at your fingertips

Солёный ветер беспрерывно бьёт в лицо Джэхёна, пока он жмурится, вскидывает голову вверх, навстречу солнцу. Его ноги омывает морская вода, пена щекочет щиколотки. Пальцы его правой руки сжимают более тонкие, более изящные пальцы Чанхи. Поворачивая к Чанхи голову, Джэхён не может не любоваться брюнетом, которому приходится удерживать соломенную шляпу на голове рукой, чтоб ту не унесло ветром. Он в очках солнцезащитных, и точно такие же у Джэхёна висят на груди. На небольшом пляжике, который Джэхён обнаружил прошлым вечером, практически нет людей: у самой воды, под зонтиком, расположилась пожилая пара, а в воде плещутся девушки, чьи полотенца надёжно прижаты к песку пляжными сумками. Одуряющая июльская жара бьёт в незащищённую головным убором голову; Джэхён тянет Чанхи к себе, и тот слегка ворчит, чтоб не прижимался, потому что и так жарко, но, когда видит, что Джэхён за поцелуем тянется, в губы чмокает, при том шляпу с головы снимая невзначай, прикрывая их от пожилой пары. Он делает так каждый раз с тех пор, как Джэхён выразил своё смущение по поводу того, что их может кто-то увидеть. — Ты хочешь в воду? — Джэхён спрашивает с близкого расстояния, глядя на своего парня сверху вниз, видя своё лицо в отражении его солнцезащитных очков. — Нет, и только попробуй закинуть меня ещё раз, — пресная интонация, не подразумевающая настоящей злости или недовольства. Джэхён поднял его на руки вчера, занёс в воду несмотря на протесты и — бросил. Не сказать, чтобы Чанхи был зол. Не сказать, чтобы Джэхён не извинялся. Они второй день здесь; Джэхён предвкушает каждый последующий день, что они проведут, греясь на солнышке, кушая фрукты и проводя ночи в гостинице. Ему удалось (благодаря старым связям) найти местечко неподалёку от пляжей. Аккуратный гостиничный номер с добротной ванной и видом на море Чанхи понравился, но он ничего не сказал по поводу большой двуспальной кровати. Пока что. Джэхён думает о том, что, скорее всего, Чанхи ждёт, что Джэхён упомянет её первой. И он собирается сделать это так или иначе; уже после, когда они вернутся в номер вечером, после душа и, может, похода куда-нибудь поужинать. Чанхи, сидящий на летней веранде, в плетёном кресле, с шумящим на фоне морем и купающийся в последних лучах заходящего солнца — картина, которую Джэхён хотел бы набить себе на внутренней стороне век, но, к сожалению, успел лишь сфотографировать. И, естественно, поставить на экран блокировки. — Тогда тут постоишь? — он хочет зайти в воду поглубже. Жара стоит действительно просто невероятная, хотя на часах всего десять утра. — Ещё немного зайду, — отвечая тихо, Чанхи, держащий по-прежнему Джэхёна за руку, делает несколько аккуратных шагов в воду, которая теперь достаёт чуть выше щиколотки. На Чанхи короткие шорты, сильно оголяющие его бёдра. Джэхён, если честно, из-за них немного нервничает. Ряд причин, с этим связанных, он старается особо не анализировать, лишь отмахиваясь, когда смотрит на красивые худые ноги и слегка напрягающиеся под светлой кожей мышцы, стоит Чанхи переместить вес с одной точки опоры на другую. Отпуская его руку, Джэхён отдаёт Чанхи свои очки, шагает в воду до тех пор, пока она не начинает разбиваться о его колени, после чего ныряет. Холодная морская вода освежает его. Джэхён оборачивается на Чанхи, что по-прежнему топчется где-то у берега, с головой, повёрнутой в его сторону; Джэхён улыбается, машет ему рукой. Выпросить отпуск оказалось на удивление легко. Хотя куда удивительней то, что Джуён ни с того ни с сего решил вернуться к работе, оставив наконец-таки фазу лечения соплей и наигранных мигреней подростков позади. Нет, Джэхён уважает работу школьных врачей. В конце концов, именно им приходится закрывать глаза на учеников, прикидывающихся больными, хотя те на самом деле всю ночь читали фанфикшен или играли в видеоигры. Ну и Джэхён, собственно, верит, что Джуён попросту тратил свой потенциал, находясь там. Работа в школе, конечно, спокойная. Худшее, что при Джуёне там случилось, с его слов, это несколько ссадин, которые какой-то парень получил при «неопределённых обстоятельствах», и вывихнутая на физкультуре лодыжка. Прямо о своём возвращении Джуён Джэхёну сообщил на Дне Рождения Джейкоба, и звучал он задумчиво, но довольно легко. Словно от подавленного бесконечными кровью и смертями парня, который рассказывал ему о своём намерении уволиться, не осталось и следа. В ответ на вопрос с чего это вдруг, Джуён разве что загадочно улыбнулся. Его «загадочность» самим Джэхёном воспринялась закатывающимися глазами и коротким «ну и пожалуйста», после чего он оставил Джуёна на Чанхи, что смотрел на последнего с пониманием. Джэхён тогда, отошедший на кухню и доставший себе пиво, подумал о том, что, вероятно, всё это как-то связано с Чанмином. Выбив себе позднее отпуск, Джэхён решил, что Чанмина этого ему стоит однажды поблагодарить за оказанное им содействие. Начиная подмерзать, Джэхён решает плыть к берегу. Когда из воды поднимается, мокрые волосы с лица отбрасывает. Он не задумывается, выглядит ли он привлекательно, сексуально; он чувствует, как у него отклеивается пластырь, и может думать только о том, что нужно срочно достать новый. Продолжающие вовсю плескаться девушки посматривают время от времени в его сторону. Джэхён же, поравнявшись с Чанхи, забирает у него из рук очки, надевает. — Зря. Водичка что надо. — Я чувствую. — Мог бы и окунуться. Чанхи не отвечает. Ему не нравится быть солёным, Джэхён знает это. Он еле сдерживается от того, чтоб обнять его, обтереться об него. Ему так хочется послушать, как тот будет ныть и возмущаться, но — пластырь еле-еле держится за его кожу, и потому он, слегка паникующий, наклоняется к Чанхи ближе. Спрашивает, понизив голос: — У тебя ж есть ещё пластыри? — Целая коробка. Отклеивается? — Чанхи, едва повернув к нему голову, смотрит на него поверх очков. Его тёмные, чёрные глаза, что скрываются в тени чёлки и шляпы, очень красивые. Джэхён, глядя в них, думает об этом каждый раз. — Да. Молча разворачиваясь в сторону берега, Чанхи берёт его за запястье и начинает выходить из воды. До Джэхёна дошло, насколько Чанхи тактильный на самом деле, уже через неделю после начала их отношений: ему словно жизненно необходимо постоянно ощущать Джэхёна рядом на всех уровнях. И не то, чтобы Джэхён ну совсем уж не ожидал от него чего-то подобного. Просто каждый раз, когда Чанхи невзначай цепляется пальцем за его палец, кладёт голову на его плечо, обнимает, пока они просто стоят в очереди, или смотрят фильм, или выбирают что-то в магазине, Джэхёну кажется, что он может на части развалиться от всей прошибающей его нежности. В начале он замирал, не зная, что со всей этой нежностью делать, но потом Чанхи как-то ворчливо одёрнул его, сказал что-то вроде «расслабься, пожалуйста». Оказалось, это всё, что Джэхёну нужно было, чтоб начать на каждый подобный жест Чанхи отвечать взаимностью: сжимать пальцы в ответ, целовать в макушку, щекой к ней прижиматься, коротко целовать в щёку/висок/губы, когда обнимает, и класть ладонь на его тонкую талию. Чанхи опускается на их полотенце на колени, запрещает Джэхёну садиться рядом — он всё ещё насквозь мокрый. Поэтому Джэхён садится прямо в горячий песок. Из огромной белой сумки Чанхи достаёт целую аптечку. Вытаскивая несколько пластырей, на Джэхёна кивает, мол, давай, задирай свою футболку. Но Джэхён медлит. Его вчерашние… извинения на груди его яркими следами от губ и зубов остались. Наутро Чанхи заботливо (пусть и под джэхёново нытьё) прошёлся по всем отметинам, уделил внимание соскам, которые пришлось заклеить (и Джэхён слишком приличный, чтобы отвечать на вопрос о том, сколько раз ему подобное практиковать пришлось за последних несколько месяцев, и уж точно будет отрицать, если кто-то скажет, что это каждый раз происходит с его же подачи); Джэхён сказал, что стоит, наверное, взять с собой парочку, прежде чем они отправились завтракать. Чанхи, предусмотрительный, взял с собой всё, что у них было. — Что? Боишься, что очарованные тобой девушки поймут, что тебе нравится, когда играются с твоей грудью? — голос, которым Чанхи спрашивает, лишён эмоций — прямо как когда он сказал, чтоб Джэхён даже не пытался бросить его в воду снова. — Я не, — Джэхён давится воздухом; оборачивается быстро в сторону воды, а потом снова смотрит на Чанхи. Понижает снова голос: — Я никого не очаровывал. — Я в курсе. Ты просто, — Чанхи рукой, по-прежнему держащей запакованный пластырь, взмахивает, очерчивая его сидящую фигуру, — есть, и все уже очарованы. — Чанхи, — Джэхён прячет лицо в ладонях. Они встречаются полтора месяца. Полтора месяца, и он до сих пор не привык. Джэхён не уверен, что сможет привыкнуть вообще когда-нибудь. Чанхи умышленно выбирает интонацию, которая будет влиять на него. Чанхи играется с ним. Знание это ничего Джэхёну не даёт, потому что каждый раз его грубый взгляд, незаинтересованные жесты и контрастирующие с этим слова ставят его в компрометирующее положение. — Ну давай уже, повернись ко всем спиной просто, — Чанхи торопит его, прям по песку за край ярко-красных шорт тянет ближе к себе, и Джэхён чувствует, как этот самый песок забирается чуть ли не в трусы, а потому сам привстаёт, послушно усаживается, как Чанхи требует. — Не будет тебя никто разглядывать, — продолжает ворчать, резко дёргая липнущую к телу футболку вверх, внимательно оценивая свои ночные старания. Джэхён, не выдерживая, вскидывает голову и жмурится, чувствуя, как смущение взбирается по его шее, к лицу и ушам, что грозятся начать краснеть от столь открытой позиции. Чанхи прав: пожилая пара сидит словно бы вовсе в своём мирке, а девушки повизгивают из воды, явно увлеченные куда больше игрой с мячом, чем их тихим копошением. В этом укромном закутке никого больше нет, а издалека увидеть, что конкретно происходит, практически нереально. Но, тем не менее, Джэхён на улице, и его парень аккуратно отдирает почти оторвавшийся пластырь, и прикасается к нему, и одно только существование этого риска заставляет его нервничать и немного елозить на месте. Случайная чайка может отвлечь пожилого мужчину, внезапная волна — заставить повернуться юную деву в их сторону. Никто не застрахован от неожиданностей. И что Джэхён будет делать, если кто-то увидит, как Чанхи заклеивает его свежими пластырями, он не знает. — Поумерь свой пыл, — Чанхи бормочет, сосредоточенный, едва ощутимо проводя пальцами, проверяя, всё ли надёжно держится. Джэхён не может понять, о чём он, всего секунду. А, осознав, хочет провалиться сквозь землю. Стыдливо поворачиваясь и жмурясь вновь, он позволяет Чанхи