Мотыльки сгорают в огне

      Всё внутри ликует, когда понимаю, что решение принято и мне больше некуда от него бежать.       Будь что будет.       Я буду гореть в геенне огненной, буду проклят, меня осудит каждый, кому не лень, но по-другому я больше не могу.       Мышонок снова пропадает на неделю, и я теряюсь, не зная, как лучше поступить. Но в итоге решаю, что лучше всего оставить её в покое.       Мне хорошо знакомо это чувство — потеря. И Ксения сталкивается с ним уже не в первый раз. Тут нет правильного варианта — каждый по-своему плох, каждый по-своему хорош. Сложнее всего понять, чего человек хочет в эти моменты — чтобы кто-то был рядом, поддержал, отвлёк, помог пережить эту опустошающую боль или, наоборот, чтобы все оставили его в покое.       Когда Ксения возвращается в школу, понимаю, что она, похоже, предпочитает второй вариант.       Я мог бы ждать ещё, и это было бы правильно, но чем дольше я затягиваю с этим, тем сложнее становится.       В итоге принимаю решение, что лучший выбор — честно сказать о своих чувствах, и будь что будет. Но после этого я хочу уехать. Уехать и ждать, пока Мышонок не станет готова к тому, чтобы действительно попробовать что-то построить. Но для этого нам обоим надо побыть порознь. Ей для того, чтобы понять — действительно ли её чувства так сильны, что она готова ждать. А мне… А мне, чтобы привести дела в порядок, чтобы подготовиться, чтобы в этот раз сделать всё правильно. Чтобы и самому понять — не сошёл ли я с ума.       Но перед этим оставалось решить самое важное дело — Марго.       — Наконец-то, я уже начала волноваться, что к твоему приходу всё остынет, — щебечет она, когда я появляюсь на пороге её квартиры.       Как только она открывает дверь, то из квартиры тянет вкусным запахом запечённого мяса с овощами.       Марго, как ни странно, оказалась превосходным кулинаром. Её таланту можно позавидовать. Но, впервые её встретив, я и подумать не мог, что эта изящная женщина способна творить чудеса на кухне.       — Спасибо тебе, но, извини, я не буду есть, — говорю, перешагивая порог квартиры. Уже привычно снимаю обувь и пальто — декабрь медленно перевалил за середину, и пошёл настоящий снег, который не тает сразу же, как касается земли.       — Что-то случилось? — подозрительно интересуется она, и я вздыхаю, плотно сжав губы.       — Нам надо поговорить, — говорю сразу же, решая не резать хвост по кусочкам.       — Так, слушаю. — Она садится на стул за кухонным столом, внимательно глядя на меня.       — Нам надо расстаться, — говорю прямо, без увиливаний, и ожидаемо встречаюсь с непонимающим взглядом, моментально мрачнеющим и пугающимся.       — Я сделала что-то не так? — Марго растерянно смотрит на меня, тяжело сглатывая.       — Нет, что ты, нет, — вздыхаю, пытаясь подобрать слова.       Сколько бы я ни репетировал накануне, так и не смог найти правильных слов, но и откладывать это я не собирался. Перед тем как я поговорю с Мышонком, я должен закончить всё остальное. Так правильнее всего.       — Марго, послушай. Ты ни в чём не виновата. Любой другой на моём месте был бы счастлив, но я не могу. Я люблю другую. Уже давно люблю. И больше не могу отрицать этого. — Понимаю, что не должен рассказывать, кто эта другая, что не должен пускаться в длинные объяснения о сложностях в отношениях между мной и Ксенией, но почему-то внутренне весь дрожу от беспокойства, словно вот-вот скажу что-то лишнее, и всему придёт конец.       — И… кто она? — ожидаемо интересуется Марго.       — Какая разница? Это ничего не изменит. Я знаю, что поступаю как последний урод по отношению к тебе, и закончить всё, что между нами было, самое правильное, что я могу тебе дать.       — А меня ты спросил? Может, мне неважно, как и почему ты поступаешь со мной. Может, мне важно, что ты рядом. Может, мне хватает этого? — Марго поднимается со стула и подходит ко мне, сжимает мои руки в своих.       — Ты не понимаешь, я больше так не могу, слышишь? Я больше не могу… — Мне хочется сказать так много, но каждое слово может только ранить её или выдать, что чувства у меня к той, кого мне нельзя любить. И это закончит всё, даже не дав начаться.       — Тебе так плохо со мной? — спрашивает она обречённым шёпотом, по-прежнему сжимая мои руки.       — Дело не в том, как мне с тобой, а в том, как мне без неё. Без неё мне плохо. И я не могу забыться с тобой настолько, чтобы вычеркнуть её из своей головы, из сердца. Понимаешь? Дело не в тебе. Совсем не в тебе.       Марго отходит к окну, обхватывая себя руками, и молчит. Долго молчит.       — Ты говоришь не о Маше, — внезапно выдаёт Марго, и меня перекашивает от того, как звучит её имя в устах Марго.       — Откуда?.. — хмурюсь, пытаясь вспомнить, говорил ли я что-то о покойной жене. Видимо, говорил, иначе откуда она знает её имя? — Нет, не о ней, — киваю в знак согласия.       — Неужели ты и та девочка?.. Неужели правда? — Марго оборачивается ко мне, глядя подозрительно и даже как-то испуганно.       — Что? Нет, нет! Марго, конечно же, нет! Я и Агаева? Что за бред? — говорю каждое слово, чувствуя, как протестует всё моё естество. Настолько это звучит для меня противоестественно.       Но снова осекаюсь, замирая. По сути, Марго права. Просто девочка другая.       Марго поджимает губы, глядя на меня долго и пытливо, но молчит.       — Марго, — зову её тихо и медленно подхожу, опуская руки на её плечи, — пожалуйста, давай всё закончим спокойно. Я не хочу расставаться врагами.       — Но и друзьями мы не останемся. — Она отворачивается к окну, ведёт плечом — скидывает мою руку.       — Понимаю и о дружбе не прошу. Просто не хочется натянутости и враждебности, — поясняю, послушно убирая руки с её плеч.       — Обещаю, ничего подобного не будет. — Марго говорит спокойно, и тон её очень даже обычный. Словно она действительно, наконец-то, принимает ситуацию.       — Извини…       — Не надо, за такие вещи не извиняются. Что поделать, если ты любишь кого-то другого? Сердцу не прикажешь, не так ли? — Марго больше не смотрит на меня, даже не поворачивается, продолжая упрямо глядеть в окно.       Молчу, не зная, что ещё сказать, и в итоге молча ухожу, оставив на тумбочке в коридоре комплект ключей, которые буквально несколько дней назад вручила мне Маргарита.       Она не выходит меня проводить, и я просто захлопываю за собой дверь.       На улице кружится мелкий снег, остро царапая лицо. Кутаюсь в пальто, поднимая выше ворот, и бреду к машине.       Одно дело сделано.

— // —

      Звонок с урока звенит, и все семиклассники гурьбой готовы бросить инвентарь, но только мой окрик заставляет их спешно разложить его по местам и только потом броситься наутёк. Конец учебного дня.       Наблюдаю за детьми, а сам чувствую, как внутри всё дрожит.       Ко мне медленно подбирается паника. И я даже не знаю, чем она вызвана. Тем, что я собираюсь сделать? Или тем, что могу услышать совсем не тот ответ, на который рассчитываю?       Минуты тянутся неимоверно долго. Одна за одной. Все дети давно покинули спортивный зал и отправились домой в сопровождении снегопада.       То и дело на переменах я слышу о школьной дискотеке в честь Нового года. Даже учителя по-своему её предвкушают, и это кажется мне до ужаса странным.       — Кирилл Павлович? — её голос звучит в тот момент, когда я захожу в коморку, чтобы взять сигареты, но останавливаюсь в дверях, видя в окне белую пелену снега. Зима по-настоящему пришла, и я чувствую, что пора бы завязать с этой дурной привычкой.       — Пришла, — не спрашиваю, а утверждаю, сам не зная, что сказать и как вообще начать.       — Конечно, вы же хотели поговорить. Кажется, это важно, вы звучали так убедительно, — Ксения держится на некотором расстоянии, вцепившись в лямку перекинутой через плечо сумки.       — Да, хотел. — Как глупо. Я сам вызвал её на этот разговор, а теперь мнусь, как мальчишка, не решаясь сказать самое важное. — Тогда в машине, когда я возил тебя в больницу в последний раз, ты пыталась сказать, что чувствуешь ко мне что-то…       — Не берите в голову, это всё неважно, — Ксения опускает взгляд в пол, сжимая сильнее руки на лямке от сумки. — Я не доставлю вам проблем, можете не волноваться. И готова подтвердить, что Маша врала, если вы к этому.       — Нет, — отвечаю резко, почти перебивая её, — не к этому, Мышонок.       — Тогда я не понимаю причин, почему вы вдруг вспомнили об этих глупостях. — Она не смотрит на меня, но говорит так уверенно, что я почти верю в её безразличие, но прекрасно знаю, что вызвано оно вовсе не тем, что она ничего не чувствует на самом деле или тем, что обижена на меня.       — Слушай, я понимаю, сейчас не самое подходящее время, но если я не скажу этого сейчас, боюсь, я не скажу этого никогда, и тогда… Тогда, возможно, мы больше с тобой не увидимся.       Ксения резко вскидывает голову и теперь смотрит пристально. На дне её глаз будто бы что-то искрит, перебивая чувство скорби — страх. И этого мне хватает, чтобы набраться смелости.       — Я собираюсь уехать, — наконец начинаю я с конца, — но это…       — Вы обещали, — тяжело роняет Ксения, сжимая пальцы до предела на лямке. — Вы сказали, что никуда не исчезнете.       Она делает шаг мне навстречу.       — Вы не можете сдержать даже такое обещание? Не я просила его дать, вы сами… сами… — Её взгляд дрожит, а она сама жадно вдыхает воздух, судорожно пытаясь найти правильные слова.       — Я не исчезну, слышишь? — говорю, сокращая между нами дистанцию, опуская руки ей на плечи. — Не для тебя. Это я и пытаюсь сказать. Я должен буду уехать после этого разговора. Так будет правильно для нас обоих. Для тебя в первую очередь, но если ты выслушаешь меня до конца, то поймёшь — для тебя я всегда буду рядом.       — Не понимаю… — говорит она растерянно, глядя прямо мне в глаза, и мои мысли путаются, пока я утопаю в этой васильковой бездне.       — Ксюша, я хочу сказать, что я…       — Кирилл Павлович, вот ты где! — голос Николая Антоновича громом разносится по спортивному залу.       Я медленно убираю руки с плеч Ксении и выпрямляюсь, устало глядя на директора.       — Чего это вы тут? — Он смотрит сначала на Ксюшу, которая не может оторвать от меня взгляд, а затем на меня. — Что-то произошло?       — Нет, ничего такого. Говорили про дополнительные в связи с освобождением Ксении, — вру, не моргнув и глазом.       — У меня нужный балл так и не выходит, а я освобождена ещё на неделю. Хотела спросить, можно ли потом чаще ставить допы, чтобы успеть до конца семестра.       Удивлённо смотрю на Ксению, но потом вижу, как быстро меняется лицо Николая Антоновича с подозрения на облегчение. Неужели он подозревает?..       — Извини, Ксюша, но договорите уже завтра. Сейчас нам пора на собрание, — миролюбиво отвечает Николай Антонович, поглаживая девчушку по голове.       — Собрание? — смотрю на него удивлённо, впервые слыша о таком мероприятии. — Какое собрание?       Николай Антонович косится на Мышонка, а потом вздыхает, как будто сдаваясь, мол, и так школьники уже всё знают.       — Смогли наконец-то вызвонить родителей Агаевой. Так получилось, что они могут сегодня. Вот вызвали психолога, Тамару Игнатьевну, минут через десять уже приедет. А Агаевы уже в школе. — Николай Антонович снова косится на Ксюшу, которая с каждым словом становится всё более хмурой.       — Николай Антонович, я могу подтвердить, что Маша всё придумала, я слышала, как она говорила кому-то, что…       — Не беспокойся, Ксюша, всё хорошо. Никто и не думал верить в это, но для порядку надо сделать всё как надо, — Николай Антонович опускает руку на её плечо и улыбается. — Иди домой, завтра договорите. Никуда твоя оценка не денется, да, Кир Палыч?       — Николай Антонович прав, всё с твоими балами будет хорошо, не беспокойся. О занятиях договоримся потом, — стараюсь, чтобы голос звучал так же миролюбиво, как и у директора, но за доброжелательным тоном, кажется, всё равно слышится досада.       Ксения раскрывает губы, желая сказать что-то ещё, но передумывает и хохлится, как воробушек. Она кивает Николаю Антоновичу, а потом смотрит на меня. Подаётся буквально на какие-то миллиметры вперёд, но потом негромко прощается и удаляется. Лишь на выходе из спортивного зала оглядывается и достаёт мобильник, украдкой махнув им, точно намекая — позвони мне.       Николай Антонович стоит спиной, смотря на меня, и негромко сетует на то, какой же тяжёлый сегодня день.       Соглашусь. День и правда тяжёлый. Тяжёлый и совсем неудачный.

