовые махинации. Санён не участвует в финансовых махинациях, правда. По крайней мере, насколько знает Джэхён. Друг выглядит серьёзным. Чуть поджатые губы, чуть нахмуренные брови — даже слишком серьёзным, если спрашивать Джэхёна, потому что обычно Санён добродушно ему улыбается, или устало, но спокойно вздыхает, или пожимает плечами с грустной полуулыбкой. Это основной спектр его эмоций в последние несколько лет, и видеть его таким, сейчас — странно. Джэхён чувствует, как внутри что-то неприятно сжимается. Санён выглядит так, будто что-то произошло. Джэхён пропускает его в квартиру, закрывает за ним дверь. Нехорошее предчувствие поселяется внутри. — Я решил зайти к тебе перед работой, — Санён, снявший обувь, по-хозяйски располагается на его кухне. Джэхён запоздало вспоминает, что его испачканные кожаные штаны и гольфик-сетка по-прежнему валяются на диване, куда он их бросил, только вернувшись домой. — Тогда включи кофемашину. Я сейчас, — Джэхён выскальзывает из кухни, чтоб забросить разбросанные вещи в корзину для грязного белья в своей небольшой ванной комнате. Но, когда он возвращается на кухню, Санён сидит на том же месте, кажется, даже не сдвинувшись. Джэхён сам включает кофемашину. Она простенькая у него совсем, кофе готовит не самый лучший, но он всё ещё более приемлемый, чем растворимый. Опираясь поясницей на кухонную тумбу позади себя, Джэхён спрашивает: — Что-то произошло? Гипнотизировавший свои сцепленные руки взглядом Санён наконец-таки поднимает голову и смотрит ему в глаза. — Зачем тебе был нужен номер Ынсо, — он говорит спокойно. Это даже не звучит, как вопрос. Напряжение покидает плечи Джэхёна. Невольно выпрямляясь, он выдыхает: — Ха? — слегка возмущённый. — Ты ради этого ко мне в семь утра пришёл? — Джэхён хочет продолжить о том, что подумал, что случилось что-то серьёзное, но: — Отвечай на вопрос, — прерывает его Санён. Он звучит самую малость резко. Словно опомнившись, смягчает тон. — Пожалуйста. — Почему тебя это волнует? Честно говоря, Джэхёну не хочется рассказывать всю правду. Потому что вся правда его смущает, напоминает о себе разбухшими сосками, что неприятно трутся о ткань толстовки — видимо, их и правда придётся заклеить. Он слегка краснеет от мысли об этом, скрещивает на груди руки. Санён сжимает челюсть, наблюдая за ним. Возможно, подметив следы на его шее, его общее состояние, делает какие-то выводы, которые ему самому очевидно не нравятся. — Потому что после этого звонка ты порхал по больнице, словно случилось что-то невероятное. И ушёл рано. И теперь, — Санён обегает его взглядом. Джэхён знает, что тот имеет в виду несколько ярких отметин на его шее, невольно пытается втянуть голову в плечи, и почти испытывает стыд, когда вдруг до него доходит кое-что куда более важное: — Так. Стоп-стоп-стоп. А ты-то откуда знаешь, что я по больнице, как ты выразился, порхал? Теперь уже на лице Санёна появляется выражение лёгкого дискомфорта. Хмурясь, он нехотя отвечает: — Джейкоб видел тебя. Ему не удалось с тобой поговорить, но ты выглядел подозрительно. Учитывая тот факт, что ты взял у меня за день до этого номер Ынсо, — Джэхён прерывает: — Джейкоб? Вы общаетесь? — Джэхён, — Санён слегка повышает голос, словно Джэхён — ребёнок, задающий вопросы о том, что его не касается. — Отвечай на мой вопрос. Зачем тебе номер Ынсо? Ты снова с ней встречаешься? — Чт- нет! — Джэхён не понимает, как Санён до этого вообще додуматься мог. Когда они расстались, Джэхён был в ужасном состоянии. Зачем ему начинать с ней снова встречаться? Разве не ясно, что, раз её номер ему понадобился, то это было чем-то критически для него важным? Он бы спросил это, наверное, но сознание невольно отмахивается от глупого вопроса, как младшеклассник небрежно бросает скучную книжку, и возвращается к тому, что его самого интересует куда больше: — Прекрати увиливать! Ты общаешься с Джейкобом? Какого чёрта? — и он невольно начинает повышать голос. От дальнейших вопросов его останавливает очередной звонок в дверь. Он смотрит в сторону коридора недовольно. — Ну кто ещё?.. Пока Джэхён идёт к двери, пытаясь переварить Санёном сказанное, он понимает, что в его голове это попросту не укладывается. Джейкоб с ним даже говорить о Санёне отказывается, чуть ли не трубку бросает, стоит имя его упомянуть, и вот, поглядите — они шепчутся за спиной его о чём-то? Да, вероятно, Санён переживает, потому что отношения с Ынсо для Джэхёна были чем-то значительным, потому что Санён был с ним рядом на протяжении последующих нескольких месяцев практически каждый день, равно как и Джейкоб, с которым они на тот момент даже помирились будто бы ради него. Но с тех пор прошло много лет; насколько Джэхёну известно, они более не общались после, или, если и общались, то крайне холодно и совершенно не дружественно. Джэхёну кажется, что нужна хоть какая-то степень дружественности, чтобы болтать по телефону о том, что он на работе был удивительно радостным и полным энергии. Джэхёна посещает мысль, что нужно поговорить с Джейкобом как можно быстрее — и, словно вселенная его услышала, именно Джейкоб стоит на его пороге. Он начинает говорить что-то вроде «Джэхён, нам надо серьёзно поговорить», но Джэхён прерывает его громким: — Ты-то мне и нужен, — хватает за руку и тащит в сторону кухни, не дав даже обувь снять. Санён выглядит настороженным. Слегка напряжённым даже — словно он на низком старте, готов откланяться при первой же возможности. Джейкоб же, его видя, слегка морщится, словно глотнул начавшего портиться молока. — Ты-то что тут делаешь? — ворчит он, тут же смотрит на тихо гудящую кофемашину, но не так, словно в ней заинтересован, а так, как смотрят на что-то люди, специально избегающие зрительного контакта. Джэхён видит это. Джэхён становится в дверях, тем самым блокируя их пути к отступлению. Это редкая картина. Джэхён по пальцам руки пересчитать может, сколько раз их вдвоём видел в одном помещении за последние десять лет. Он удивляется тому, насколько они похожи: оба припёрлись к нему перед работой ради серьёзного разговора. Скорее всего, разговора об одном и том же, потому что они говорили друг с другом об этом, и Джэхён чувствует раздражение от одной только мысли. Нет, ему не столь важно, что они обсуждают его. Они его друзья; если они переживали о том, что он мог зачем-то снова вступить в романтические отношения с Ынсо, то он готов прояснить ситуацию, и ему даже приятно, пожалуй, что они так за него волнуются. Дело в другом. Дело в том, как Санён строит грустную мину или тоскливо кивает и переводит тему, если Джэхён хотя бы вскользь упоминает, как у Джейкоба дела. Дело в том, как добрый, терпеливый Джейкоб начинает разговаривать с ощутимым недовольством, стоит ему только упомянуть Санёна. Дело в том, что Джэхён на цыпочках ходит вокруг них двоих, потому что боится задеть их чувства, побеспокоить неизвестные ему старые раны, прикоснуться к болезненной теме, и делает вид, что всё в порядке, и их нескончаемая недовражда не беспокоит его — ради их же благополучия. Джэхён ничего не может поделать с тем, что чувствует себя обманутым прямо сейчас. — Объясняйтесь. Вы общаетесь? — бесцеремонно. Джэхён месячной давности — кричащий от ужаса ангелочек на его левом плече. Санён смотрит на Джейкоба пристально. Джейкоб подходит к кофемашине, выключает её, достаёт для себя кружку. Санён наблюдает за ним, не мигая. Говорит, обращаясь к Джэхёну, но не сводя с Джейкоба взгляд: — Я здесь не для того, чтобы обсуждать с тобой это. Для чего тебе номер Ынсо? Джейкоб попивает кофе, словно не при делах. Санён продолжает смотреть только на него. Джэхён чувствует, что от раздражения начинает сильно злиться. Эти двое просто невыносимы сейчас. Показушное безразличие Джейкоба, все эти сложные эмоции на лице Санёна — они словно делают вид, что проблема с номером