медленно опустить его сырую футболку, поправить волосы и солнцезащитные очки. Джэхён ждёт, что он добавит что-нибудь. Скажет что-то про то, как его тело отреагировало на несколько прикосновений на публике. Нет, он не возбуждён. Он не возбуждён. По крайней мере не настолько, чтобы это было заметно со стороны. Ну или кому-то кроме Чанхи. Который ничего не говорит: только вытягивает ноги и бросает Джэхёну крем от загара. И Джэхён знает, что ему надо делать. Пожалуй, один из самых больших плюсов этой поездки заключается даже не в огромной двуспальной кровати, не в отсутствии больничных запахов и звуков, а вот в этом: длинные, худые, сильные ноги, на светлую кожу которых Джэхён удостаивается привилегии наносить крем, который сбережёт от нежелательных ожогов. Уже размазывая по ладоням белую массу, готовясь приступить к своим прямым обязанностям, он слышит: — Только веди себя прилично, пожалуйста. Джэхён замирает, словно пойманный с поличным воришка, которого схватили за руку, когда тот тянулся за праздничными пирожными. — Я веду себя прилично, — медленно отвечает он, даже не собиравшийся делать что-то, что могло бы вызвать дискомфорт и негодование окружающих. — Я вижу, как ты смотришь, — спокойно, мгновенно произносит Чанхи, что опирается локтями на песок позади себя. — Я в очках, — его недоумение звучит комично, даже если и оправдано. Чанхи лишь склоняет на бок голову, словно говоря этим: «Но то, как ты смотришь, ты отрицать не собираешься?», на что Джэхён только вздыхает в несколько возмущённой манере, бормочет: — Всё, всё. Я понял. Не дави на меня. Джэхёну быстро становится снова жарко несмотря на то, что был в воде буквально пару минут назад. Во многом, конечно, виноваты и красивые ноги, по которым он так старательно размазывает крем, немного массируя чувствующиеся под кожей мышцы. Чанхи полулежит, запрокинув голову, и его шляпа, кажется, чудом на его голове держаться продолжает. И несмотря на то, что на Джэхёна он даже не смотрит, каждый раз, стоит пальцам того пробраться хоть чуть-чуть под кромку коротких шорт, Чанхи не размыкая губ повторяет «руки». Не то, чтоб Джэхён так уж много раз попытался просунуть их, куда не надо. Ну, может, парочку. Троечку. И его не посещает ну прямо-таки огромное количество пошлых мыслей. Может, после манипуляций с его грудью и отсутствием реакции общественности, он и осмелел немного, осознав, что реально никому из немногочисленных присутствующих в этом всеми забытом уголке пляжа до них дела нет, и стал думать о том, что, пожалуй, просунь он руки свои под эти шорты и бельё, устройся поудобнее, смог бы сделать что-то интересное и незаметное. Но он не решается, естественно. Чанхи говорит, что нельзя, значит — нельзя. Джэхён косится на пожилую парочку, потом — на выбирающихся из воды девушек, что о чём-то щебечут, и думает о том, что, не будь их, выйди они сюда немногим раньше, и, может, уломал бы. Потом он напоминает себе, что они здесь второй день только, и у него ещё будет время Чанхи на пляже подрочить. Когда он заканчивает свою основную миссию, он усаживается на край полотенца рядом. За завтраком они решили, что нужно сходить куда-нибудь подальше от туристической зоны и поискать пледы, чтоб не приходилось так уж тесниться. Хотя изначально Чанхи в принципе не планировал на песке лежать. Но частные пляжи, по крайней мере по мнению Джэхёна, того не стоят. Они с Джейкобом ездили на Чеджу с самого его детства, и Джэхён точно знает, о чём говорит, потому что они никогда не останавливались в одном отеле даже дважды. Он застал смену кучи вывесок на набережных, пережил туристические агентства и прочие наполненные энтузиазма идеи, что сдувались по тем или иным причинам, сменяли друг друга из года в год. Он хорошо знаком с местной инфраструктурой, а потому, когда сложилось так, что в этот раз в поездку он отправится с Чанхи, да ещё и не на четыре-пять дней, как катались они с Джейкобом обычно, а аж на две недели, в Джэхёне взыграла его любовь к планированию, и он наметил огромное количество заведений и достопримечательностей, которые они просто обязаны посетить. Он в целом был тем, кто целиком и полностью организовывал поездку, хотя оплачивать большую часть вызвался Чанхи. У них не получилось поспорить даже об этом толком, потому что единственным аргументом Чанхи было «потому что я так хочу». Да и Джэхён, собственно, не был особо против. Изначально он, как и обычно, планировал съездить ненадолго вместе с Джейкобом. Они даже говорили об этом ещё в начале весны. Но так уж вышло, что выбранные комфортные для Джэхёна даты выпадали на очередную джейкобову поездку в загородный домик с парочками. Пригласить Чанхи вообще было идеей Джейкоба. Он резонно заметил, что им следует проводить больше времени вместе, чтобы узнать друг друга получше, да и вообще Джуён запланировал использовать выходные на природе как шанс сблизиться со своим бывшим коллегой. Переживания за личную жизнь друга стали финальным аргументом, и Джэхён решился таки нарушить традицию. Джейкоб заверил, что они могут съездить ненадолго осенью, во время праздников, как уже делали лет пять назад, когда были в схожей ситуации. — Пойду окунусь, — Джэхён поднимается, Чанхи ему вслед говорит, чтоб не заплывал далеко, словно он ребёнок какой, но, по правде, его забота Джэхёну приятна. Он обещает не заплывать. Он не планирует даже окунаться с головой в этот раз. Хоть Чанхи и взял пластырей столько, что ими можно хоть целиком обклеиться, Джэхёну не хочется раз за разом сидеть с поднятой до ушей футболкой, пока Чанхи цокает языком и бормочет что-нибудь смущающее. Ступая босыми ногами с горячего песка во влажный, чувствуя, как в нём тонут пальцы, как солёная пена ударяется, щекочет щиколотки, Джэхён вдруг думает о том, что так и не знает, с кем на свои выходные для парочек отправился сам Джейкоб. Вроде, у него всё было хорошо с тем то ли художником, то ли спортсменом, но Джейкоб не упоминал его в последнее время. В последнее время он не упоминал вообще ничего. Ни свиданий, ни отношений. Возможно, разговор, состоявшийся между ними на его День Рождения, имел отложенный эффект, коим в итоге оказалось полное нежелание впредь обсуждать с Джэхёном свою личную жизнь. Возможно также, что обсуждать попросту нечего. Что они со своим спортсменом/художником расстались, или, наоборот, у них всё прекрасно. Возможно, дело в чём-то ещё. Джэхён не знает, но и не хочет думать об этом прямо сейчас, откладывая тяжёлые мысли до более подходящих времён. Он заходит в воду по пояс, немного брызгает на свои руки, шею, после чего возвращается к Чанхи, который буквально варится на солнце. У них с собой большой термос с водой со льдом, и красивый темноволосый мужчина время от времени делает небольшие глотки из него, предлагает Джэхёну. Он ездил отдыхать сюда тоже, но всего пару раз, и если про первый отозвался с неким подобием улыбки, то последний Чанхи расплывчато описал как «полный кошмар», явно не желая вдаваться в подробности. Именно эти слова заставили Джэхёна так сильно загореться и составить весь этот план, пусть и достаточно свободный, не привязывающий их к конкретным датам или времени. Спустя пару часов они начинают собираться, потому что солнце достигает высшей точки на небосклоне, жарит нечеловечески, и они попросту не хотят спечься заживо или получить солнечный удар. Выходя на более оживлённый пляж, они плетутся сначала к ближайшей кофейне, что так удобно располагается на выходе с пляжа, берут по айс-кофе, игнорируя задранную цену, и потом уже берут курс на свой отель. Их ленивый диалог вертится вокруг планов на обед; Джэхён припоминает парочку кафешек неподалёку от них, рассказывает, что помнит. Чанхи безынициативно плечами пожимает — он не едок в принципе, как Джэхён уже успел заметить. Особенно в жару или дни, когда ему не нужно двигаться. Сам Джэхён, напротив, всегда ест много и сытно, что Чанхи за ним также успел заметить, перекладывая поэтому право выбирать, куда идти завтракать/обедать/ужинать все эти дни на него с абсолютным спокойствием. — Честно говоря, модернистскую эту я не помню, но в интернете вроде отзывы нормальные. Меню у них тоже приличное. Цены не под потолок. Можем туда. — Можем, — пассивно соглашается Чанхи. Жара очевидно на нём сказывается. Джэхён даже видит капельку пота, что соскальзывает по его виску вниз, да и щёки Чанхи слегка розоветь начинают. Потому, наконец-таки оказавшись в номере и включив кондиционер, Джэхён пропускает Чанхи в душ первым, чтоб тот охладился. Ему не хочется, чтоб его парень начал плохо себя чувствовать, и они никуда так и не попали ближе к вечеру — у них, между прочим, планы. Чанхи не занимает душевую надолго, выходя из ванной комнаты буквально через десять минут; поднимает температуру на кондиционере, падает на кровать. Джэхён проводит в душе куда больше времени. Когда выходит с полотенцем на шее, переживает немного, что Чанхи скажет что-нибудь по этому поводу, но тот увлечён какой-то игрой на телефоне и разве что бросает на него один косой взгляд, за которым следует: — Не забудь про мазь. Джэхён педантично проходится по всем относительно свежим отметинам, пока Чанхи валяется на кровати, подмяв под себя подушки. Когда он заканчивает, Чанхи манит его рукой к себе — мол, давай, укладывайся. Оказавшись рядом, Джэхён потягивается, закидывает Чанхи на плечо руку, притягивает к себе. Тот роняет голову на его грудь, продолжая играть во что-то про котов и супы. Джэхён тянется за своим телефоном, проверяет сообщения, просматривает новостную ленту. Они молчат какое-то время, каждый занятый своей жизнью, наслаждающийся комфортной близостью, теплом. Потом Чанхи вдруг копошится, руки с телефоном вытягивает. Джэхён запоздало понимает, что тот фотографируется. Чанхи увлечённо выбирает, какой фильтр наложить, оборачивается на него: — Ты ж не против? На фотографии Джэхёна как такового не видно. То есть, для тех, кто знает, с кем поехал Чанхи, очевидно, что это он. Однако любой не знающий его имени человек подумает «какой-то парень» и двинется дальше. У Джэхёна нет никаких идентифицирующих его отметок на теле. Ни особых родинок, ни татуировок. На сделанном Чанхи фото видна его кожа: обтягивающая ключицу, плечо, согретая солнцем и охлаждённая душевой водой кожа. И всё. Всё остальное пространство занимает лицо Чанхи. Джэхён мотает головой, тем самым давая своё разрешение. На самом-то деле, он даже за: ему хочется, чтоб все знали, что Чанхи отлично проводит время с кем-то. Он также благодарен Чанхи, что тот не светит его лицом сильно. Не то, чтоб у Джэхёна было желание прямо-таки скрываться, да и как таковых общих знакомых у них раз, два и обчёлся. Но Джэхёну всё равно хочется быть осторожным пока что. Джейкоб, Санён безусловно принимают его любым. Но у Джэхёна очень много хороших знакомых, и он не уверен… во всех. И, самое главное, его семья. Его семья не знает о его бывшем; для них он на тот момент не встречался ни с кем. Его бывший, скрытный студент из гомофобной семьи, тем более не хотел афишировать их отношений. Иногда, уже теперь, Джэхён задумывается, относился ли бы он к этому так же, не будь перед его глазами этого примера. Он бывал у своего бывшего дома; тот даже представил его, как своего близкого сонбэ. Представил не потому, что очень уж хотелось — ему пришлось, потому что его родители неожиданно вернулись как раз в тот момент, когда Джэхён сидел перед тем на коленях и расстёгивал его ширинку (собственно, после этого они стали встречаться только у Джэхёна и Джейкоба дома, потому что Джейкобу объяснить ситуацию проще и, чего уж там, безопаснее для здоровья). Поэтому, Джэхён Чанхи своей семье на праздновании Дня Рождения Джейкоба представил, как своего нового близкого друга, и тот, надо сказать, понравился его матери. Джэхён надеется, что это говорит что-то хорошее о его дальнейших планах на будущее. Они уже обсуждали вопрос афиширования с Чанхи. Тот сказал, что его это несильно волнует, и решение он оставляет за Джэхёном. Когда Джэхён спросил, почему, Чанхи ответил, что его родители в курсе, что ему парни нравятся больше девушек. И что он знает, что не всем везёт так, как ему. Тогда Джэхён сказал: «Я хочу, чтобы все знали, что ты с кем-то встречаешься. Но пока что не готов к тому, чтобы все знали, что это я. Мои близкие друзья в курсе, и пока что мне этого достаточно». Чанхи его ответ удовлетворил. Теперь Джэхён может похвастаться тем, что у Чанхи в инсте висит их совместная селка в зеркале, на которой его лица не видно, потому что он утыкается лбом в плечо своего парня, запустившего пальцы свободной руки в его волосы и закрывающего ладонью его лицо (Чанхи выложил её в тот же день, как Джэхён сказал, что хотел бы, чтобы все знали, что у него есть кто-то; подписью служило простое красное сердечко, и он не ответил ни на один комментарий с вопросом о том, кто это, и от всей этой информации переполненный счастьем Джэхён полночи катался по кровати вместо того, чтобы спать). Чанхи также добавил несколько связанных с Джэхёном фотографий в подборку о первом дне отдыха. И почему-то эти маленькие кусочки, его анонимное присутствие, его след в галерее Чхве Чанхи, заставляют его испытывать нервное возбуждение, радость; Джэхёну это даже напоминает чем-то игру в прятки. Чанхи вдруг вздыхает громко. — Что такое? — Там сейчас слишком жарко. Давай лучше сюда закажем что-нибудь? Джэхён смотрит в сторону балкона, мысленно вновь отмечая их замечательный вид из окна. И — да, там действительно очень жарко. Может, Чанхи и прав, и лучше не высовываться, пока солнце висит в зените. — Хорошо. Хочешь что-то конкретное? Чанхи переворачивается на живот, поудобнее устраиваясь на его груди; рука Джэхёна невольно соскальзывает ближе к его талии. Они погружаются в собственный мирок, пока Чанхи дует губы и говорит что-то с оттенком «с ума сошёл?», когда Джэхён предлагает взять горячие блюда, и кусает его за грудь, когда, несмотря на его протесты, Джэхён добавляет в заказ два супа, продолжая убеждать, что горячий, немного острый суп в такую погоду — самое то. Джэхён, когда его кусают, айкает, а Чанхи морщится, потому что кожа его партнёра на вкус, как мазь. В итоге у них уходит минут двадцать только на то, чтоб решить, что они будут на обед. Когда заказ оформлен и оплачен с карты Джэхёна, а телефон отброшен в сторону, комната погружается в комфортную тишину. Чанхи, всё это время лежавший щекой на груди Джэхёна, вдруг голову поднимает, смотрит на него. И от того, с каким вниманием он это делает, Джэхён невольно слегка смущается, со смешком спрашивает: — Что такое? Практически высохшие волосы Чанхи лежат в полном беспорядке, и Джэхён бездумно прикасается, поправляет, чуть отросшие пряди заправляет за его ухо, пока Чанхи всё смотрит на него, не отрываясь. — Я впервые поехал отдыхать с кем-то, кто мне нравится. — Хм, — всё, на что хватает Джэхёна. Потому что Чанхи, искренний, открытый, внимательный, сосредотачивающий это самое своё внимание лишь на нём, смущает его всё сильней. — Ты же знаешь, что ты мне нравишься? — спрашивает внезапно следом, приподнимается, ногу через бёдра Джэхёна перебрасывает, лениво заваливается на него сверху. — Хм? Джэхёну много стоит не начать глупо влюблённо хихикать, потому что у Чанхи, кажется, дурашливое настроение. Он глаза распахивает: — Да-да. Если ты не знал, — чмокает его в губы, — ты мне очень даже нравишься, — чмокает в губы снова. — Теперь в курсе. — Да, спасибо, теперь я в курсе, — Джэхён всё-таки смеётся. Чанхи кладёт ладони на его щёки, чуть сжимает, разглядывает его, и Джэхёну хочется зажмуриться, сжаться. Ему сложно привыкнуть к тому, как часто Чанхи делает это: просто молча, открыто рассматривает его. Он делает так и когда они дома: может просто остановить посреди кухни, точно так же ладони на щёки его положив, и просто рассматривать, а потом в нос поцеловать и пойти дальше своими делами заниматься. — Ты как… щеночек, — продолжает Чанхи. — Нет. Как мишка, скорее. Вроде с виду такой большой, сильный. А на самом деле плюшевый. Джэхён морщится, стонет, пытается отвернуться, невольно ногами чуть дёргает, заставляя Чанхи, взгляда от его реакций не отрывающего, ухмыльнуться. — Я тебя смущаю? — Я под землю провалиться хочу, — Джэхён ноет, продолжая страдальчески морщиться. Его лицо горит от прилившей к щекам крови. Чанхи его целует. Сначала легонько несколько раз, потом, следом, так, словно пытается очередным поцелуем доказать что-то конкретное, потом чмокает его нос, подбородок, усаживается, вбирает в себя открывающийся ему вид. Джэхёну так сильно хочется лицо руками закрыть — он едва может себя от этого сдерживать. — Тебя хочется дразнить, потому что тебя легко дразнить, Джэхён. Понимаешь? Ты каждый раз реагируешь так, будто я впервые тебе всё это говорю. Слова — эти слова вдруг оборачиваются чем-то хрупким, и раскрывают Чанхи, как обёртка раскрывается на конфетке. Джэхён не может уловить точно, что именно меняется, но он чувствует это, он видит пролегающую в тенях на лице молодого мужчины осознанность, уязвимость. Словно следующие слова, какими бы они ни были, будут самым откровенным и важным из всего, что между ними произнесено когда-либо было. Чанхи, черноглазый, тонкий, медленно опускается на своё любимое место, утыкается лицом в изгиб шеи, пальцами с аккуратными отросшими ногтями обвивает плечи, выдыхает: — И мне очень сильно это нравится. Джэхён чувствует проходящую через его тело щекотную дрожь. Обезоруженность, с которой Чанхи бормочет в его кожу, заставляет краснеть сильнее, и его сердце быстрей стучит тоже. Джэхён закрывает глаза, щекой к Чанхи прижимается, обнимает крепко-крепко его в ответ. Истинная глубина сказанного неизмерима, и ему достаточно понимать этого, чтобы чувствовать прорастающую на всех уровнях между ними взаимность. Они обедают, не поднимаясь с кровати. Висящий на стене телевизор работает, создавая фоновый шум. Чанхи выглядит домашним в отельном халате, худыми коленками упираясь в бедро надевшего бельё Джэхёна. Он ест медленно, аккуратно, и Джэхёну чем-то напоминает из-за этого птичку — маленькую красивую сойку или длинноногого журавля. Со временем Джэхён начал замечать всё больше и больше крошечных, очаровательных привычек Чанхи. Джэхён любит то, как Чанхи методично разрезает стейки на много-много маленьких кусочков, и как делает крошечные глоточки воды, и всё время держит рядышком салфетку, чтоб при первой же надобности вытереть уголки губ. Его аккуратность и тщательность затрагивает все сферы его жизни, и, в итоге, в какой-то момент Джэхён пришёл к выводу, что его первое впечатление о Чанхи вполне оправдывает себя: его парень действительно себя держит, как особу королевской крови. Его сложно воспринимать иначе. Не столько из-за осанки или почти дворцовой манерности, сколько из-за его интеллектуальности, утончённости, внимания к деталям. Джэхёну иногда думается, что Чанхи сошёл со страниц визуальных новелл, что любила почитывать одна из его бывших. Их ленивый обед растягивается на несколько часов, по прошествии которых Чанхи увлекается просмотром телевизионной программы, пока голова Джэхёна лежит на его коленях. Джэхёну комфортно так: смотреть на Чанхи снизу вверх, пока тот пропускает его высохшие тёмные волосы сквозь пальцы, немного хмурится на новостные сводки. Джэхёна новости особо не волнуют. Он, потерянный в собственных мыслях, реагирует только на слово «банк», но и то лишь потому, что банки, финансы ассоциируются у него с Санёном. Они стали разговаривать чаще после той ситуации. Санён попросил прощения за то, что они с Джейкобом не рассказывали ему. Он не смог внятно ответить ни на один вопрос — только вымученно пробормотал «конечно же он мне дорог», когда Джэхён задавил его тонной вариаций «что ты чувствуешь», но на этом всё. Джэхён тогда же решил более не поднимать тему ради собственного спокойствия (страдальческое выражение лица и опущенная голова Санёна делали что-то невообразимое с его психикой). Думая про Санёна, Джэхён снова проверяет свой телефон. Он завёл новый аккаунт в инсте (в основном для того, чтобы ставить лайки Чанхи) и теперь следит за тем, что выкладывают его друзья. Большая часть фотографий Санёна связана с его племяшками, но, также, Джэхён заметил подозрительно большое количество селок в постели. У Санёна сейчас висит всё та же история, которую Джэхён видел ещё утром — со вчерашнего вечера у полок в супермаркете. Немного поразмыслив, Джэхён всё-таки пишет Санёну короткое «как ты?», прикидывая, как спросить, чем тот планирует заниматься в ближайшее время. Они начали больше общаться, но не начали чаще видеться, и Джэхёну очень хотелось бы это исправить. Чанхи начинает собираться какое-то время спустя. Он не укладывает волосы, не тратит много времени на выбор одежды, и, тем не менее, когда стоит возле окна в джинсовых шортах, простой чёрной бейсболке и огромном пиджаке, выглядит так, словно спрыгнул с подиума и спрятался от толпы фанатов здесь, в номере с видом на море, который Джэхён подготовил специально для него. Он выглядит утончённо, не прикладывая к этому никаких усилий. Джэхён смотрит на себя в зеркало. Конечно, футболка без рукавов подчёркивает то, что он хорошо подкачан, да и торчащие из-под панамки пушащиеся волосы не выглядят