Ынсо важная, хотя на самом деле проблема совершенно другая словно выкачивает из помещения весь воздух. Джэхён выпаливает нетерпеливо, думая о том, что это не имеет такого уж значения, потому что его смущение — лишь его проблема, и если он хочет добиться правды, то лучше ответить им прямо, чтоб больше не могли за это цепляться: — Да ни за чем! Она помогла мне подобрать шмотки на вечеринку, на которой я планировал соблазнить Чанхи, потому что он долго ко мне не прикасался! Чёрт, какая разница? — он снова начинает говорить громче, стараясь перебороть стеснение, потому что Джейкоб оборачивается на него, смотрит с явным удивлением: — Вы общаетесь и не сказали мне об этом? «Это несправедливо», — думает Джэхён. Санён, кажется, слегка расслабляется. Он трёт пальцами переносицу, выдыхая. — Ладно. Тогда всё нормально. — Нет, не нормально! — Джэхён, пожалуйста, — Санён качает головой, и звучит он устало, словно дело сейчас имеет с устроившим истерику ребёнком. Это почти приводит его в ярость. Джэхён поворачивается к Джейкобу всем телом. — Ты так себя ведёшь, когда я его упоминаю, словно терпеть его не можешь, — начинает он горячо, — и если так, тогда что это такое? — Джэхён, мы оба волнуемся за тебя, ты же понимаешь это, — Санён по-прежнему звучит как усталый родитель. — Пиздёж! — резко обрывает Джэхён. Ангелочек на его левом плече бьётся в конвульсиях. Потому что — да, он не из тех, кто использует нецензурную лексику. Уж тем более в присутствии старших. Санён невольно смотрит на него, замолкая. Если так подумать, то, кажется, Джэхён никогда прежде не повышал на него голос. Он так зол, что не может даже думать об этом. — Джэхён, мы оба волнуемся за тебя, — в этот раз повторяет фразу Джейкоб. Его голос мягкий, спокойный. — Мы все знаем, как тяжело тебе было после разрыва с Ынсо. Мы не хотим, чтобы такое повторялось, — тут его губы трогает улыбка. Она кажется неожиданной лишь долю секунды, потому что потом он продолжает другим тоном, который использует редко и только в отношении Санёна: — Можно сказать, что ты — единственное, что между нами есть общего, так что тебе не стоит так удивляться, — из-за чего Джэхён не уверен, что это вообще обращено к нему. Он помнит, как услышал её, эту интонацию, в первый раз. Ему было девятнадцать; они с Джейкобом встретились, и Джэхён ждал Санёна, но того всё не было и не было, и он спросил у Джейкоба, когда тот придёт, на что услышал «почему я должен знать?». Тогда Джэхён впервые подумал о том, что даже Джейкоб может разговаривать с пассивной агрессией. В девятнадцать лет его это испугало. — И, в конце-то концов, — теперь Джейкоб обращается к нему точно, — Джэхён-и, даже если мы и контактируем, это не — Не касается меня, да? — заканчивает Джэхён за него. Этот разговор повторялся не единожды. — Не моё дело, да? Джэхён сглатывает. Ему больше не девятнадцать. Столько времени он молчал об этом. Терпел, потому что Джейкоб говорил всегда именно это: это тебя не касается, это не твоё дело. Санён — статуя за его столом. Джейкоб, всезнающий, премудрый, с кружкой в руке, в нескольких метрах от него. — Я устал, — говорит Джэхён. Его голос ломается, что заставляет две пары глаз уставиться на него тут же. Джэхён не видит ничего, потому что перед глазами — предательская влага. — Это длится годами, Джейкоб. Я смотрю на это годами. Я послушно стоял в стороне, и из-за тебя практически перестал общаться с Санёном. Я не лез не в своё дело, как ты и просил, и всё становилось только хуже. Вы мои лучшие друзья. Я не могу упоминать одного при разговоре с другим, не могу нормально отпраздновать ни один праздник, спланировать поездку компанией. И я даже не знаю, почему. Это меня не касается, но я, — Джэхён трёт глаза жёстко, а после смотрит прямо на Джейкоба, — я как будто в самом центре шторма, — его голос становится ниже. Это невольное — так всегда происходит, когда он старается скрыть появляющуюся дрожь. Ноющие, неприятные, тревожные эмоции, что копились в нём годами — тому причина. Люди, которых он знает с детства, опускают глаза и молчат. Они ничего не собираются говорить — Джэхён вдруг осознаёт это. Всё бесполезно. И это злит его, но и заставляет почувствовать себя бессильным вместе с тем. Поэтому, словно пытаясь спровоцировать хоть что-то, он произносит: — Знаешь, Джейкоб, Чанхи прав. Ты просто застрял. Он не знает, на что именно надеялся. Может, на удивление, или стыд, или вообще ни на что конкретное, но Джейкоб вдруг смотрит на него так колюче, зло, и говорит с интонацией, с которой прежде никогда к нему не обращался: — Ах, так ты наши отношения с Чанхи своим обсуждаешь? — Нечего обсуждать, — вклинивается Санён, но на него никто не реагирует. — Я ему доверяю и мне тоже нужно кому-то выговариваться, — Джэхён невольно защищается, чувствует возмущение из-за грубого тона, небрежного, издевательского будто бы «свой». Джейкоб, не разрывая зрительного контакта, ставит кружку на столешницу. Медленно подходит ближе. И — Джэхёну страшно. Он не может объяснить это толком. Но Джейкоб выглядит пугающе. Как будто бы, если Джэхён сейчас шевельнётся как-то неправильно, ему попросту свернут шею. Джейкоб говорит тихим, совершенно спокойным голосом, не разрывая при том зрительного контакта: — Ну вот тогда расскажешь ему в следующий раз, из-за чего мы прекратили общаться, и с ним же можешь планировать все свои праздники и поездки, — после чего обходит его, не касаясь, и уходит, не хлопая дверью. Санён вздыхает. — Джэ, он не со зла. Я уверен, — посидев ещё немного, поднимается. Проходя мимо Джэхёна, тормозит, руку на плечо его кладёт. — Я пойду, ладно? Мне на работу ещё, — замолкает. Джэхён смотрит прямо перед собой — Санён даже не уверен, что Джэхён его сейчас слышит. Он не знает, станет ли тому от этого хоть чуть-чуть легче, но всё равно говорит: — Я рад, что Ынсо тебе помогла. И что она больше… Не влияет на тебя. Вечером позвоню. Хорошо? Джэхён вздрагивает, когда хлопает входная дверь. Смотрит по сторонам. Он не заметил, как Санён ушёл. Он продолжает прокручивать сказанное Джейкобом в своей голове. Смотрит на кружку, оставленную им на кухонной тумбе. Она, одинокая, повёрнута ручкой к стене. Джейкоб всегда так ставит кружки. Джэхён думает об этом и — прячет лицо в ладонях. Ему и правда не стоило. Это и правда не его дело. О чём он думал? Зачем он вообще заговорил? Джейкоб никогда не разговаривал с ним так. Они никогда не ссорились. Ни из-за разных предпочтений в еде, ни из-за опозданий или мелких проступков, ни из-за любой другой ерунды, из-за которой люди, знающие друг друга всю жизнь, рано или поздно ссорятся, чтобы потом помириться и общаться дальше. Они всегда пропускали стадию ссоры, вместо этого сразу же переходя к разговору и извинениям. Джэхён чувствует, что ему тяжело даже вдохнуть: в словах Джейкоба была та же финальность, с которой с ним говорила Ынсо. Но если финальность слов Ынсо открыла в нём второе дыхание, финальность слов Джейкоба словно со всей силы ударила его тело о землю, вышибая дух. Джейкоб учил его ходить, и делился своими игрушками, и помогал готовиться к поступлению, и всегда был на его стороне, и они всегда вместе ходят смотреть новые фильмы, пробовать еду в новых ресторанах, празднуют все праздники, и вплоть до прошлого лета ездили вместе на отдых. Привычный, словно старший брат, член семьи — господи, что Джэхён скажет родителям? А потом вспоминает то, что заставляет его буквально осесть на ближайший стул: сегодня тридцатое мая. Он планировал устроить сюрприз для Джейкоба позже. Хотел сделать вечер весёлым, и поговорить с ними обо всех важных вещах, о которых они не говорили в последнее время. Теперь же в голове возникает страшная, сжимающая горло ледяной костлявой рукой мысль: Джейкоб его ненавидит. Ненавидит так же, как и Санёна. Потому что Джэхён