так уж ужасно. Тем не менее, рядом с Чанхи он по-прежнему какой-то варвар. Его парень, словно интуитивно угадывая ход его мыслей, оборачивается и окидывает его взглядом. Невпечатлённое, почти разочарованное выражение лица; Чанхи подходит ближе. Он стряхивает невидимые пылинки с широких плеч мужчины, что выше, шире него самого, а потом невзначай спрашивает: — Не против держать меня за руку на улице? — Для чего? Чанхи ведёт пальцами от его плеча до локтя. От локтя до запястья. Плавно перехватывает более широкую ладонь. Переплетает их пальцы. Он смотрит Джэхёну в глаза, пока делает это. Чуть вытягивается, чтоб оставить на его губах короткий поцелуй, на который Джэхён даже не успевает ответить, прежде чем тихо прошептать: — Ты выглядишь доступным. Джэхён слегка хмурится, разглядывая красивое лицо своего парня. У него уходит несколько мгновений, прежде чем он открывает рот, повторяя: — Доступным? — Открытым для знакомств, — Чанхи не то поправляет себя, не то уточняет. Но — поздно. Джэхён уже чувствует, как сердце начинает стучать чаще. Несколько недель назад, на свидании в ресторанчике с барбекю, слегка пьяноватый Чанхи вспомнил вдруг Джэхёна в сетке и кожаных штанах. Джэхён знает, что, будь он сам тогда более трезвым, возбудился бы прямо в общественном месте, потому что Чанхи минут двадцать крайне подробно описывал свои чувства и наблюдения, с тем его поступком связанные. И среди употреблённых им слов было это тоже. «Доступный». В его лексиконе, в том контексте оно означало, что Джэхён выглядел так, будто бы предлагает ему себя. Что он выглядел соблазнительно. Красиво. Что Чанхи в тот момент чувствовал себя так, словно Джэхён доступен для него. И это нормально, что Чанхи думал так про образ, который Джэхён не смог даже создать без посторонней помощи. Что-то, направленное на него, красивые, не характерные для Джэхёна вещи, призванные подчёркивать его сексуальность, придающие ему уверенности — доступность этого Джэхёна естественна и уместна. Но — сейчас? Джэхён смотрит на себя в безукоризненно чистое зеркало. — Ты выглядишь, как эти американские студенты из братств. Такой… альфа качок, приехавший поразвлечься, — приподнимаясь на носочки, Чанхи оставляет поцелуй на его щеке. Шепчет следом на ушко: — Прямо-таки мой типаж. Да, Джэхён, пожалуй, тоже видит это. Но его мысли кружатся вокруг последней сказанной его парнем фразы, и он потому спрашивает: — Я твой типаж? Чанхи, едва заметно улыбавшийся, улыбаться перестаёт; закатывает глаза. Дёргая Джэхёна за руку в сторону двери, бросает: — Мы исправим твою самооценку как-нибудь. Пойдём. Джэхён не считает, что у него есть проблемы с самооценкой. Он смотрит на себя реалистично — просто есть люди лучше него. Джейкоб, искусно владеющий своими эмоциями. Санён, упорно шагающий вверх по карьерной лестнице. Чанхи, естественный в своей уверенности. Джуён… Ладно. Этот дурилка его, может, и не лучше. Они на одном уровне. Джэхён много думал о том, что стоит показать Чанхи первым делом. На Чеджу много красивых парков и садов, есть удивительной красоты храмы, и спящий вулкан, и конкретно в городе, в котором они остановились, довольно много музеев. По плану Джэхёна, сегодня они посетят местные достопримечательности. Не только потому, что на улице по-прежнему довольно жарко, но и потому что сегодня Джэхёну хотелось бы, чтоб Чанхи не был слишком уж утомлённым ко времени их возвращения в номер. Чанхи отпускает руку Джэхёна, стоит им оказаться на улице, несмотря на свои предыдущие слова. Джэхён знает причину. Знает, что инициатором должен быть он сам. Поэтому — берёт Чанхи за руку, и делает вид, что не видит, как тот смотрит на него, склонив на бок голову. Джэхён фотографирует Чанхи везде, где тот только скажет его сфотографировать. Чанхи, к слову, постоянно напоминает проверить, чтоб Джэхён не засветился в каком-нибудь отражении. Внимательный, он позирует с идеальным выражением лица, и доволен остаётся практически всеми фотографиями. Джейкоб никогда не был фанатом фотографироваться. Сам Джэхён тоже. Они делали несколько вынужденных фоток, чтоб отправить их родителям, и на этом всё обычно заканчивалось. Поэтому находиться рядом с Чанхи, искать лучший угол, проверять, как свет падает, является для Джэхёна чем-то новым, необычным даже. — У тебя хорошо получается. Ты точно не проходил курсы никакие? — Чанхи, просматривая очередную порцию фотографий, спрашивает его крайне серьёзно. Джэхён фыркает. — Ну, мало ли. Не думал о том, что это может быть твоим настоящим призванием? Джэхён только лениво плечами пожимает; Чанхи прижимается к его руке, кладёт голову на его плечо, открывает фронтальную камеру. Делает несколько быстрых фото, показывает Джэхёну. Они чем-то похожи на ту, что Чанхи сделал ещё в отеле: любой сторонний зритель не сможет сказать ничего более «какой-то мужчина». Джэхён сам исполняет роль гида, рассказывая Чанхи про музеи, про выставляющиеся в них экспонаты. Чанхи, к его удивлению, верит каждому его слову, и оттого Джэхён несколько раз выдаёт полный бред с абсолютно серьёзным лицом. Чанхи хмурится, губы немного дует и спрашивает что-то вроде «правда?» или «серьёзно?», и Джэхён ужасно сильно старается не выдать себя, но не может не начать улыбаться столь милому сконфуженному выражению лица, за что в итоге получает удар по плечу и раздражённое: — Ты придурок. Больше всего Чанхи оказывается в восторге от музея плюшевых мишек. Помимо восхищения и умиления, он беспорядочно тыкает в них, с почти искренним удивлением каждый раз говоря «ну вылитый ты». Потом они прогуливаются по находящемуся поблизости ботаническому саду. Журчание фонтанов, медленно плывущие по небу редкие облака, склоняющееся к линии горизонта солнце, аккуратная ладошка, сжимающая ладошку Джэхёна. Чанхи без конца вертит головой, внимательно рассматривает всё, много фотографирует; Джэхён, если бы увидел себя со стороны, покраснел бы от того, с какой нежностью за ним наблюдает. Они заходят в кофейню, когда становится слишком жарко, заказывают один айс латте на двоих — это третий кофе за день, и Джэхёну не хочется, чтоб у одного из них, если не обоих, начало скакать давление. С этим кофе они неспешно прогуливаются до другого, большего пляжа, что также виден из окон их отеля. Чанхи снимает свои модные сандали, отдаёт их Джэхёну, держась одной рукой за его, а во второй держа прохладный стаканчик с кофе. Несмотря на то, что уже вечереет, на улице по-прежнему довольно солнечно и жарко, хотя ветер, долетающий до них со стороны моря, освежает. Босой Чанхи по горячему песку идёт с явным наслаждением. На пляже ещё много людей: семьи с детьми, группки подростков, группки студентов, их с Чанхи сверстников. Кто-то играет в пляжный волейбол, кто-то — стоит замки из песка. Джэхён с Джейкобом обычно присоединялись к активным играм на пляже. Они каким-то образом легко знакомились с молодёжью, иногда даже играя с одними и теми же ребятами по несколько дней подряд. Было, конечно, жарко, но зато так или иначе появляющийся загар хотя бы выглядел ровным. Чанхи, слушая его рассказ, выдыхает тихое «хм», на которое Джэхён молниеносно реагирует: — Что такое? — Я хотел бы на это посмотреть. — Как я играю? — Да, на это тоже. — Ну, можем прийти сюда в следующий раз, тут довольно много активных ребят, как я вижу, — предлагает Джэхён. Он замечает, что Чанхи едва заметно улыбается сам себе, задавливает эту крошечную улыбку; кивает согласно и смотрит на него невинно. Джэхён не совсем понимает, почему. Возможно, здесь есть какой-то упускаемый им подтекст, но Чанхи не даёт ему задуматься, сначала протянув их кофе, заставляя практически сделать глоток. Потом он начинает рассказывать про тот пляж, на который вместе с Чанмином ходил он. Как оказывается, они практически всё время сидели под зонтиком, попивали смешанный в огромном термосе ледяной коктейль, время от времени окунались в воду и либо играли в карты, либо читали. — Ты пьяным в воду лез?! — Джэхён руку Чанхи невольно крепче сжимает. Для него это, естественно, немыслимо. — Расслабься, — Чанхи его руку жмёт в ответ, но скорее для того, чтоб показать, что тоже так может, почти передразнивает. Этот жест незначительный, крошечный даже, почему-то заставляет сердце Джэхёна в груди подпрыгнуть будто бы. Чанхи знает, что делает. Чанхи может о себе позаботиться. Чанхи может позаботиться о нём. Все эти вещи, сварившиеся в прочную ассоциативную цепочку, передаются сигналом через одно маленькое, чуть более крепкое, чем его собственное, сжатие ладони. Параллельно со своей озабоченностью только что полученной информацией, Джэхён не может не подумать о том, как же сильно он втрескался, потерял голову, влип — и всё с невероятной лаской и желанием поцеловать следом. — Не пьяным, во-первых. Я не захожу в воду глубже, чем по колено, во-вторых. Чанхи смотрит на него, чуть вскинув голову из-за их разницы в росте. Его тёмные волосы слегка треплет ветер. Карие глаза из-за вечернего солнца сияют, словно жжёная карамель. Он такой… красивый. Такой прекрасный. Джэхён улыбается невольно, глаза прикрывает, кивает слабо, мол, хорошо, верю. Прямо посреди пляжа начинать в комплиментах рассыпаться и Чанхи в ноги падать он не то, чтобы против — людей многовато просто. После пляжа они поднимаются на небольшую смотровую площадку неподалёку и достаточно много времени проводят на аккуратной деревянной лавке, любуются морскими просторами, шумом разбивающихся у их ног волн, заходящим по левую от них сторону солнцем и загорающимися постепенно в городе огнями. И этот опыт Джэхён находит в каком-то смысле исцеляющим. Ему приятно общаться с Чанхи, да. Ему нравится шутить, и рассказывать истории, и ему даже нравятся их беспечные перебранки из-за наинезначительнейших вещей — они в особенности заставляют его чувствовать себя так, словно они с Чанхи знакомы уже десятки лет, а не третий месяц. Тем не менее, ему нравится молчать, сидя вместе с Чанхи. Ему нравится, что не нужно заполнять пустоту. Что просто быть рядом, ощущать присутствие может быть достаточно комфортно для того, чтобы он расслабился, отпустил себя. Они сидят так довольно долго. Лёд в латте окончательно растаял, да и самого латте осталось на самом дне. Чанхи фотографирует время от времени меняющийся постепенно из-за садящегося солнца пейзаж, но, в целом, больше просто наблюдает за морем и кусочком города, что им виден. Джэхён же думает о своих друзьях. Ему нужно будет обязательно встретиться с Джейкобом, когда он вернётся. Вне работы. Санён в какой-то момент отвечает на отправленное ещё днём сообщение, и содержимое его довольно интригующее. Санён никогда не писал