назойливый, невоспитанный, непослушный сопляк, который с чего-то решил, что ему дозволено лезть в дела старших. Думая об этом, Джэхён делает единственную вещь, которая кажется ему логичной. Он звонит Чанхи. Чанхи приходит через несколько часов. У него в руках ещё бумажный пакет, который вкусно пахнет курочкой, и он обнимает Джэхёна, целует его в щёку, стоит только переступить порог: — Купил тебе твою любимую, — бормочет. Джэхён держит его за свободную руку, пока Чанхи скидывает кеды, только чтобы ещё раз его поцеловать в щёку, а потом в губы, в нос. Джэхён не рассказывал подробно, что произошло, но, видимо, его заторможенных расплывчатых объяснений хватило, чтобы Чанхи бросил все дела и приехал к нему. — Прости, что отвлекаю тебя, — начинает Джэхён, но Чанхи закрывает его рот ладонью. — Это пустяки. Слышишь меня? Нет ничего важнее твоего здоровья, — видя, что брови Джэхёна ползут вверх, Чанхи пожимает плечами: — Я сказал, что моя собака съела что-то не то и мне срочно нужно отвезти её к ветеринару. Все, конечно, удивились, ведь у меня нет собаки. Так что я сказал, что недавно приобрёл наимилейшего щенка, — он начинает улыбаться. Джэхён — Джэхён чувствует тепло. Виновато и его розовеющее лицо, и слегка поддразнивающая, мягкая интонация Чанхи. — Они, небось, захотят фотографии… Но, если мы из тебя и сделаем щенка, я не думаю, что им стоит это видеть. Сделают из него щенка. Джэхён видел в секс-шопах эти… маски. И прочее. Он выдыхает, и подаётся навстречу, обнимает Чанхи, который смеётся, гладит его по спине, верно истолковывая его смущение. Он говорит пойти прилечь, может, прихватить ноутбук, пока он вымоет руки и переложит еду в тарелку. Когда он залезает в постель, и Чанхи приходит к нему с импровизированным подносом (он использует вместо подноса разделочную доску, которую Джэхён купил для украшения пару недель назад), что-то рассказывая про комедийный западный сериал, про который все хорошо отзываются, Джэхён не может не почувствовать себя немножечко лучше. Чтоб лечь с ним, Чанхи переодевается. По-хозяйски роется в его шкафу, надевает чистую футболку, не заморачиваясь об остальном, и ныряет под одеяло. Обычно это Джэхён закидывает руку ему на плечи и Чанхи прижимается к его груди. Но в этот раз Чанхи тянет его к себе, и Джэхён кладёт голову на его плечо, пока Чанхи пощипывает его ушко, пропускает его волосы через свои пальцы. Его присутствие дарит Джэхёну ощущение комфорта. Но он всё ещё подавлен, в большей степени молчалив, что не может скрыться от Чанхи. — Ты совсем не ешь, — тот говорит это спустя пятнадцать минут от начала первого эпизода. — Да, я, — Джэхён, устраиваясь поудобнее, слегка морщится, потому что ткань трётся о его соски. От Чанхи не скрывается и это, — не сильно голоден. Чанхи тянется к молнии на его кофте. Спрашивает тихо: — Можно? — Джэхён кивает. Чанхи тянет язычок вниз. Оголяя грудь Джэхёна, рассматривает. — Хм. Как ты? Вот здесь, — он прикасается подушечкой большого пальца, наблюдает, как сокращаются мышцы Джэхёна, как он резко втягивает в себя воздух. — Я перестарался вчера? — Нет, — мотнув головой, Джэхён смотрит ниже, на губы Чанхи. Сглатывает. — На самом деле, я думал, что… В общем, что мне нужно тренироваться, чтобы я мог, — затихает. Тепло Чанхи, его осторожные пальцы, обращённое на Джэхёна внимание. Это смущает. Чанхи застёгивает его толстовку. Снимает с паузы сериал. — Давай так, — предлагает он, — ты поешь, отдохнёшь, и, возможно, я помогу тебе с твоими тренировками. Джэхён уверен, что Чанхи понял его, хоть он и не смог выговорить это вслух. И, потому, он соглашается. Они почти не разговаривают сначала. Пока он ест, Чанхи время от времени комментирует внешний вид персонажей, качает головой, когда видит неудачный макияж, а потом и вовсе ударяется в лекцию о том, как правильно подбирать палитру под подтон кожи. Джэхён слушает его, наслаждается его голосом и близостью. Он также наслаждается курочкой, которая заполняет его желудок. Тепло, разливающееся по его телу, в его сознании приобретает форму конкретного слова: благодарность. Чанхи не спрашивает его о том, что случилось. Не давит на него. Ему достаточно того, что Джэхён чувствует себя плохо, потому что поссорился с кем-то важным. И он оставил дела, и приехал, и находится здесь, отвлекает его от этого. Не настаивает на том, чтобы Джэхён обсудил с ним всё и сразу. Он, если подумать, всегда поступал именно так: давал ему право решать, задавать темп, не торопиться или не делать вовсе, если не хочется. Внимательный, в какой-то момент Чанхи замечает, что Джэхён наблюдает за ним с несколько отсутствующим видом, а потому замолкает. — Что такое? Чанхи смотрит на него чуть сверху. Лежит в его постели, в его футболке. — Мы как будто бы встречаемся, — шепчет Джэхён, словно чтобы не разрушать уютную, интимную атмосферу, их окружающую. Чанхи рассматривает его лицо. Его пальцы, что в волосах Джэхёна, замедляются. Он смаргивает. — Тогда, может, можно и без «будто бы»? — его низкий голос вибрирует внутри Джэхёна. Сами слова вибрируют внутри Джэхёна. Он не отвечает сразу же, и оттого взгляд Чанхи меняется, словно он хочет что-то сказать, вроде «прости, я поспешил» или «наверное, слишком рано», но Джэхён успевает раньше него: — Да. Можно. Будешь со мной встречаться? Уголки губ дёргаются вверх; Чанхи слегка склоняет к нему голову, чмокает в губы, мычит «ага». Приподнимаясь, рассматривает его лицо, и Джэхёну настойчиво лезет в голову слово «любуется», а потому он невольно закусывает губу. — Честно говоря, я бы хотел сказать, что ты предсказуемый, — Чанхи звучит наигранно недовольно, — но, по правде, ты не перестаёшь меня удивлять. Чанхи убирает на прикроватную тумбу еду, а на пол — ноутбук, потому что кровать Джэхёна всего-то стандартная полторашка, после чего укладывается на него сверху и обнимает. Джэхён теряет счёт времени. Он не может перестать думать о том, что произошло между ними с Джейкобом, и, находясь в комфорте рук Чанхи, наконец-таки рассказывает, из-за чего они поссорились, и что он сам определённо виноват в этом. Молодой светловолосый мужчина, голые ноги которого переплетаются с ногами Джэхёна, качает головой. — Я не согласен. Я уверен, что ты поступил правильно. Но мне жаль, что ты так себя чувствуешь. Когда Джэхёну было тринадцать, он попытался сбежать из дома. Он поссорился с матерью из-за какой-то ерунды, которой теперь даже не может вспомнить, и убежал, хлопнув дверью. Он хотел было пойти к Джейкобу, но, сразу же поняв, что родители лучшего друга тут же позвонят его матери, он решил просто болтаться всю ночь на улице, а с утра пойти в школу, как ни в чём не бывало. О том, что делать дальше, он даже не думал. Джейкоб тогда нашёл его на детской площадке неподалёку от круглосуточника в своём районе. Он спросил, как Джэхён себя чувствует, не голоден ли. Когда он сказал, что голоден, Джейкоб купил ему сэндвичи и воду. Он не отчитывал его, не давил на совесть всякими «твоя мама переживает» — просто проболтался с ним всю ночь вместе, и, под утро, вернулся вместе с ним к себе домой, уложил в свою кровать и сказал не переживать ни о чём. После Джэхён, вернувшись к себе, попросил у матери прощения за своё поведение. Именно отношение Джейкоба заставило его задуматься о том, как глупо он поступил. Ведь есть люди, которые любят его, заботятся о нём — он не должен поступать по отношению к ним так, чтобы они переживали или расстраивались. Вот что он тогда для себя понял. И вот, ему двадцать девять, и он поступил по отношению к Джейкобу именно так. Джэхён не знает, как объяснить Чанхи это. Не знает даже, стоит ли пытаться объяснить это прямо сейчас — у него совершенно нет сил на это. В итоге он ограничивается коротким: — Мы не ссорились прежде в принципе, — после чего утыкается в ворот его своей футболки, глубоко вдыхает запах своего