слишком много. Он тот, кто отдаёт предпочтение живому общению, собственно поэтому текст, сводящийся к «расскажу при встрече», Джэхёна не удивляет. Но вот сама подача этого желания рассказать ему что-то при встрече — дело совсем другое. Словно это что-то довольно важное и серьёзное, но, в то же время, не в плохом смысле. Джэхён думает о том, что, может, Санён наконец-таки нормально поговорил с Джейкобом. Если бы им просто удалось всё наладить. Джэхён не знает, как. Он не знает, как этому посодействовать, и как облегчить процесс, но ему хотелось бы, чтоб они больше никогда не выглядели так, как выглядели тогда у него в кухне. Может, извинись Санён по-настоящему. Джэхён знает, что старшему другу это даётся тяжело. Они ссорились буквально несколько раз, ещё в школьные годы, и теперь уже кажется, что причины совершенно глупые, но тогда — почти конец света. Джэхён дулся, Санён покупал ему любимое молоко в школьном кафетерии, водил за вкусным мороженым, водил за свой счёт в кино. Виноватый, молчаливый, не знающий, что сказать. Джэхёну не хватало сил обижаться на него и дальше. Но эта ситуация… Здесь любимым молоком или виноватым видом не обойтись. Стоит ли надавить? Стоит ли сказать, что ему нужно переступить через себя, искренне выпустить то, что на душе лежит, и отвязать Джейкоба от себя? Джэхён не знает. И, может, найди Джейкоб кого-то, кто помог бы ему наконец-таки начать двигаться дальше. Интересные партнёры явно не задерживаются в его жизни, пусть и отвлекают от всех её тягот. Он сказал, что не знает, как любовь должна чувствоваться. Одно только воспоминание об этом сейчас, здесь, возле просторов этого прекрасного моря, в присутствии кого-то, кем Джэхён так сильно дорожит, кто заставляет его чувствовать ту самую любовь — тоска, желание помочь заполняют его. Соль морского ветра входит в лёгкие вместе с ощущением собственной беспомощности. Эта беспомощность, однако, ноющая и тихая, и соседствует с другим, не менее сильным чувством. Джэхён знает Джейкоба. Как бы то ни было, Джэхён его знает. И потому Джэхён уверен, что Джейкоб сможет всё сам. Тот актёр или спортсмен, или кто он там. Они продолжали видеться на протяжении какого-то уже времени. Дольше, чем с остальными. Даже если они уже не вместе, сам факт того, что Джейкоб заинтересовался кем-то настолько, чтоб согласиться встретиться больше, чем два-три раза, уже говорит о том, что он может справиться. Может, какое-то время спустя. Если бы Санён только немножко ему помог. — О чём ты так напряжённо думаешь? — Чанхи спрашивает внезапно. Джэхён даже слегка вздрагивает, вырванный из своих мыслей. Он был таким тихим, что Джэхён на мгновение даже забыл, кажется, что не один здесь. Солнца уже не видно, но небо со стороны закатной ярко-ярко жёлтое всё ещё. Кафе позади них выглядит бесспорно привлекательно, но Джэхёну не хочется сейчас ужинать. — О своих друзьях, — отвечает он медленно. Он звучит тихо. Говорит размеренно. Чанхи в его лицо, опущенные к пляжу, разбивающимся о песок волнам глаза всматривается внимательно. Джэхён думает о том, что сейчас самое время сказать то, о чём он думал весь день. — О тебе. О том, что больше хотел бы заказать ужин в отель, — он переводит взгляд на Чанхи. Когда они пойдут в Bunker de Lumières завтра, Джэхён сфотографирует его у каждой проекции. И поцелует тоже у каждой, воображая себе, что они в каком-нибудь музыкальном видео или абстрактной короткометражке. Потом они сходят в океанариум, и на близлежащую обзорную площадку, и пообедают там, и Джэхён будет фотографировать его снова и снова, и, возможно, они даже попросят какого-нибудь прохожего сфотографировать их вместе. На фоне синей-синей воды океанариума, или на фоне проекции чьих-то импрессионистских картин, или на фоне моря. Огромное количество самых различных мест. Опыт и впечатления, которые они разделят здесь. Джэхёну бесконечно нравится думать об этом. Точно так же ему нравится чувствовать руки Чанхи на своих щеках, когда они снова оказываются в номере и целуются у самой двери, едва лишь её закрыв. Джэхён опирается спиной на холодную стену, Чанхи прижимается к нему. Его поцелуи короткие, он едва ли покусывает губы Джэхёна, большими пальцами гладит его щёки. Подобное происходит чаще, чем Джэхёну хватит смелости признать: через раз они оказываются в схожем положении, стоит им оказаться наедине. Это может быть сказанная им фраза, или его реакция на фразу Чанхи, или что-то негласное, что возникает между ними после тяжёлого рабочего дня. Бедро Чанхи оказывается между ног Джэхёна, соприкасаются их грудные клетки. Он худенький, тёплый, сильный — Джэхён запускает свои ладони под его пиджак, сжимает края свободной футболки, старательно отвечая на поцелуи. Чувствовать его так, быть зажатым между ним и стеной для Джэхёна комфортно. Он расслабляется, слегка стекает словно по стене, и значительную часть его веса поддерживает теперь Чанхи, его бедро, которое тот чуть сдвигает, создавая трение, вынуждающее Джэхёна рвано выдохнуть, давая возможность Чанхи проникнуть в его рот языком. Бейсболка Чанхи мешается, он снимает её, бросает куда-то, от губ Джэхёна не отрываясь. Джэхён в свою очередь чувствует, как слабеют его руки: он закидывает их Чанхи на плечи; понимает внезапно, что это не молодой мужчина движется, а он сам о его прижатое к паху бедро трётся. Чанхи улыбается, и Джэхён это губами чувствует. Чуть отстраняясь, Чанхи оставляет на его щеке, линии челюсти несколько влажных от их слюны поцелуев, выдает куда-то в шею: — Давай. Нужно руки помыть, умыться. Мы много всего сегодня перетрогали. Его слова противоречат горячему дыханию, царапающим шею зубам, худым, но сильным рукам, что сжимают зад, помогая тереться о собственное бедро. Джэхён рвано кивает, но двигаться не перестаёт тоже. Пальцы, впивающиеся в мышцы его ягодиц, делают Джэхёну хорошо. Ему хочется, чтоб Чанхи руки свои запустил под его шорты, под резинку белья, и чтоб сжал его мышцы напрямую, может, оттягивая ягодицы в стороны, заставляя сфинктер сжаться в предвкушении чего-то. В очередной раз выдыхает Джэхён со сдавленным призвуком — почти стонет. Чанхи притягивает чуть жёстче, резче к себе, и чувствует Джэхёна своим животом. Слегка отстраняясь, смотрит на возбуждённого, раскрасневшегося мужчину. — Тебе так мало надо, — он криво улыбается. У Джэхёна от этой его улыбки подгибаются колени. Он не против будет, если Чанхи его сейчас просто развернёт лицом к стенке, шорты его до колен спустит и войдёт в него, сжимая основание его шеи. Но он знает, что так не будет точно — Чанхи не тот, кто пойдёт на поводу у желаний, будет действовать отчаянно, торопиться. Он жестокий, но не жёсткий — и это также то, что Джэхёну в нём нравится. Так что, скорее всего, сейчас он оставит на губах Джэхёна ещё один поцелуй, и шепнёт твёрдое «в ванную», и они, как и вчера, будут мыть руки, толкаясь бёдрами, и умываться, как и вчера, а потом, как и вчера — Джэхён не хочет «как и вчера». Джэхён хочет больше. И он хочет больше уже давно– нет, с самого начала. Он всегда хотел больше. Он думал об этом ещё в самый первый раз. Потому что Чанхи — тот, кто позволяет ему провалиться в это мягкое, уязвимое состояние, не переживая о том, что что-то может пойти не так. Джэхён может отпустить себя, чувствовать себя открытым и по-настоящему увиденным, когда он с Чанхи. И особенно — когда Чанхи полностью погружается в это своё властное, доминирующее состояние сознания. Это не меняется, даже если они не занимались пенетративным сексом до сих пор. Даже если Чанхи игнорировал все его прошлые намёки. Джэхёна вдруг посещает мысль. Слегка отрезвляющая, никогда прежде им не рассматриваемая. Может, Чанхи просто… не нравится данная позиция? Единственный бывший Джэхёна сказал ему, что, чтоб кого-то «трахать», нужно слишком много «пыхтеть», что это морока и в принципе не для него. И это при том, что он полжизни своей занимался спортом. А Чанхи? Он медлительный, статичный, не любит лишний раз шевелиться — разве ему понравится «пыхтеть»? Чужой голос, слегка разочарованная интонация звенят у Джэхёна в голове. Он думает о своём бывшем. Он вспоминает свою роль. — Куда ты там снова проваливаешься? — Чанхи отклоняется, чтоб рассмотреть лицо Джэхёна, и его вздёрнутые красивые брови прячутся за непослушными тёмными волосами, спадающими на лоб. — Ты, — Джэхён сглатывает. Он должен сказать это, потому что прежде они почему-то не говорили об этом. И он не знает, почему. Он ведь согласен на что угодно, если это Чанхи. — Если… Может… Ты предпочитаешь быть снизу? — смотрит на красивый, красный рот. Джэхён не знает, чего именно он ожидает. Он чувствует себя так, словно стоит сейчас перед Чанхи абсолютно нагой, доверившись ему, рассказав обо всех своих страшных тайнах. Его слегка опущенная голова, упирающийся в чужие губы взгляд; чужие руки, сжимающие его зад. Бедро, живот, прижимающиеся к его паху. Он уже уязвим. Он уже погружается в негу сладкого, пульсирующего откровения. Он уже отпускает себя. Пухлые губы-бантик приоткрываются, а потом их вдруг растягивает улыбка. И Чанхи фыркает. И тихо, коротко смеётся. Отклонившийся, подаётся обратно, на бок склоняет голову, заглядывает Джэхёну в лицо: — Думаешь, что-то изменится, если снизу буду я? — Даже в полутьме их номера Джэхён видит, сколько же в глазах Чанхи веселья. Насмешки. Он чувствует себя глупым и открытым, и ему хорошо от этого. Напряжение и испуг, что продлились лишь одно болезненное мгновение, уступают место облегчению, но и оно не длится так уж долго, сменяясь следом стыдом. Потому что Чанхи отреагировал так, будто бы Джэхён сказал ему, что хотел бы его завалить. Джэхён и правда выглядит как типичный факбой из какого-нибудь крутого колледжа, приехавший поразвлечься. Как дикарь. Как кто-то, кто должен говорить грязные словечки или усмехаться на других так, как это делает Чанхи. Изящный, аристократичный, аккуратный Чанхи, что его в два раза тоньше и деликатней. Джэхён представляет себе это довольно ярко: он встречает Чанхи здесь, в каком-нибудь баре. Он приводит Чанхи к себе в номер, потому что между ними что-то щёлкнуло. Он ведёт себя как обычно, хорохорится, рыцарствует, чтоб в итоге, толкаясь в Чанхи, стонать и мычать что-то нечленораздельное, пока позволивший ему вести какое-то время молодой мужчина смотрит на него с надменной ухмылкой и говорит ему что-то о том, как же он смешон. Через тело Джэхёна проходит дрожь. Чанхи прав. Ничего бы не изменилось. Он выдыхает тихое оправдание: — Просто мы никогда не делали этого. Голос Джэхёна звучит мягко. Словно сахарная вата тает на солнце, его нежный взгляд едва ли скользит по