порошка, смешивающийся с запахом Чанхи. Обнимает его. Чанхи прикасается к его лицу, явно требуя посмотреть на себя. — Ты привык всем угождать, — мягко произносит он. — Расслабься немного. Хотя бы сейчас, — убирая волосы с его лба, Чанхи слегка хмурится. — Вот сколько ты, к примеру, сегодня ночью спал? Джэхён прикрывает глаза, подсчитывая примерное время. Пока он добрался до вечеринки, пока нашёл Чанхи, потом их «ситуация» в туалете, дорога к лав-отелю, проведённое в нём время, путь домой — с сомнением бросив взгляд на прямоугольные электронные часы, что стоят на письменном столе напротив его кровати, он говорит: — Часа три, наверное. Чанхи рассматривает его лицо какое-то время, отвечает с запозданием, выдохнув шумно через нос: — Может, поспим немного? Джэхён понимает, что он прав. Он чувствует себя куда более нервным и мнительным, его легче расстроить — стандартное состояние, связанное с недосыпом, что пришло к нему с возрастом. Лет в семнадцать, в девятнадцать, он мог ещё всю ночь просидеть над учебниками и отправиться на занятия пусть с видком и слегка безумным, но достаточно живым. Теперь же он на подобные подвиги уже не способен. И, глядя на Чанхи внимательней, Джэхён замечает, что у того слегка красные, словно воспалённые глаза. Чанхи тоже хочется спать. Джэхён кивает слабо. Не столько ради себя даже, сколько ради него. Чанхи поднимается, чтоб завесить полупрозрачные оливковые шторы, которые не особо меняют ситуацию — в комнате всё равно светло. После, возвращаясь к Джэхёну под одеяло, прижимаясь к нему, бормочет в его шею: — Я куплю тебе жалюзи, потому что я не согласен терпеть такое по утрам. И — вау. До Джэхёна вдруг доходит, что утра — это не одно утро. И не два, и не три даже. Это много. Он обнимает Чанхи крепче, и прижимается к нему, жмёт его к себе, закрывает усталые глаза. Тяжёлые веки не удаётся поднять больше, но на губах его, когда он погружается в дрёму, ещё витает тень от полуулыбки. Они спят до обеда. Джэхён не может назвать это полноценным сном, потому что они оба время от времени просыпались, чтоб слегка поменять позиции, и ему постоянно что-то снилось, но, тем не менее, проснувшись во втором часу дня, он чувствует себя куда лучше, чем когда его разбудил звонок в дверь в семь утра. Чанхи, взъерошенный, заспанный, усаживается и смотрит на него сверху вниз, едва разлепляя глаза. Джэхён тянет его к себе обратно, Чанхи ворчит, и его голос после сна ещё более низкий, чем обычно. Джэхён, ощущая его тепло, бормотание своей кожей, улыбается сам себе, думая о том, что может очень быстро к этому привыкнуть. Потом Чанхи встаёт, чтоб налить себе воды на кухне. Пока его нет рядом, Джэхён проверяет телефон. Ни пропущенных звонков, ни новых сообщений. Джейкоб действительно злится на него. Думая об этом, он решает, что следует написать ему первым. Но что именно он может сказать? Усаживаясь, чуть морщась, смотрит в экран мобильного. Фотография Джейкоба в ка-токе стоит их совместная. С прошлого Рождества. На них дурацкие шапки пикачу с поднимающимися ушами, они не совсем трезвые. Джэхён помнит, что эти шапки были идеей его матери, и он не хотел соглашаться на них, но Джейкоб подхватил её идею с таким энтузиазмом, что он попросту не смог им перечить. Джэхён вдруг чётко, явственно осознаёт, почему именно всегда сдавал назад, стоило Джейкобу начать раздражаться. Почему он не прикасался к самой болезненной теме, вечно преследовавшей их. Дело не в том, что у него не хватало храбрости указывать на очевидные проблемы. Не в вежливости. Не в том, что это не его дело. И даже не в «расстраивать тех, кто его любит». Глядя на улыбку Джейкоба на фотографии полугодовой давности Джэхён не знает, как будет жить дальше, если Джейкоб бросит его. Его разочарование, негодование, ненависть — все эти эмоции он испытывает к Джэхёну. И Джэхён боится. Мышцы его горла болезненно сжимаются. Глаза жжёт. Джэхён сглатывает, пытаясь унять крушащее его чувство, но буквы перед глазами расплываются, а болезненное чувство переходит ниже, атакует его лёгкие. Всё его тело начинает напрягаться, словно чтоб не выпустить наружу одну единственную эмоцию, и он сглатывает снова. Возвращается Чанхи. Джэхён быстро блокирует телефон, трёт глаза ладонью, чтоб потом её, слегка влажную, вытереть о свои домашние штаны. Чанхи видит. Но — не спрашивает. Протягивает стакан воды, залезает под одеяло, закидывает на него свою худую голую ногу. Спрашивает, хочет ли Джэхён продолжить смотреть сериал. Он не особо увлекательный, но Джэхён вроде как следит за сюжетом в целом, а шутки иногда даже довольно забавные, заставляют его фыркать, а Чанхи — цокать языком. Чанхи то и дело почёсывает его затылок, играется с волосами, пощипывает его ушко. Он делает это машинально, как Джэхён понимает со временем. Они досматривают шестой часовой эпизод, когда Джэхён снова чувствует себя голодным; Чанхи вызывается заказать еду, Джэхён вяло протестует, замолкая в тот же момент, когда Чанхи зажимает его рот ладонью и говорит: — Сегодня я о тебе забочусь. Лежи и радуйся. В этом жесте нет ничего сексуального. Тонкие пальцы, аккуратная ладонь прижимаются к его губам без настоящих усилий, и это больше похоже на то, как Чанхи всегда берёт ситуацию под свой контроль: небрежно и по привычке. Джэхён подчиняется ему, расслабляется, отпускает себя, по привычке тоже. Чанхи решает отложить ноутбук, взбирается на Джэхёна, рассматривает его. Джэхён едва ощутимо прикасается к его талии. Чанхи ставит ладони на его грудь, нечаянно прикасается к по-прежнему довольно чувствительным соскам, и Джэхён в очередной раз морщится. Тогда Чанхи, принимаясь расстёгивать его толстовку, произносит: — Кстати, уж не знаю, что ты сделал, но твой друг наконец-таки взял у Чанмина номер. — О, ну, — Джэхён хмыкает, хотя его дыхание начинает сбиваться от предвкушения чего-то, — я просто сказал ему включить свой шарм. Чанхи смотрит на Джэхёна скептично. В его взгляде ещё и эта хитринка, и он чуть хмурится, улыбается. — Это твоя любимая методика, да? Ты прям сирена, — Чанхи чуть нависает над ним теперь. Он близко. Указательным и большим пальцами на щёки Джэхёна чуть давит, выдыхает в самые губы: — Сладко поёшь и заманиваешь в свои сети, чтобы воспользоваться кем-то ради своего удовольствия. Чанхи чмокает его в губы следом. По телу Джэхёна проходит дрожь. Он слабо протестует, уже чувствуя, как к щекам приливает кровь: — Это не так. — Звучишь неубедительно, — Чанхи морщится. Теперь уже Джэхён знает, что он играется с ним. Как и тогда, в самый первый раз. Но он делает это так искусно, что Джэхён, даже понимая это, всё равно верит. Чанхи оглаживает его щёки пальцами. Движения успокаивающие. Он рассматривает лицо Джэхёна внимательно, словно о чём-то думает. Спрашивает: — Он такой же, как ты, да? Любит все эти медленные штуки. Джэхён вздыхает. Он припоминает что-то о том, как Чанхи сказал ему не разговаривать о других мужчинах во время процесса, но не решается сказать об этом, неохотно поясняя вместо этого: — И да, и нет. Он просто… Он не умеет читать атмосферу, в отличие от меня. И, как бы сказать? Он часто ведёт себя, как пень, когда дело касается эмоций. Ему нужно разжёвывать подобные вещи, — низкий голос Джэхёна с каждым словом становится тише и тише. «В отличие от меня» возвращает его к утру. К лицу Джейкоба, повёрнутой ручкой к стене кружке. Само это «в отличие от меня» звучит иронично для него самого. Так ли он отличается? Чанхи, словно чувствуя, что тот снова начал задумываться о том же самом, заставляет на себя посмотреть, возвращает в реальность: — Эй. Ты не сделал ничего плохого. Даже если самому тебе так кажется, — его большие пальцы поглаживают линию челюсти Джэхёна. Это приятно. — Знай, что я считаю, что ты поступил правильно, — он говорит это снова, и в этот раз произносит слова эти куда твёрже, словно стараясь изо всех сил донести до Джэхёна мысль. Горячий воздух между их лицами. Приятная тяжесть Чанхи. Его тепло. Солнечный свет, отражаясь в окнах соседнего дома, освещает комнату, золотит его волосы, кожу, тёмные глаза, что выглядят, словно тягучий тёмный мёд. Он невероятен. Джэхён приподнимает голову, чтоб его поцеловать, но Чанхи резко отстраняется. И улыбается. Ухмыляется. Джэхён чувствует растерянность, что отражается на его лице, смешит Чанхи. — И что это ты делаешь? Тонкие пальцы пробираются под расстёгнутую толстовку, оголяют больше кожи, проходятся по рёбрам, замирают над грудными мышцами. Джэхён внезапно для самого себя начинает чувствовать каждую точку соприкосновения их тел: красивые бёдра, слегка сдавливающие его бёдра, исходящее от кончиков пальцев тепло, что дразнит чувствительную кожу, покрытую отметинами разной степени яркости, и пах, прижимающийся к его паху. Джэхён рефлекторно сжимает чуть крепче талию Чанхи. Знает ли Чанхи, что с ним делает? Джэхён почти уверен, что да. Тёплые ладони, что с нажимом проводят по его груди, по чувствительным соскам, заставляют его дёрнуться, резко выдохнуть. Чанхи безмолвно изучает его реакцию несколько секунд, прежде чем склониться и оставить на губах Джэхёна ленивый, спокойный поцелуй. Из тех, после которых Джэхёну хочется ещё и ещё. Чанхи трёт, пощипывает его грудные мышцы, едва задевает соски, и Джэхён не знает, на сколько ещё его хватит — он невольно ёрзает, ноги в коленях сгибает и слегка прогибается в спине, заставляя Чанхи пошатнуться. Чанхи в ответ на это одну руку назад заводит и на поднятое колено давит, заставляя опустить ноги. Поворачиваясь, кладя ладони на его грудь, произносит: — Ты что-то хотел мне этим сказать сейчас? Да. Он пытался. И Джэхён не уверен, что готов озвучить это сейчас. Несмотря на все старания Чанхи, ему по-прежнему непросто быть тем, кто принимает подобные ласки. Расслабляться в его руках, просить его, слабеть и тихо стонать от вещей, что Чанхи с ним делает — Джэхёну кажется, что он не может в здравом уме просто взять и сказать, что он хочет этого прямо здесь и прямо сейчас. Его натура не позволяет ему. Поэтому он обхватывает тонкую ладошку Чанхи, подносит её к губам, оставляет на костяшках поцелуй. И, не разрывая зрительного контакта, кладёт эту самую ладошку на свою грудь со стороны сердца, прижимает и давит из себя тихое: — Пожалуйста. Он и так чувствует себя донельзя открытым сейчас. Пальцы Чанхи рефлекторно слегка сжимают мягкую кожу, упругие мышцы. Джэхён давит свой судорожный вздох, смотрит вниз, на прикасающуюся к нему руку. Отпускает, раскидывает свои в стороны, тем самым давая понять, что оставляет себя на милость Чанхи. Чанхи же вбирает в себя открывающийся ему вид: слегка розовеющий мужчина, вьющиеся волосы которого всё ещё мятые после недавнего сна, смотрит на него доверительно, и его губы, горящие от постоянных покусываний и облизываний, раскрываются в тихом выдохе, который тот издаёт, стоит Чанхи прислушаться к его простой просьбе, чуть ущипнуть прямо рядом с ареолой. Чанхи склоняется, целует Джэхёна, понимая где-то внутри, что так легко поддался во многом и из-за того, что они теперь встречаются — сама мысль об этом чем-то схожа с состоянием лёгкого опьянения. Чанхи оставляет несколько лёгких поцелуев на его шее, параллельно чуть царапая ногтями соски Джэхёна, когда по всей квартире разлетается трель дверного звонка, заставляющая его подпрыгнуть. Джэхён, дёрнувшийся от неожиданности вслед за Чанхи, не сразу понимает, что именно происходит. Чанхи хмурится и бормочет себе под нос что-то о том, что доставка какая-то удивительно быстрая, поднимается и, ничего не говоря, выскальзывает из спальни. Джэхён тяжело выдыхает и закрывает глаза. Он переехал в эту квартиру где-то полгода назад после того, как расстался со своей бывшей. Они встречались чуть больше года, съехались через месяцев пять отношений, и, как оказалось, бытовуха у них не складывалась. Ей не нравилось, как он заправлял кровать, а Джэхёна раздражало, как она кладёт тюбик пасты. Подобные мелочи, которые они снова и снова поправляли друг за другом, в какой-то момент привели их к простому осознанию: они не смогут быть вместе всю жизнь. Так, сев на кухне за стол с ней, Джэхён сказал, что, возможно, они не подходят друг другу, и молодая женщина, тяжело вздохнув, согласилась. Они продолжают общаться. Она помогла ему найти это жильё, и даже помогала обустраиваться, когда помочь не могли Санён или Джейкоб. Джэхён смотрит на свой белый потолок, потом — на полупрозрачные шторы, которые она ему повесила. Переворачиваясь на бок, он не может не задаваться вопросом: уживётся ли он с Чанхи? До бывшей, он встречался с парнем. Они жили сугубо раздельно, потому что тот, студент-выпускник, снимал комнату и время от времени ночевал у матери, а Джэхён, в свою очередь, в те года жил у Джейкоба. Они с Джейкобом вообще довольно долго жили вместе. Это было чем-то естественным: поступать в одно учебное заведение, снимать квартиру, пока учатся или проходят ординатуру, идти работать в одну больницу. Солнце, медленно клонящееся к закату, всё ещё окрашивает здания золотым. Через приоткрытое окно до Джэхёна долетает едва различимый шум дороги где-то вдалеке, скрип качелей во дворе. Джэхён думает о том, что с Чанхи, несмотря на столь быстрое и сумбурное начало отношений, дальше он хотел бы действовать неторопливо. Узнать о нём всё, что только можно узнать. Поездить по разным странам, если получится. И, может, потом, в каком-то далёком будущем, предложить ему съехаться — как самый важный, самый серьёзный шаг, коим в отношениях Джэхёна это прежде никогда не было. Дверь открывается с лёгким скрипом, и Джэхён, реагируя на звук, поворачивается к Чанхи с лёгкой полуулыбкой, которая тает, когда он видит обеспокоенный взгляд и нахмуренные брови. — Это не доставка, — медленно, аккуратно начинает Чанхи. Джэхён садится на постели, и Чанхи, босоногий, усаживается подле него. — Это Джейкоб. Джэхён чувствует, как приятная нега, лёгкое возбуждение сменяются напряжением, возможно даже испугом — он моментально застёгивается, смотрит в сторону двери, но Чанхи берёт его за руку: — Он не заходил. Он сказал, что подождёт тебя на улице. И сказал, что, если не захочешь выходить, он тебя поймёт. Поток самых разных предположений, бессвязных мыслей заполняет голову Джэхёна. Ни одна из этих мыслей не связана с тем, что он может и правда не выйти — это ведь Джейкоб. Что бы он ни намеревался сказать, Джэхён обязан выйти и выслушать. Пусть он даже в лицо скажет ему, что не хочет больше с ним общаться и попросит не пытаться даже подходить и мириться с ним впредь. Джэхён, надевая стоящие у дверей чёрные шлёпанцы, проверяя застёгнутую толстовку, висящие на нём домашние штаны, ещё раз оглядывается на Чанхи, что, опираясь на стену, наблюдает за ним, скрестив на груди руки. — Я могу уйти, если хочешь, — предлагает он. — Поговорите тут. — Нет, — Джэхён отвечает быстрее, чем успевает додумать до конца мысль. Повторяет спокойнее: — Нет. На самом деле, я думал попросить тебя остаться переночевать сегодня. Если хочешь. Он и правда думал об этом. Хотел сказать несмелое «останешься на ночь?» уже когда начнёт темнеть. Думал предложить Чанхи на утро что-то из своих вещей под предлогом «ну не ходить же тебе в одном и том же на работу», и, в общем, к этому и сводился его хитрый план: к Чанхи в его одежде. Чанхи улыбается мягко, ласково. Отвечает коротким кивком. Джэхён думает, что и так хорошо. Его руки, когда дёргает дверную ручку, чтоб выйти, слегка дрожат. Дорога на улицу кажется долгой. Джэхён не думает ни о чём конкретном. Все эмоции, стресс, переживания, преследующие с самого утра, становятся похожи на аморфные ощущения, скопившиеся где-то внутри и более не требующие выхода. Джэхён