лицу Чанхи, прежде чем опуститься куда-то в район привлекательного рта снова. Краснощёкий, доверчивый, соблазнительный. Чанхи дует губы, склоняет сильнее на бок голову, с сочувствием спрашивает: — Так ты поэтому так себя ведёшь? — и следующая же его фраза звучит и участливо, и издевательски: — Бедному Джэхён-и так сильно хочется, чтоб его оттрахали? — Джэхён ниже голову опускает, отводит глаза, и Чанхи упивается этим. Он знает, что тот сейчас начнёт краснеть всё сильнее. Заикаться. Оправдываться. Бормотать. Такой беззащитный, смущающийся и простой. Его паника, возмущение и пристыженность разжигают внутри Чанхи огонь. И потому он давит сильнее, провоцирует, уже предвкушая знакомую, возбуждающую его реакцию: — Если уже терпеть не можешь и так хочется почувствовать член внутри, то попросить надо вежливо. Губы Джэхёна дрожат. Он выдыхает с каким-то коротким, сдавленным звуком, сглатывает, а потом смотрит Чанхи в глаза из-под своей вьющейся, пушистой чёлки, всё так же доверчиво. С его губ срывается едва слышное, слабое, мягкое, уважительное: — Пожалуйста, Чанхи. Я хочу почувствовать вас внутри. Чанхи всегда нравились краснеющие лица. Отнекивания слабые. Джэхён удивительно хорош в этом. Он заводится от малейшего не впечатлённого взгляда, он беспрекословно выполняет приказы, он чувствительный и послушный. Его реакция… Каждый… Раз. Чанхи чувствует, как от сказанного сейчас, тем не менее, его внутри распирает. Словно внутри него газовый баллон, который взорвался из-за интонации, выражения лица, самих слов. У него даже голова слегка кружится. Возбуждение такое сильное, что перед глазами секунду плывёт, пока в голове роится бессвязное, сводящееся к одному: Чанхи хочется поцеловать, сжать крепче, прижать к стене, укусить, отшлёпать, взять — поглотить целиком, прямо здесь и прямо сейчас. Подаваясь вперёд, ладонями обхватывая щёки, целует со стоном низким, который резонирует с ответным стоном Джэхёна. Сдёргивая с него панамку, бросая её так же, как и свою бейсболку, Чанхи пальцы в падающие на лоб волосы запускает, убирает, открывая его лицо. Томный, но, в то же время, кроткий взгляд, его ожидание. Чанхи отвечает: — Хорошо. Джэхён чувствует себя так, словно разобрал себя на кубики, нарезал на маленькие кусочки. Всё, что он есть — он есть здесь и прямо сейчас. Самую малость, короткое мгновение он боялся, что Чанхи его отвергнет. Скажет просить больше. Начнёт его ломать. Но Чанхи целует, и хочет видеть его лицо открытым полностью, когда легко, быстро соглашается, звуча при том настолько серьёзно и решительно, что все копившиеся у Джэхёна в груди тревоги рассеиваются, не оставляя от себя и следа. Это Чанхи. И Чанхи не переступит его границы. Чанхи можно доверять. Чанхи, что берёт себя в руки, тихо командует: — Иди в душ. Мне нужно обрезать ногти. Чанхи хочет отпустить его лицо, но Джэхён перехватывает ладони с красивыми, длинными пальцами, ухоженными ногтями. Обычно об этих руках заботятся профессионалы. Обычно эти руки можно увидеть в инстаграмах, посвящённых часам и кольцам. — Я уже подготовился, — Джэхёну приходится пересилить стеснение, чтобы произнести это. Ему не хочется, чтоб Чанхи что-либо делал ради него со своими прекрасными руками и идеальным маникюром. Чанхи выдыхает шумно, а потом оставляет на его губах короткий, мягкий поцелуй: — Ну конечно же, — с такой интонацией, словно это ожидаемо, потому что Джэхён — Джэхён. Наверное, так и есть. — Но я хочу подготовить тебя сам. Хорошо? — смотрит в глаза так, будто бы пытается донести до Джэхёна какой-то особый смысл им сказанного. И Джэхён знает, что это за особый смысл. Как много раз на месте Чанхи стоял он? Заверяющий, желающий сделать правильно, красиво и хорошо. Джэхён вдруг думает о том, что Чанхи прав. Что у него есть какие-то проблемы с самооценкой, потому что настойчиво стучащееся чувство, скрывающееся за навязчивым желанием небрежно отмахнуться, оказывается вполне себе сформулированной мыслью: не стою того. И только поэтому в итоге он кивает, соглашается, снова оказывается в ванной. Горячая вода, обычно расслабляющая его мышцы, сейчас если и имеет какой-то эффект, то самим Джэхёном остаётся незамеченной. Когда он выходит из ванной комнаты после второго длительного душа за день, Чанхи уже сидит на постели и ждёт его. Он по-прежнему в футболке и своих шортах; поднимается, стоит Джэхёну попасть в его поле зрения. Обежав его взглядом, Чанхи чуть взмахивает в сторону постели: — Мог не заморачиваться с полотенцем. Ложись на живот. Сейчас вернусь. Джэхён знает, что мог бы. Но выходить из ванной комнаты совсем неприкрытым так унизительно. Он делает по направлению к огромной кровати в центре комнаты несколько шагов, оглядывается на Чанхи, который, его обойдя, сначала заглядывает в ванную и, кажется, моет руки, а потом достаёт свой чемодан из стоящего возле входной двери шкафа. Нервное возбуждение заставляет Джэхёна развязывать полотенце подрагивающими руками. Он залезает на кровать, но не укладывается — усаживается только прямо посередине, стараясь игнорировать своё положение, своё возбуждение, свою дрожь. Чанхи возвращается с лубрикантом и упаковкой презервативов, бросает их на постель. Джэхён тупо смотрит на это. И чувствует, что начинает краснеть. Получается, Чанхи думал об этом тоже? Сама мысль эта Джэхёну кажется невероятной. Он сглатывает и смотрит на медленно раздевающегося Чанхи, который спрашивает: — Что такое? Чему ты так удивлён? Комнату освещает лишь одна из прикроватных ламп. За окном море разбивается о песчаный берег, и, Джэхён уверен, если приоткрыть дверь на балкон, можно будет его услышать. Чанхи худой, его рёбра видны без каких-либо дополнительных действий. И, тем не менее, когда он забирается на кровать в одном белье, приближает своё лицо к лицу Джэхёна, последний также замечает напрягающиеся под кожей сильные мышцы. Джэхён не знает, в чём его секрет. Как такой тонкий и изящный человек может быть таким сильным: поднимать его на руки, держать его на весу. Чанхи всматривается в глаза Джэхёна какое-то время, всё больше щурится, и слабая улыбка всё больше начинает напоминать Джэхёну хищный оскал, от которого через тело проходит волна дрожи, но в этот раз не нервной — предвкушающей. — Я тоже мужчина. У меня есть потребности, — слабый смешок. В жизни Джэхёна только один человек прежде использовал подобную фразу. «Я женщина, и у меня есть потребности». Почему-то внутри Джэхёна это всегда взывало к чему-то первобытному. Словно сама фраза эта отвечает в его глупенькой курчавенькой головушке за желание отдаться на милость кому-то более интеллектуальному, более властному, более сильному. Джэхён делает несколько вдохов, чувствует, как болезненно у него стоит, и как-то неловко руку за спину заводит, ища хоть какую-то точку опоры. Его лицо отчего-то заставляет Чанхи нахмуриться и осторожно спросить: — Всё нормально? Ты в порядке? Джэхён может в ответ только головой отрицательно мотнуть и выдавить: — Я думаю… Я думаю, что умру, если ты не сделаешь со мной что-нибудь прямо сейчас. Джэхён как-то отстранённо думает о том, что, наверное, у каждого свой спусковой механизм, потому что следующее, что он чувствует — Чанхи мягко толкает его в грудь, заставляя упасть на спину, и хватает его за бёдра, притягивая его к своему паху, сжимая сильно; склоняется и целует, лишь имитируя медленные, незначительные толчки, но Джэхёну и этого достаточно, чтобы застонать в поцелуй громко и сжать пальцами одеяло крепко. Ему кажется, что он на грани того, чтоб умолять Чанхи начать. Бормотать влажные «пожалуйста» и плакать. Чанхи, напоследок губу его нижнюю слабо укусив, выпрямляется, рассматривает, пока руки его шарят по подкачанной чувствительной груди, до боли сжимая мышцы — член Джэхёна на это реагирует выделяющимся предэякулятом, и Чанхи только языком тихо цокает, мотнув слабо головой. — Всё, переворачивайся, — Чанхи отпускает его бёдра, слегка отодвигается, предоставляя своему партнёру больше места. Джэхён послушно переворачивается, но Чанхи не даёт ему улечься, перехватывая за талию. Он запросто удерживает Джэхёна так, говорит: — Подай подушку, — другой рукой расправляя на постели Джэхёново полотенце. Чанхи устраивает его так, чтоб зад Джэхёна был слегка приподнят. Джэхён тыкается лицом в одеяло, пытаясь прогнать вновь и вновь возвращающееся стеснение. Чанхи также впервые за вечер прикасается к нему — но не чтоб подарить какое-то облегчение, а лишь не позволяя члену Джэхёна оказаться зажатым между низом его живота и подушкой. Чувствовать свой стояк бедром, чувствовать ворс полотенца чувствительной головкой — неестественное положение не столько неприятно, сколько унизительно, и Джэхёну приходится до боли закусить губу, потому что, к своему ужасу, он уже на пределе. Чанхи замечает это тоже, видимо, потому что он произносит спокойно: — Потерпи немного. Скоро. Он копошится; потом Джэхён слышит щелчок, и по помещению распространяется фруктовый, сладкий запах. Влажные звуки — Чанхи согревает лубрикант на пальцах. Сглатывая, нетерпеливый, едва ли опирающийся на локти Джэхён поворачивает голову, бормочет: — Можешь начинать с двух. Чанхи на это ничего не отвечает. Касается слабо внутренней стороны бедра, и Джэхён рефлекторно чуть разводит ноги, чувствуя теперь себя ещё более открытым. А потом он чувствует влажные подушечки пальцев Чанхи на своём копчике. Он ведёт ими ниже, совсем немножко отстраняется, минуя то место, в котором Джэхёну больше всего нужно, чтоб тот прикоснулся, и ведёт ещё ниже, ниже, едва задевает яички. Щекотное, дразнящее движение заставляет Джэхёна покрыться мурашками, мышцы ягодиц, сам сфинктер — невольно сжаться. Чанхи за его спиной сам себе хмыкает. Джэхён утыкается лицом в сгиб локтя, снова сильно кусает губу. Чанхи играется с ним. Чанхи наблюдает за его реакцией. Молодой мужчина то же самое движение повторяет, но теперь в обратном направлении, и Джэхён уже готов начать ныть, но все потенциальные звуки застревают в его горле, когда он чувствует, как на сжимающееся колечко мышц давит, слегка массируя, большой палец. А потом, безо всякого предупреждения, входит в него одним плавным движением. Джэхён никогда прежде не чувствовал в себе чужих пальцев. Он выдыхает шумно, ноги его непроизвольно сгибаются в коленях, рефлекторно двигаются бёдра — Джэхён чувствует руку на своей пояснице, прижимающую его к месту, не позволяющую шевелиться, пока один палец сменяется двумя другими. Из мужчины вырывается низкий, разбитый стон. Чанхи бормочет что-то о том, какой он чувствительный, но Джэхён не может думать, когда внутри него методично, медленно двигаются эти потрясающие