и боится, и хочет поскорее Джейкоба увидеть — оттого, толкая от себя дверь в подъезд, он буквально вываливается на улицу. И, к его удивлению, Джейкоб выглядит не менее встревоженным, чем он сам. Широко распахнутые глаза смотрят на него внимательно. Джейкоб сглатывает. Смотрит вверх, в окна, и снова на Джэхёна. — Пройдёмся немного? На нём рабочая спецодежда, поверх которой лёгкая джинсовка, да ещё и не его. Джэхён понимает, что тот отпросился с работы, чтоб приехать. Он медленно, согласно кивает. Когда они начинают двигаться, тоже смотрит вверх — Чанхи наблюдает за ними через кухонное окно. Джейкоб плетётся чуть впереди. Джэхён не знает, что у него на уме сейчас. Собирается ли Джейкоб отругать его? Но он выглядел расстроенным только что, когда Джэхён посмотрел ему в глаза у подъезда. Тогда, может, он хочет сказать, что погорячился? И Джэхён попросит прощения, и они помирятся — Джэхён вдруг понимает, что именно на это сейчас и надеется. И даже если Джейкоб всё ещё злится, он обязан попробовать попросить прощения всё равно. Джейкоб тормозит. Они отошли не так уж и далеко — буквально прошли к началу дома Джэхёна. Мужчина замирает, не зная, следует ему ли ему подойти, окликнуть, просто ждать. Джейкоб медленно к нему оборачивается. Он смотрит вверх, слегка запрокинув голову, а потом выпрямляется. Потерянный. — Я, — но голос его подводит, срывается. А потом по его лицу словно проходит рябь: чуть вздёргиваются брови, морщится нос, дрожат губы. Он резко выдыхает через нос. И — улыбается извиняющейся будто улыбкой. И теперь Джэхён замечает, что у Джейкоба глаза влажные, словно он вот-вот заплачет. Джейкоб, пытаясь собраться, смотрит себе под ноги. Шмыгает носом. — Меня сегодня к тебе подвёз Джуён. Он вёз меня и на работу. Он хочет вернуться, знаешь. Часто со мной зависает теперь. И когда мы ехали сегодня, в машине заиграла песня. Эта… песня… — он так сжимает челюсть, словно искренне её вдруг ненавидит. Джэхён, растерянный, продолжает стоять на месте. — Я заплакал. Впервые за все эти годы. Из-за этой ситуации. Я просто, — он делает судорожный вдох, ещё, и ещё один, и трёт лицо рукавом жёстким, продолжает: — Я больше не знаю. Джуён спросил меня, мол, дело в песне? Меня так тронула какая-то глупая песня на радио? И в итоге я сказал ему «да». Тогда он ответил мне, что иногда очень хорошо поплакать. Так что я всю дорогу, — Джейкоб замолкает. Он поднимает руку, но не в каком-то конкретном жесте — он словно сам не знает, как выразить все свои эмоции. Его растягивающееся молчание прекращается так же внезапно, как и повисло в воздухе: — Я не хотел… Я не мог. Я отказывался признавать это, но из-за тебя сегодня, — он обрывает себя, но теперь выглядит почти испуганно. Его продолжающие блестеть от влаги глаза отказываются смотреть на Джэхёна. — И дело в том, что, наверное, отчасти, эта песня тоже. Это так тупо, Джэхён-и, — его рука, что на уровне собственной груди, замирает так. И, внезапно, он улыбается. Улыбается растеряно, ломано. Такой улыбкой, какой Джэхён никогда у него не видел. Потому что улыбки Джейкоба тёплые, и напоминающие о доме, о безопасности, о семье. Они заверяют о спокойствии, выражают поддержку, заставляют почувствовать себя лучше после тяжёлого рабочего дня. Но эта конкретная, вымученная, выглядит просто ужасно. — Я- я не способен любить. Я разлюбил. Я. Я не знаю, — сглатывая, он изо всех сил продолжает стараться контролировать себя, свои эмоции. Его голос, тем не менее, слегка дрожит, — я не знаю, как она должна чувствоваться? Потому что, — пальцы небрежно стучат по грудной клетке, но взгляд, жестокий, злой, колючий взгляд блестящих от слёз глаз удерживает Джэхёна на месте. — Всё, что чувствую я, это боль, — его голос срывается, как срывался при победном крике, когда в школе их баскетбольная команда выигрывала. Но это не похоже на победный крик. Джейкоб плачет. Весь страх внутри Джэхёна приобретает иную форму. Задел ли он Джейкоба настолько сильно? Зол ли Джейкоб на него? Его собственные эмоции перестают иметь значение, потому что Джейкобу отчего-то так плохо, а у Джэхёна всю жизнь первой реакцией на это была нужда сделать шаг к нему навстречу и обнять, чтобы Джейкоб не забывал, что не одинок. Он и сейчас машинально к нему шаг делает, руки тянуть начинает. — Нет, — Джейкоб поднимает руку в останавливающем жесте, заставляя тем самым Джэхёна застыть на месте. — Ты прав. Ты имеешь право знать. — Успокаиваясь так же внезапно, как и расчувствовался, он молчит. Он несколько раз сглатывает, делает несколько спокойных вдохов, словно окончательно беря себя под контроль. Снова смотрит Джэхёну в глаза. Его взгляд — по-прежнему пронзительный — усиливает тянущее, болезненное чувство внутри Джэхёна. Это не о нём. Теперь он понимает. — Мы с Санёном встречались. Тогда, — глядя на вытягивающееся лицо Джэхёна, мужчина слабо улыбается. — Да. Мы решили не говорить тебе, потому что он переживал, что ты приревнуешь. Джейкоб смотрит в сторону. О чём-то задумавшийся, даёт Джэхёну мгновение на осмысление им сказанного. Это может объяснить что-то — незначительные мелочи, едва заметную ласку. Это является неожиданностью, огромным потрясением. Джэхён, больше десяти лет живший под впечатлением, что Санён признался, а Джейкоб ему отказал, и они решили остаться друзьями, теперь должен пересмотреть картину своего мира. Но у него нет на это времени, потому что Джейкоб бормочет: — Я знаю, что это дерьмовая отмазка, но я хотел ему верить, — он снова смотрит Джэхёну в глаза, но в этот раз без прежнего напряжения. Словно сказав самое важное, он расслабился. Его поникшие плечи, слабость, уныние в интонации — тому свидетели. — Мы встречались два года. Я согласился сразу же, как он предложил, потому что был влюблён в него с пятнадцати лет. Джэхёну нужно присесть. Его мозг не справляется с информацией, и он двигается в сторону лавки, пока Джейкоб, стоящий всё так же на месте, продолжает: — Потом, однажды, я услышал то, что не должен был слышать. И когда я спросил его об этом, он не нашёлся, что ответить, — Джейкоб фыркает. Зло. — Так что я действительно имел это в виду, когда говорил тебе, что он не был никогда настроен серьёзно. Джэхён усаживается на лавчонку у первого подъезда своего дома. Она окружена буйно растущими кустами, пахнущими отцветающими весенними цветами. Джейкоб шаркает медленно к лавке тоже. Садится рядом. Он молчит — то ли потому, что ему больше нечего сказать, то ли потому, что даёт Джэхёну время переварить информацию. И у Джэхёна так много вопросов. Он чувствует себя потерявшимся в супермаркете ребёнком. Все его слова и мысли формируют разве что тихое: — Хён, мне так жаль. Джейкоб кладёт руку ладонью вверх. Джэхён вкладывает свою, и Джейкоб принимается мять его ладонь, его пальцы в своих руках. Грустно улыбается. — Он всегда хотел семью, Джэхён-и. Детей. Я же был неопытным и наивным. Считал, что он, ты и я — и есть что-то вроде семьи. Воображал себе, что мы что-то типа твоих родителей, — он усмехается, но смешок переходит во всхлип. Он шепчет что-то неразборчивое, но заканчивающееся на «жалкий». — Хён, нет, — голос дрожит, и Джэхён обнимает его, чувствуя, как собственные глаза жжёт. Его старший хён, его лучший друг, сотрясается в его руках. Джэхён жмёт его к себе крепче. — И я был так зол на него, что он пришёл тоже, — искажённый эмоциями неровный голос звучит глухо — Джейкоб говорит в плечо Джэхёна, — потому что мы до сих пор думаем одинаково, когда дело касается тебя, и я ненавижу это, потому что это напоминает мне о том, что я чувствую. Джэхён крепко жмурится. Какой же он придурок. Он и правда ничерта не знал, но продолжал совать нос не в своё дело. Сколько раз он думал о том, что это Джейкоб жесток по отношению к чувствам Санёна? Знает ли он вообще, что Санён чувствует? Джэхён гладит Джейкоба