пальцы, за которые бренды аксессуаров разных готовы драться, которые он сам осторожно целовал на прощание не раз. Чанхи разводит слегка в стороны, на стенки давит, но избегает старательно определённую точку, и Джэхён за это ему даже немного благодарен. Его ослабшие руки не держат его больше; прижимаясь к постели щекой, Джэхён может только сжимать-разжимать кулаки слабенько, в огромном окне, за которым скрываются море и балкон, в общих чертах различая стройную фигуру стоящего на коленях позади него Чанхи. Весь процесс кажется Джэхёну невыносимо долгим и медленным. Чанхи не убирает ладони, которой Джэхёна прижимает к месту, и когда добавляет наконец-таки третий палец. Не выдерживая, Джэхён всё-таки подаёт голос, и звучит он скуляще: — Чанхи, я уже готов. Пожалуйста, — протестующе стонет следом, потому что Чанхи достаёт из него пальцы. А потом чувствует звонкий шлепок по голой коже правой ягодицы, обжигающий, вырывающий из него короткий вскрик. — Ты наглеешь, — ледяной, раздражённый тон, от которого Джэхён чувствует проходящую вдоль позвоночника щекотную дрожь. — Я и так тебе потакаю, если ты не заметил. Прекрати вести себя, как избалованный паршивец, и принимай то, что тебе дают, — очередной звонкий шлепок, но теперь по другой ягодице. Джэхён чувствует импульс, желание дёрнуться, но рука, что удерживает его на месте, даже не шевелится. Джэхён знает, что Чанхи почувствовал, как сокращаются его мышцы, как он дергается, и, тем не менее, даже не шелохнулся. Джэхён ничего не может поделать с тем, что его глаза на секунду закатываются от удовольствия. — Ты меня понял? — он пытается собрать себя, чтоб ответить, но получается разве что выдохнуть что-то бессвязное, и тогда Чанхи шлёпает его вновь, повторяя вопрос: — Ты понял? — Да, я прошу прощения, я всё понял, — Джэхён лепечет, соскочив на официальный, следом чувствуя пальцы внутри себя снова. Более динамичные движения не длятся слишком долго. Возможно, Чанхи не настолько терпелив, насколько Джэхён думал. Ладонь со спины пропадает; Джэхён слышит шелест знакомый, резко оборачивается, руку к Чанхи тянет: — Нет-нет-нет, пожалуйста, без, — умоляющими глазами на Чанхи смотрит, который упаковку презерватива ещё разорвать не успел. Чанхи склоняет на бок голову. — Пожалуйста, — ещё более жалобно просит. И, шёпотом, снова: — Пожалуйста. Джэхён, раскрасневшийся и отчаянный, добивается своего — Чанхи отбрасывает в сторону, выругивается тихо, а потом говорит: — Но только на этот раз, — прикасаясь к себе влажной от лубриканта рукой, откидывая на мгновение голову, только чтоб после этого пристроиться поудобнее. Джэхён чуть сильнее ноги разводит, и его уже не беспокоит ни положение собственного члена, продолжающего соприкасаться с ворсом полотенца, ни то, насколько он открытый. Он знает, что Чанхи виден весь идеально: мышцы спины, розовеющие от шлепков ягодицы, истекающий предэякулятом член. Джэхён голову на постель роняет снова, чёлка вьющаяся в глаза лезет, а руки слабо скребут одеяло, за которое он всё никак не может зацепиться. Его глаза невольно распахиваются шире, а тело на секунду напрягается, когда он чувствует внутри головку. Чанхи шлёпает его снова, на поясницу давит, командует: — Расслабься немедленно. Джэхён старается изо всех сил, всё так же скребя по одеялу, чувствуя, как Чанхи входит в него одним уверенным движением, распирает его, заполняет его. Джэхён выдыхает с коротким «хн», чувствует пах Чанхи, его тазовые косточки, потому что тот нависает над ним, от локтей ведёт к запястьям, и сжимает крепко, жмёт к постели. Джэхён чувствует себя обездвиженным. Сила, которой обладает Чанхи, его физическая сила, его способность вот так к месту приковать крепкого, сравнительно большего по всем параметрам мужчину — Джэхён растворяется в этом. Он чувствует себя впечатанным в кровать; словно даже если бы захотел подняться или перевернуться, у него бы не получилось, ему бы пришлось просить Чанхи разрешить ему — у Джэхёна от чувства собственной беспомощности и открытости мысли в голове все лопаются, как мыльные пузыри. Чанхи выходит из него наполовину, чтоб толкнуться со шлепком вновь, продолжая крепко прижимать к постели его запястья, и этот толчок, невозможность пошевелиться из-за силы Чанхи, трение чувствительной головки о ворс полотенца вместе для Джэхёна — слишком. Чанхи это понимает, когда и без того узкий Джэхён сжимается ещё сильнее, дрожит всем телом, тихо, неконтролируемо постанывая. Сжав зубы, Чанхи плавно толкается ещё раз, а потом совершает несколько круговых движений тазом, при том наблюдая, как напрягаются мышцы спины Джэхёна, как он пытается двигать бёдрами то ли ему навстречу, то ли в надежде получить больше трения о полотенце. Горячий, сжимающий его Джэхён только что кончил от того, что Чанхи в него вошёл — эта мысль возвращает Чанхи уже знакомое головокружение, и он сильнее прижимает к постели чужие запястья, пытаясь таким образом вернуть себе связь с реальностью. Джэхён из-за этого почему-то слабо стонет. Выдохнув и вернув себе толику контроля над своим телом и голосом, Чанхи отпускает одну из рук своего партнёра, не без удовольствия отмечая красные следы от собственной ладони, и заводит руку назад, прикасаясь к полотенцу, что под ними. — Ты кончил, что ли? — в тоне его насмешка граничит с презрением, удивлением; цокнув громко языком, он вздыхает: — И как ты только мог кого-то этим удовлетворять? — Опираясь теперь освободившейся рукой о поясницу, пригвождая Джэхёна к месту, толкаясь сильно, ускоряясь постепенно, сопровождает всё ядовитым и уничижительным: — Для чего ты отрастил себе такой огромный, бесполезный член, а? Ты им пользоваться вообще умеешь? Джэхён громко, низко стонет. Снова дрожит весь, и Чанхи чувствует, как слова, которые он говорит, ударяют ему самому в голову. Ему хочется продолжать. Эта нужда продолжать такая яркая, сильная, что затмевает собой его рассудок; Чанхи цедит сквозь зубы, совершая очередной толчок: — Судя по твоему поведению, тебе и не нравится им пользоваться. Бесполезный. Созданный для того, чтобы пачкать пол. Полотенца. Стены. Тебя можно даже не трогать, и ты всё равно- Чёрт, — Чанхи чувствует, что он сам вот-вот кончит, и потому, выйдя из Джэхёна, отпустив второе его запястье, сжимает себя у основания и тихо ругается. Ему нужна минутка, чтобы прийти в себя, и он сгибается невольно, лбом утыкается между лопаток Джэхёна. Чанхи никогда ничего подобного не испытывал. Медленно входя в своего партнёра вновь, оставляет несколько влажных поцелуев между его лопаток. Из него вырывается невольное, низкое и слегка дрожащее: — Это… вау, — Он хмыкает сам себе, скорее, а потом полувопросительно обращается к Джэхёну, чувствуя себя слегка растерянным из-за того, как неожиданно сильно его накрыло: — Это было горячо, а? Джэхён, кажется, безнадёжно далеко уплыл; его затуманенный взгляд не направлен ни на что конкретное, а тело ощущается размятым маршмеллоу. Мягкая, приятная пустота в его голове формируется на фоне по-прежнему горящих ягодиц, тяжести чужого обнажённого тела, крепких, ласково прикасающихся к нему теперь рук, вибрирующего через само естество его низкого голоса и только-только пережитого оргазма. Поглощённый своими ощущениями, вверивший себя в руки кого-то, кто сильнее его, кому он может доверять, Джэхён в ответ может только невнятно ответить что-то согласное, не сосредотачиваясь толком даже на том, что именно Чанхи говорит. Чанхи покусывает тёплую кожу, натягивающуюся на лопатках, чувствует крепкие, накачанные мышцы под ней, оставляет ещё несколько влажных поцелуев, укладываясь на Джэхёна сверху полностью, совершая в очередной раз несколько мучительно медленных круговых движений внутри него. Прижимаясь своим красивым красным ртом к уху, любуясь в близи начинающими от выступившей испарины сильней завиваться кучеряшками, он с ощутимым обожанием в голосе шепчет Джэхёну единственный вопрос: — Ещё? Когда он спрашивает, Джэхён не уверен, что конкретно он имеет в виду, и потому своё согласие на что угодно выражает рваным кивком. Сначала он чувствует, как Чанхи оставляет на его лице ещё один поцелуй. А потом, запустив руки под Джэхёна, сжимает его грудные мышцы и снова двигается. Медленными, глубокими толчками выбивая из зажатого, заполненного, чувствительного Джэхёна высокие, не свойственные обычно ему звуки. Эти слабые, нежные стоны, потерянность и удовольствие на его лице — милые, но, при том, удивительно эротичные, и Чанхи чувствует себя жадным, чувствует, как хочет, чтоб всё это принадлежало только ему. Он говорит Джэхёну на ухо, контролируя свой голос, и вибрирующий, низкий тон, горячее дыхание заставляют кожу Джэхёна покрываться мурашками — от шеи и вниз. — Да, здесь твоё место, — удовлетворённый, властный тон к постели пригвождает не хуже худого, сильного тела. — Я позабочусь о том, чтобы тебе больше не пришлось пользоваться этой бесполезной штуковиной, — на очередном толчке особенно сильно задевая простату, произнося вульгарные слова Чанхи удаётся выбить из Джэхёна громкий всхлип. Джэхён чувствует себя так, словно вот-вот кончит снова, хоть он даже и не твёрдый. Чанхи скалится, продолжает сжимать его чувствительную грудь одной рукой, вторую запускает в копну кудряшек, убирает их со лба Джэхёна, и, продолжая выбивать из него невольные стоны, за которые Джэхёну по-прежнему ужасно стыдно, найдя правильный угол для своих мучительно медленных и глубоких толчков, продолжает говорить. Джэхён уже даже не может пытаться заглушить себя, сдерживаться; его жалкие высокие постанывания становятся всё громче, и Чанхи говорит что-то о том, как, скорее всего, весь этаж слышит, что с ним делают. С ним, таким обманчиво порядочным, мускулистым, харизматичным мужчиной. Джэхён не слушает дальше. Не может, точнее, потому что все органы чувств отключаются словно, пока его тело сотрясается в очередном оргазме, а бёдра конвульсивно подаются назад, на встречу толчкам Чанхи. Он сжимается так сильно, выглядит таким красивым и беззащитным, и, Чанхи вдруг понимает, испытывает сухой оргазм — что-то из этого или, может, всё вместе, заставляет молодого мужчину несколько ускориться, сквозь зубы застонать тоже, приподнявшись, сжав в кулаке волосы Джэхёна, с очередным толчком излиться в него. — Тебя даже трогать не надо, — медленно, остаточно толкаясь, он произносит это снова, звуча почти зло, только чтоб упасть на Джэхёна сверху и приняться целовать, покусывать его шею, щеку. Ладонь Джэхёна свободную накрывает своей, пальцы переплетает, сжимает крепко. Джэхён, слегка одурелый, закрывает глаза и рефлекторно как-то чуть сжимается вокруг него, заставляя