по волосам. Тот, слегка отстраняясь, раскрасневшийся и заплаканный, смотрит ему в глаза: — Я не хотел… Я не должен был на тебе срываться сегодня. Прости меня. Я поступил ужасно. И мне очень стыдно. Он ещё и прощения просит. Джэхёну хочется ударить самого себя; он мотает головой. — Нет. Это я должен прощения просить. Я не должен был говорить того, что сказал. Из подъезда выходит девочка-подросток лет четырнадцати, что косится на них, проходя мимо. Джейкоб хмыкает, представляя себе, как они для неё смотрятся со стороны сейчас: два взрослых дядьки странного вида обнимаются и вытирают друг другу сопли. Он снова трёт глаза рукавом джинсовки. — Нет, — мотает головой. — Ты прав. Точнее, прав Чанхи. Прости, что я грубо о нём отозвался. Думаю, он хороший парень, — Джейкоб смотрит на Джэхёна с улыбкой. — И он положительно на тебя влияет. Сейчас, когда он смотрит на него так по-доброму, так открыто, Джэхён чувствует, что может рассказать ему всё. Что Джейкоб — это всё тот же мальчик, с которым они закапывались в песок лет двадцать назад, и всё тот же подросток, который помогал ему с домашкой, водил в зоосад, выслушивал джэхёновы стенания про его первую влюблённость. Они знакомы всю жизнь. Джэхён заново вбирает в себя значение этих слов. Они всё больше отдалялись в последнее время. Несмотря на то, что продолжали часто видеться и практически везде таскаться вместе. Они не говорили, и Джэхёну казалось даже, что Джейкоб начал черстветь. Теперь он понимает, почему. Сглатывая, он признаётся: — Мы с ним встречаемся. И, — может ли он сказать это? Что-то, в чём он не мог признаться долгое время даже себе. Тёплый, внимательный взгляд Джейкоба придаёт ему смелости. — Наши отношения начались с недопонимания и в каком-то смысле даже лжи, — он старательно подбирает слова, произносит всё очень медленно. — Точнее, конфронтации им моей лжи. Он… не был прав, когда уличил меня в ужасных вещах, но он был прав, что всё это время я так сильно старался быть кем-то другим. И я думаю, что это началось из-за Ынсо, — он пугается сам того, что сказал вслух об этом. Смотрит на Джейкоба, который со спокойным вниманием смотрит на него в ответ. Джэхёну двадцать девять. Он мужчина уже. У него есть опыт: в отношениях, в понимании самого себя. Глубоко внутри он всегда знал, что что-то не так. Словно зияющая в нём дыра не могла заполниться, как бы сильно он ни старался, как бы из кожи вон не лез: его идеальная репутация, дружеские отношения с бывшими, распланированные от и до свидания просто исчезали в её голодной пасти, разорванные на мелкие кусочки. Они — красивая новенькая скатерть на старом, обгоревшем столе; яркие мазки краски на выброшенной, потускневшей картине. Джэхён и есть обгоревший стол, потускневшая картина, да. Такое вот дурацкое сравнение. — Из-за Ынсо ситуация ухудшилась, — Джейкоб отвечает медленным кивком. Порыв ветра шелестит листьями на разросшихся кустах, омывает их волной сладкого весеннего запаха, ассоциирующегося у Джэхёна почему-то с детством. — Но, Джэхён-и, ты был таким всегда. И я рад, что появился кто-то, кто помог тебе понять, что не обязательно всем угождать. В том числе и мне. Джейкоб толкает его плечо своим. Джэхён думает о том, как много в его жизни пропустил, а также о том, что никогда, никогда не узнал бы об этом, если бы не влияние Чанхи. Но разве это не дико? — Это звучит как-то безумно, — невольно вырывается из его рта. Его неуверенность не остаётся незамеченной таким чутким к его переменам в настроении Джейкобом. Он бормочет «нет», которое должно звучать заверяюще, но не убеждает Джэхёна, который думает об этом теперь: — Нет, подумай об этом сам. Я знаком с ним сколько? Месяц? И я успел так прессануть тебя из-за Санёна, что мы поссорились, хён. Просто потому, что, — Джэхён не может закончить предложение. Почему? Что такого сделал Чанхи? Как всё, что он сделал, с этим связано? — Потому что каким-то образом он дал тебе понять, что не случится ничего страшного, если ты не будешь идеальной версией себя? — Джейкоб заканчивает за него. И, хоть звучит предполагающе, попадает в яблочко. Ожидаемо. Он всегда был лучше, когда дело касалось верных слов. Даже теперь, когда они сидят на лавке у чужого подъезда, и он сорвался с работы, чтобы рассказать про всю эту некрасивую, печальную историю и извиниться за то, что не делился с Джэхёном об этом прежде. И ничего из этого бы не произошло, если бы: — Если бы не Чанхи, я бы не начал это всё, — сообщает Джэхён, качая головой. — Я об этом и говорю, — Джейкоб, хохотнувший, кивает. — Ты после знакомства с ним стал меня по поводу Санёна пилить просто. Я никогда от тебя такого не слышал. Джэхёну тут же становится стыдно, и он пытается отмахнуться, но Джейкоб улыбается — он не держит на него зла. И он прав. Отчасти, по крайней мере. Ассоциативный ряд возвращает мысли Джэхёна к тяжело вздыхающему Санёну, что сидел утром за его столом. — Вы не пытались поговорить с тех пор? — Как расстались? Нет. Он пытался несколько раз, но, — Джейкоб едва заметно закатывает глаза и отворачивается, словно раздражённый воспоминаниями. — Просто… Чёрт, не подумай, что я защищаю его, но он всегда так страдает, когда я рассказываю ему о том, как у тебя дела. Джейкоб, медленно выпрямляясь, поворачивается. И смотрит. Джэхён понимает, что именно он сказал. Обмирает. Ну конечно же Джейкоб не знал, что Джэхён рассказывает Санёну о том, куда они ходят, и ездят, и что смотрят, и чем сейчас Джейкоб увлекается или с кем встречается — для него самого это было естественно, потому что это Санён, и он любит Джейкоба столько лет до беспамятства. Но теперь, видя ситуацию с другой совершенно перспективы, Джэхён понимает, как это ужасно. Наверное, это было ужасно в любом случае, и он поступил дерьмово, и теперь Джейкоб будет чувствовать себя преданным или не сможет больше ему доверять, и Джэхён уже открывает рот, чтоб начать молить о прощении, когда Джейкоб внезапно фыркает. Проводит рукой по лицу. — Честно говоря, даже не знаю, чему я должен удивляться, — он говорит с усталой, спокойной улыбкой. — Зная вас обоих, пожалуй, было очевидно, что будет происходить что-то подобное. В конце-то концов, я ведь был в курсе, что ты рассказываешь ему о моих парнях. Он мне мозг этим выносил, время от времени, — Джейкоб склоняет на бок голову, меняет интонацию, пародируя Санёна: — Джейкоб, не забывай предохраняться. Джейкоб, побеспокойся о своём здоровье. Джейкоб, не пора ли остепениться? — Прости, — едва слышно шепчет Джэхён всё равно. — Он делает это, потому что чувствует свою вину, Джэхён-и. Когда мы расстались, с моей подачи, естественно, он не пытался даже объясниться. Целый год я от него вообще ничего не слышал. И он знал, что мне было тяжело, — слова льются из Джейкоба потоком. Он говорит твёрдо, спокойно, немного жестоко, — но ему не хватало смелости даже извиниться, когда я нуждался в этом. Девочка-подросток возвращается с пакетом продуктов, в этот раз не обращая на них внимания. Джэхён помнит себя в её годы. Пытавшийся равняться на своих старших друзей, превозносивший их над всеми остальными. В его нынешней квартире, над письменным столом, который отдала ему бывшая за ненадобностью, до сих пор висит несколько старых фоток с тех времён. Джейкоб всегда старательно игнорирует улыбающиеся лица с по-детски пухловатыми щеками. Санён, если и бывает в его комнате, смотрит с ностальгией. — Я не могу просить тебя об этом, — Джэхён начинает медленно. — Я знаю, что не могу. Но я хотел бы, чтобы вы поговорили. Если не ради своего… нашего совместного прошлого, то хотя бы ради меня. Я не прошу вас мириться или сходиться, — добавляет поспешно. — Я прошу разрешить конфликт, который продолжается столько лет. Потому что для меня вы как, — пытаясь подобрать лучшее сравнение, Джэхён думает о том, что, наверное, в другой