чувствительного Чанхи зашипеть, приподнять бёдра, чтоб из Джэхёна выйти. Он шепчет что-то мягкое. Джэхён не может сосредоточиться на словах, что губы Чанхи впечатывают в его кожу, но они ласковые какие-то, контрастирующие со всем, что было произнесено до; Джэхён любит и это тоже. Он хочет обниматься, и целовать лицо Чанхи в ответ. Невероятная, накрывающая с головой нежность, обожание, с которым Чанхи его о чём-то хвалит, вызывает у Джэхёна желание отвечать, и тянуться за гладящей по волосам ладонью, и, ещё, повторить, только теперь быть к Чанхи лицом, иметь возможность обнимать его, прижиматься к нему всем телом. — Так хорошо, — вырывается из него. Джэхён понимает, что его голос звучит странно, почти тут же осознавая, что, кажется, каким-то образом он успел его немного надорвать. Смущение, стыд прокатываются через его тело ужасающей, сладкой волной. Он жмурится, моргает часто, из своего прижатого щекой к одеялу положения не имея толком возможности на Чанхи посмотреть. Словно читая его мысли, Чанхи поднимается и принимается копошиться, чтоб реорганизовать их позиции. У него уходит некоторое время на то, чтоб улечься на спину и уложить Джэхёна на себя сверху. Они не часто лежат так — Чанхи, всё-таки, не фанат такого положения. Но сейчас, кажется, он об этом не думает. Как и каждый раз, когда подобное происходит. Джэхён обнимает тонкую талию, всем своим обнажённым телом чувствуя обнажённое тело Чанхи. Он ощущает лёгкий дискомфорт, связанный с пустотой внутри него, и он ощущает желание эту пустоту вновь заполнить, но он стесняется сказать об этом что-то, вместо того утыкаясь в шею Чанхи и вдыхая его запах. Чанхи, как и всегда, пахнет лучше всего на свете. Продолжая перебирать непослушные кудряшки, снова хвалит его: говорит о том, как Джэхён отлично справился, какой он молодец. И Джэхён чувствует вдруг нужду. Похвалить тоже. Поблагодарить по-настоящему. Они вместе полтора месяца. Он до сих пор не сказал ещё так много. Может, не сможет сказать всё прямо сейчас, но, будучи в столь открытом, честном состоянии, ощущая себя защищённым от всего на свете, он говорит: — То, как ты прижимал меня к кровати… Я не мог двигаться, — он замолкает, и оттого Чанхи спрашивает: — Тебе нравится это? — он слегка удивлён, что слышится в его интонации. Джэхён едва заметно согласно кивает. — Если тебе нравится чувство обездвиженности, мы можем попробовать связывание. — Нет, — медленно, мягко отвечает Джэхён. Поправляет себя: — То есть, да, конечно, что угодно… Но дело не в этом, — Джэхён чувствует себя удивительно спокойным впервые за долгое время. Его тело будто бы стало легче на несколько десятков килограмм. — Дело в тебе, — приподнимая голову, Джэхён смотрит Чанхи в глаза. — Ты сам говоришь о том, как я выгляжу. И я тоже знаю это. Я высокий, и широкий, и произвожу впечатление самоуверенного человека, который всё держит под контролем. Я, — Джэхён рассматривает лицо Чанхи, словно бы слегка мрачнеющее. Потому, не давая тому прервать его, поспешно сообщает: — Тебя не остановило это. То, что мой внешний вид и мои… желания не совпадают, — Джэхён сглатывает, на секунду словно возвращаясь в тот туалет бара, окутанный резким запахом алкоголя, пробивающимся сквозь него запахом одеколона, прямо под пронзительный взгляд прекрасного незнакомца, — ты увидел сразу. И ты показал… Точнее, ты продолжаешь показывать мне, что это нормально. И поэтому я могу быть сильным и накачанным, и ты всё равно сможешь просто вот так вот. Меня. Впечатать и, — Джэхён начинает краснеть. Он чувствует, как к щекам приливает жар, давно уже не смотрит Чанхи в глаза. Смущается. Говорит чуть громче, пытаясь смущение это перебить: — Я просто пытаюсь сказать тебе спасибо. Ты буквально изменил мою жизнь. Так что я, — сглатывая, нервничая, Джэхён жмурится, наконец-таки шепча: — я так быстро кончил, потому что это ты. Повисает молчание. Всё больше нервничающий Джэхён, не слыша никакого ответа, наконец-таки осмеливается открыть глаза. Чанхи смотрит на него. Он о чём-то думает с нечитаемым выражением лица. Вдруг выдыхая, он нетерпеливо, обезоруженно, горячо шепчет: — Я хочу тебя сожрать, — в последнем чувствуется растерянность, которая Джэхёну уже знакома по нескольким фразам, произнесённым Чанхи этой ночью. От одной только догадки о том, что он раскрывает в Чанхи что-то новое для самого молодого мужчины, внутри Джэхёна ёкает. — Ну так, — его пальцы начинают подрагивать. Опуская вниз руку, он находит полувозбуждённый член, принимается двигать ладонью по стволу. Сглатывает, — вперёд. Я весь ваш, господин Чхве. Официальная речь и своеобразный титул слетают с его языка с удивительным комфортом; Чанхи же буквально усаживает Джэхёна на себя верхом, подаётся вверх, целует, пальцами впиваясь в ягодицы. Лёгкая и приятная боль заставляет Джэхёна чуть оттопырить зад, потереться о член Чанхи, пока тот исследует языком его рот. Они находятся в таком положении какое-то время, прежде чем Чанхи направляет себя внутрь, входит без какого-либо сопротивления, и сейчас звуки ещё более влажные, потому что внутри Джэхёна его сперма — от одной только мысли об этом Чанхи хочется и поморщиться, и кончить внутрь Джэхёна снова; Джэхён двигается сам, слегка прогибаясь в пояснице, держась за спинку кровати, пока Чанхи, напротив своего лица видя подкачанную, соблазнительную грудь, покрытую следами укусов и засосов, принимается за возбуждённые соски. Это отличается от того, что они делали некоторое время назад: Чанхи увлечённо обводит ореолы языком, посасывает всё ярче краснеющие соски, пока его голова слегка кружится от двигающегося, открыто стонущего Джэхёна, который удовлетворяет себя сам, подпрыгивая на нём, подставляя свою грудь под манипуляции. Хлюпающие звуки, которыми сопровождаются толчки, причмокивающие звуки, с которыми Чанхи увлечённо играется с грудью своего партнёра, мелодичные стоны — всё это заполняет помещение, кажется слишком громким, пошлым и беспорядочным. Чанхи мнёт пальцами крепкие бёдра, помогая Джэхёну, подмахивающему задом, когда тот начинает подаваться вверх, ему навстречу. Широко лизнув грудь Джэхёна, впиваясь зубами в мышцы вокруг ореолы соска, Чанхи чувствует, как из при каждом толчке ударяющегося о его живот члена выделяется предэякулят. У Джэхёна начинают слабеть ноги, и Чанхи понимает это, потому что у того дрожит голос, дрожат бёдра. Слегка подловчившись, он опрокидывает Джэхёна на спину, вышибает из него дух, смотрит в лицо отчаянное, раскрасневшееся, входит в Джэхёна снова, и тот обвивает ногами его талию, цепляется за плечи руками, словно стараясь слиться с Чанхи. Он выдыхает какие-то бессмысленные «да, да, да» и «вот так, хорошо», пока Чанхи, не прекращающий двигаться — размашисто, грубо на этот раз, — сжимает волосы мягкие пальцами, прижимается губами к уху: — Громче. Чтоб весь отель слышал, как тебе хорошо. Чанхи не уверен в том, что говорил дальше. Его дыхание начало сбиваться в какой-то момент, и, кажется, он просто низко, утробно стонал на ухо мужчине, который то ли послушавшись, то ли забывшись, действительно всё громче, всё чувственней реагировал на каждый новый толчок, только чтоб после очередного слезливо вскрикнуть: — Чанхи! Горячие, сжимающиеся вокруг него стенки, вязкая влажность между их телами, не прекращающие изливаться из горла Джэхёна звуки, впивающиеся в спину ногти, дрожащие бёдра — прижимаясь к чужому рту своим, Чанхи следует за ним несколько резких толчков спустя. Приходит в себя он, когда накачанные смуглые бёдра его отпускают, и Джэхён, раскинув руки, тяжело дыша, смотрит на него, нависающего, а потом одну ладонь приподнимает и на щеку Чанхи кладёт. В этом жесте так много всего, понятного без слов — Чанхи утыкается в ладонь губами, оставляет мягкий поцелуй, укладываясь на Джэхёна сверху, следом мягко целуя запястье, а потом, переплетая с ним пальцы, второй рукой пробираясь под его тело, обвивая талию, утыкается лицом в его плечо и начинает слабо покусывать основание его шеи. Честный и тяжело дышаший, Джэхён шепчет: — Я хочу ещё, — чем вызывает у Чанхи короткий смешок. — Хоть всю ночь, Джэхён, — отрываясь от шеи и наблюдая за начинающим проявляться следом от зубов на ней, Чанхи ставит локти по бокам он взмокшей кучерявой головы, смотрит в карие глаза: — Следующий раз — стоя у балконного окна. Или на балконе, хм? Или в ванной? Или, может, хочешь перед зеркалом? Посмотришь, какой ты красивый, когда я внутри тебя, — он ухмыляется, пока его парень, кажется, начинает теряться в пространстве от количества вариантов и интонации, с которой Чанхи говорит об этом. Но он не успевает сказать ничего, потому что у Чанхи звонит телефон. Тот, словно по щелчку, меняется в лице, пропадает его словно бы поглощающая вокруг Джэхёна воздух аура. Усаживаясь, Чанхи берёт телефон в руки и цокает языком, глядя на экран. — Да, Чанмин, — он снимает трубку. Джэхён чувствует смущение сильное. Это же его друг. Это неловко просто ужасно. Он хочет свести ноги, но Чанхи быстрее — в миг оказываясь рядом, укладывает обе ладони на колени, запрещая шевелиться, пока зажимает телефон возле плеча головой. — Я занят немного. Да, знаю, что завтра уже едешь. Да не будет он смотреть на твою- Нет, прекрати, — Чанхи подушечками пальцев ведёт по внутренней стороне бёдер, подбирается к заднице Джэхёна, и тот стыдливо лицо ладонями закрывает, когда чувствует, как Чанхи вводит в него пальцы, заставляя сперму вытекать на чудом никуда не уехавшее полотенце. — Чанмин. Чанмин-а. Я реально занят, — Чанхи в очередной раз цокает языком. — В постели я. Ага, — на губах его появляется ухмылка. — Ага. Давай, пока, — хохотнув: — Тебе того же. Всё, давай. Отбрасывая телефон в сторону, Чанхи шепчет тихое «боже». Джэхён спрашивает сквозь скрывающие лицо ладони: — Обязательно трубку было снимать? — А то ты бы не снял, если бы тебе звонил Джейкоб. Резонно. Джэхён на локтях приподнимается, смотрит на Чанхи. Опухшие губы, блестящие глаза, беспорядок на голове, покрывающая тело испарина. Как и всегда привлекательный, согласный на всё, что Джэхён попросит. И особенно — если Джэхён попросит вежливо. Сглатывая, по-прежнему чувствуя внутри себя пальцы, Джэхён думает о том, что, по крайней мере, выпустить мысль во вселенную стоит: — Слушай, Чанхи-я, у меня к тебе есть предложение касательно завтрашнего утра и нашего пляжа. Щекотное, бурлящее чувство разливается внутри Джэхёна, когда, глядя на бесценное выражение лица Чанхи, мужчина видит, что тот уже понял, к чему Джэхён клонит. Джэхён закусывает губу и, впервые, изо всех сил старается выглядеть невинно — осталось узнать, что о его предложении думает Чанхи.