ситуации пришедшее первым на ум показалось бы ему смешным, — разведённые родители, которые не могут поделить ребёнка. И это очень изматывает. Джэхён не может заставить себя посмотреть на Джейкоба. Было ли это слишком болезненно? Но, даже если и было, это правда. И Джэхён больше не собирается её скрывать. Тем не менее, он чувствует смущение: одно дело об этом думать, и совершенно другое — произносить вслух. Молчание затягивается, но Джэхён не спешит делать с этим что-то. Ему кажется, что, продолжи он молча сидеть вот так, Джейкоб почувствует весь вес его слов. И он прав. Понимает это Джэхён по тому, как сидящий рядом, шмыгнув носом и быстро утерев глаза рукавом, сообщает с влажной улыбкой: — Если честно, я пришёл мириться только потому, что вспомнил о посиделках, которые будут в выходные. Наши матери не поймут, если ты не придёшь. День Рождения. Джэхён сглатывает и неуверенно произносит: — С праздником, кстати… Джейкоб улыбается, цокает языком. — Спасибо. А, и ещё. Джуён придёт. Так что, думаю, можешь позвать Чанхи. Было бы здорово, если бы он смог натаскать этого дурня, потому что он мне всю плешь проел уже. Все праздники их семьи по возможности отмечают в загородном доме семейства Бэ. Эта традиция появилась с тех пор, как родители Джейкоба приобрели этот домик лет пять назад. Чаще всего, правда, Джейкоб отправлялся туда со своими временными партнёрами, или устраивал там летом выходные для парочек. Джэхён со своими бывшими катался туда. Там же расстался со своим парнем, которому не нравилось, как Джейкоб ведёт себя — мол, наезжает беспричинно и всё такое. Были ли наезды на самом деле беспричинными Джэхён старается не задумываться. И не потому, что боится, что Джейкоб был не прав. — Хорошо. Я скажу ему. Джейкоб уже успокоился. После стольких лет в медицине, в реанимации конкретно, он научился брать свои эмоции под контроль быстро. Джэхён восхищается им, помимо прочего, и за это тоже. Сколько раз он видел Джейкоба, вываливающегося из отделения окровавленного, трясущегося от усталости, вытирающего подступающие слёзы из-за очередной неудачи — не счесть. Работа в реанимации заставила столкнуться с жестокой правдой жизни: всех не спасти, а смерть зачастую бессмысленна. Поэтому Джэхён никогда не винил Джуёна, что, не выдержав, уволился спустя пару лет после работы — не у всех получается справиться, и даже те, что справляются, делают это по-разному. Джейкоб, научившийся «втягивать в себя слёзы» и прекращать трястись за несколько непродолжительных вдохов, предпочитает находить новых интересных парней время от времени, а ещё устраивать небольшие вечеринки в своём загородном домике при каждой возможности. Джэхён, успокаиваться на раз-два ещё не научившийся, прежде сосредотачивал каждую свободную минуту дня на чём-нибудь, будь то изучение английского, новая интересная диета, недавно вышедший сериал, очередная группа мышц, которые надо подкачать. Собственно, отсюда у него подкачанная грудь, и хорошая фигура, и достаточное для выживания за рубежом знание языка, и целая куча бесполезных знаний о закадровых событиях на сетах самых разных фильмов и сериалов. Встретив Чанхи, правда, он в свободное время просматривает его фотографии. Или просит новые. Чанхи никогда не отказывает, присылая иногда по десять-пятнадцать практически одинаковых селфи, на которые Джэхён, в свой короткий перерыв пьющий кофе из картонного стаканчика и жующий пресный сэндвич, смотреть может бесконечно долго, подмечая каждую мелочь, восхищаясь утончённостью, и фотогеничностью, и простотой. Прежде он не особо жаловался на свою работу. Не говорил о том, что это тяжело. Хотя это, безусловно, тяжело. Но он всегда так боялся делиться этим, перекладывать на своих партнёрок свои страхи, тревоги. Ему было важнее быть удобным. Джейкоб прав. Джэхён понимает это. Он всегда был таким. И, возможно, на самом деле Санён не хотел тогда, чтоб Джэхён узнал, не из страха, что он приревнует. Возможно, он боялся, что Джэхён окажется перед выбором, который не сможет сделать, если они в итоге расстанутся. Перед выбором он, тем не менее, сам того в тот момент не зная, всё равно оказался в итоге. Но, может, начни он меняться раньше. Встреть он раньше кого-то, кто жестоко указал бы ему на ложь. Встреть он Чанхи в свои девятнадцать. Джейкоб не сидел бы здесь такой опустошённый. Ну или Джэхён знал бы, что ему сейчас сказать, по крайней мере. — Я обязательно его приглашу, — повторяет он уверенней. Когда Джейкоб поднимается, говорит о том, что ему пора возвращаться, и Джэхён обнимает его ещё раз, еле сдерживаясь от того, чтобы ещё раз извиниться, лучший друг для невнимательного глаза выглядит так, словно ничего и не произошло вообще. Джэхён не может отпустить его просто так. Не может не сказать ещё что-нибудь, поэтому, напоследок, произносит: — Но мы ещё обо всём поговорим. Понял, хён? — боясь, что звучит слишком резко, добавляет: — Если ты захочешь, конечно. Джейкоб улыбается так, словно Джэхён сделал что-то крайне ожидаемое. Кивает. В подъезде Джэхён сталкивается с доставщиком, а в квартире его ждёт босоногий Чанхи и пышущая жаром пища. Когда они усаживаются на кухне, Чанхи довольно долго ничего не спрашивает, вместо этого разговаривая о консистенции риса и угадывающихся в соусе нотках. Однако разговор иссякает. Джэхён знает, что должен сказать что-то — он просто не знает, что. — Всё нормально? Чанхи подаёт голос, привлекает его внимание. Он сидит напротив. И, если присмотреться, чуть сильнее сжимает свои деревянные палочки, чуть поджимает губы, чуть хмурится. Эти крошечные изменения Джэхён начал отмечать за ним в силу привычки с самого того знаменательного для его жизни утра. То, как Чанхи ведёт себя, когда переживает. Или когда нервничает. Или возбуждён. Едва заметно сдвигающиеся к переносице красивые брови, закушенный кончик языка, нечитаемый, хищный взгляд — все его эмоции, разные, тихие, яркие, Джэхёна успели очаровать. Чанхи очаровательный. И Джэхён очень сильно хочет произнести это вслух, как всегда произносил все остальные комплименты во всех своих других отношениях: прямо, искренне, чтобы показать, что ценит, симпатизирует. Но сидя вот так перед Чанхи он вдруг находит себя смущённым этим маленьким осознанием. Словно его нужно говорить шёпотом и в самые губы, или в тепле горячей ванной, или лёжа под мягким-мягким, воздушным одеялом у Чанхи дома. Это для него самого впервые настолько важно. Он всегда имел в виду то, что говорил: все его отношения, все те, с кем он в них вступал, так или иначе ему нравились, обладали приятными чертами, внешними и внутренними, на которые он без конца указывал. Будь то чувство юмора, сострадательность, начитанность или трудолюбие — Джэхён без устали делал комплименты, и мог часами распаляться об этом. Но Чанхи — с Чанхи не получится так. Чанхи значит больше, чем отношения из-за обоюдной симпатии, отношения из-за обоюдного физического влечения. Сумбурное начало, волнующая сознание первая совместная ночь, его интригующая личность, его способность успокаивать короткими фразами, всегда сосредотачивать на Джэхёне своё внимание, оставляя ему всегда личное пространство, его прикосновения, его интерес; каждая деталь этого опыта, столь нового для Джэхёна, привела к метаморфозам внутри него самого. Чанхи очаровательный, и Джэхёну даже кажется, что он уже влюблён до беспамятства, но это не то, что он хотел бы сказать ему первым делом. Потому что, как бы потрясающе это ни было, есть кое-что гораздо важнее. И, может, сейчас Джэхён не способен произнести это. Но, однажды, позже, он обязательно это сделает. Может, за ужином при свечах, или в постели с лепестками роз, или на очередном афтепати — бэкграунд больше не имеет значения. Проглатывая еду, Джэхён улыбается и спрашивает: — Как ты смотришь на то, чтобы познакомиться с моей семьёй?