— // —

      В кабинете висит напряжённая тишина, когда мы с Николаем Антоновичем заходим внутрь.       Чета Агаевых сидит перед директорским столом, в то время как главная виновница торжества — чуть дальше: у стены, ближе к выходу.       С боку от супругов сидит Тамара Игнатьевна — высокая женщина со спортивной фигурой, тёмно-коричневыми волосами и ясными голубыми глазами, спрятанными за узкими очками в тонкой чёрной оправе.       — Ну что, добрый всем день! — Николай Антонович хлопает в ладоши и занимает своё законное место. В то время как я решаю встать за его спиной, чуть сбоку. Так, чтобы меня видели и родители нерадивой ученицы, сама ученица и психолог. Про Николая Антоновича я как-то не подумал, да и бог с этим — простит.       — Для кого добрый, а для кого нет, — отзывается мама Марии Агаевой.       — Анастасия Артёмовна, ничего криминального пока не случилось, но разобраться в вопросе необходимо. Всё же это не рядовая шалость, — Николай Антонович становится серьёзнее, сцепив вытянутые на столе руки в замок.       — Я не верю, что наша Машенька могла натворить что-то такое серьёзное. — Это отцовское «Ма-шень-ка» больно царапает слух.       Вадим Ильич поправляет очки указательным пальцем, а затем повторяет жест Николая Антоновича, внимательно на того смотря.       В голову приходит, что они очень интересная, колоритная пара: Анастасия Артёмовна — весьма дородная женщина невысокого роста, с яркой медной копной волос и карими глазами, а оттенок кожи заставлял задуматься, не была ли она в отпуске в последние недели?       В то время как Вадим Ильич, напротив, довольно высокий и бледный мужчина, с почти чёрными глазами и тёмными-тёмными волосами.       Маша при этом — вылитая копия отца. Фигурой она пошла в своего папу, хотя при этом скорее про неё можно сказать стройная, а не тощая, как и цветом волос и глаз — в него же, но в её случае всё гармонирует лучше.       — Но увы, — вздыхает Николай Антонович, слегка разводя руками, — натворила.       — Значит, был повод! — взвивается Анастасия Артёмовна. — У неё с головой всё в порядке. Здесь определённо какое-то недопонимание или вообще надо у учителя спрашивать. Что он там такого наговорил ей, раз у неё сформировалось такое мнение? Не может ребёнок быть виноватым в таком один.       Я только вздыхаю, глядя на этого «ребёнка», который сидит с вполне довольным видом под маской грусти и печали, но весьма плохой маски, надо сказать.       — Хочу напомнить, что я взрослый мужчина, которого малолетки не интересуют. Более того, если вы настаиваете, мы можем вывести этот вопрос на официальный уровень. Насколько мне известно, есть как минимум несколько её сверстников, которые были свидетелями некоего разговора, в котором Мария красочно признавалась в своих планах, — с ходу завожусь я, не желая ни слушать, ни видеть этот фарс и цирк. — И в таком случае я не позавидую ни вам, уважаемые родители, ни… «ребёнку».       — Ну-ну, полно вам, Кирилл Павлович, — Николай Антонович даже слегка пугается того, как жёстко и воинственно я звучу.       Впрочем, это работает именно так, как я хочу, — Маша быстро сдувается, и теперь на лице её красуется не маска, а самый настоящий страх и стыд. И родители это прекрасно видят и всё понимают.       — Мы лишь хотим, чтобы вы поговорили с Машей по душам, объяснили, что к чему. Возраст нежный, учитель молодой, всё понятно. Да что там! Вся школа на ушах стоит уже несколько месяцев. Но это уже слишком. А если кто поверит в эти глупости? Да Кириллу Павловичу в лучшем случае светит только увольнение из школы! А если до уголовщины дойдёт? Разве можно ломать жизнь человеку?       Слушая Николая Антоновича, я лишь периодически вздыхаю, кивая головой, глядя куда-то ближе к потолку.       — А я, знаете ли, человек, который привык защищать своё имя. И мне крайне неприятна вся эта ситуация, — стараюсь говорить спокойно и доброжелательно, — но бог со мной, вы о Маше подумайте. Это сейчас ей весело, азарт и адреналин, а подрастёт? Что о ней будут говорить? Не важно, на чём остановятся люди. Юная девушка и взрослый мужчина.       На этих словах снова вздыхаю, вспоминая о Ксении.       А ведь действительно есть риск того, что больше пострадает именно она. Я мог бы отряхнуться и пойти дальше, если бы хотел этого, а Мышонку достанется сполна от общества.       Но такой вариант даже не рассматриваю. Если она ответит согласием на мой план, то всё будет хорошо, никто не пострадает, и мы сможем со временем быть вместе без большого осуждения кого-либо.       — Маша, неужели правда, что говорят твои учителя? — как-то рассеянно и даже потерянно спрашивает Вадим Ильич, словно только сейчас осознавая весь масштаб херни, которую устроила его дочь.       Он смотрит на неё вполоборота, повернувшись лицом к жене, а Маша между тем сидит, плотно сжав колени, опустив на них переплетённые руки, и нервно теребит какой-то пушистый брелок, зажатый в ладонях.       — Машенька? — зовёт её отец, а по моему телу проходит волна дрожи. Кажется невероятно неправильным, что к этой избалованной, не в меру богатой фантазией девчонке обращаются так нежно, так знакомо, так близко.       Маша молчит, опустив ещё сильнее голову.       — А как вы допустили что-то подобное? Вы же педагог, в конце концов! — возмущается Анастасия Артёмовна, и я с недоумением взираю на эту женщину.       — Я педагог, да. Педагог, не нянька. Что хорошо, а что плохо, детей учат различать ещё в детском садике, а к этому возрасту они уже должны хорошо понимать эти различия. Вы не думаете, что стоило больше уделять внимания своей дочери, вместо того чтобы перекладывать ответственность за её воспитание на учителей, которые даже не должны этим заниматься?       Анастасия Анатольевна вспыхивает, в чувствах хватая ртом воздух, не находя слов, чтобы возразить.       — Да как вы смеете? Хотите сказать…       — Кирилл Павлович хочет сказать, что Маша уже достаточно большая девочка, чтобы самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность, — наконец не выдерживает Николай Антонович. — Пока что мы просим вас провести беседу с девочкой, а с остальным мы разберёмся.       В кабинете повисает тишина.       — Маша, скажи, ты хотела, чтобы эти слухи разошлись в целом, или хотела, чтобы их услышал кто-то конкретный? — наконец берёт слово Тамара Игнатьевна, которая до этого момента сидела, не вмешиваясь в разговор.       — А если и конкретный? Что дальше? — отвечает с вызовом Маша, и мне не составляет труда догадаться, кому именно это было адресовано.       Прячу усмешку в кулак и не понимаю, как можно было додуматься до такой глупости.       — Ты понимаешь, что один такой разговор может разрушить человеку жизнь? По-твоему, цель оправдывает средства? Ты получила желаемое? — Тамара Игнатьевна говорит спокойно, но каждое её слово бьёт точно наотмашь.       Делаю про себя пометку, что с ней лучше не сталкиваться — она знает, как заставить почувствовать себя не в своей тарелке.       — Я не этого хотела…       — Иногда мы делаем что-то не ради результата, а ради ощущения. Какое ощущение ты хотела получить? — Тамара Игнатьевна всё это время держит перед собой блокнот, делая какие-то мелкие пометки.       К моему удивлению, родители молчат, не вмешиваясь в этот разговор, а Маша будто бы и забывает об их присутствии, всё время глядя на свои руки.       — Я не знаю… — выдыхает она, вгоняет ноготь указательного пальца в валик большого правой руки. — Чтобы… не было так, как обычно, — она ведёт плечами, немного склоняя к правому голову.       — «Не как обычно» — это как?       — Когда… всё крутится не вокруг других, — спустя небольшую паузу отвечает Маша, стиснув челюсти. — И вообще, я не одна это говорила! — Она вскидывает голову и встречается с моим взглядом, сразу тушуясь и опуская глаза в пол.       — Тебе было важно, чтобы тебя заметили? — задаёт очередной вопрос Тамара Игнатьевна, но уже мягче, легче.       — Меня и так замечают, — Маша вновь вскидывает голову, с вызовом глядя на психолога, но потом отводит взгляд в сторону, пожимая плечами. — Просто… не так.       — Не так — это как?       — Как будто меня вообще нет. Как будто я… просто рядом, — проговаривает она с раздражением, плохо скрываемым ядом.       А я с удивлением отмечаю, что не понимаю, о чём она говорит. Речь точно про Мышонка, но я никак не возьму в толк, о чём сейчас Маша?       — И ты решила изменить это таким способом? — снова мягко, аккуратно уточняет Тамара Игнатьевна.       — Я ничего не «решала». Я просто сказала и всё, — ощетинивается Маша, хмурясь, точно от зубной боли, и замолкает на несколько долгих и тянущихся моментов. — Я не думала, что это так раздуют.       — Ты хотела, чтобы он это услышал? — Вопрос Тамары Игнатьевны будто бы обо мне, но почему-то кажется, что есть кто-то ещё, о ком она знает, но о ком точно не знаю я.       — Я не обязана думать, кто что услышит, — снова резко бросает Маша и снова затихает. Видно, как внутри бьются эмоции, и она не справляется с их шквалом. — Но если бы услышал — хуже бы не стало.       — Ты сейчас говоришь о конкретном человеке, Маша, — не спрашивает, а с полной уверенностью констатирует факт Татьяна Игнатьевна.       — Нет, — поспешно встаёт в позу защиты Маша. — Я говорю вообще, — добавляет она тише после короткой паузы.       — Хорошо, Маша. Думаю, на сегодня достаточно, — миролюбиво заключает Тамара Игнатьевна и закрывает свой блокнот, в качестве закладки используя ручку, которой всё это время делала пометки. — Посиди немного в коридоре, хорошо?       Маше повторять дважды не нужно. Вижу, как она рада сбежать из этого кабинета, как облегчение проступает на её лице в тот момент, когда она бросает короткий взгляд на меня, точно… извиняется?       Лишь вздыхаю и с нетерпением жду, когда Тамара Игнатьевна скажет хоть что-то.       — Ну что же вы молчите? — не выдерживает Анастасия Артёмовна, словно верит — Тамара Игнатьевна скажет что-то, что непременно оправдает её дочь.       — Она прекрасно понимала, что делает, но не просчитала последствия, — как-то немного устало проговаривает Тамара Игнатьевна, снимая очки и доставая из маленькой сумочки на спинке стула салфетку, чтобы протереть стёкла. — Но это вовсе не значит, что она хотела такой большой огласки. Подозреваю, что всё дело здесь даже не в Кирилле Павловиче и всей этой суете вокруг него. Почти на сто процентов уверена, что Маше нравится кто-то другой, её сверстник, но она не получает должного внимания. Среди друзей она всегда вторая скрипка. Мне сложно сказать что-то об отношениях с вами, уважаемые родители, но подозреваю, что она хочет больше ласки и любви даже от вас.       — Вы сейчас серьёзно? Хотите сказать, что ей просто не хватает внимания? — взвивается Анастасия Артёмовна, почти подпрыгивая на стуле. — И это ваше профессиональное заключение? Мы даём ей всё, что нужно!       — Я не обвиняю вас. Я описываю поведение, — Тамара Игнатьевна звучит миролюбиво и говорит с лёгкой улыбкой, пытаясь сгладить вспыльчивость матери. — Дети редко делают такие вещи «просто так», но я не говорю, что в этом виноват кто-то конкретно. Просто так всё сложилось, и сейчас самое главное — не спускать всё на самотёк. Не будьте с ней строги, по возможности уделяйте ещё больше внимания и обязательно поговорите с ней ещё раз, но позже. Убедитесь, что такое не повторится, объясните, что есть другие методы. По-хорошему я посоветовала бы походить ей ко мне или любому другому психологу. Это помогло бы ей самой в первую очередь.       — При всём уважении, — перебивает Николай Антонович маму Маши, которая уже готова была снова начать защищаться, хотя никто и не нападет, — у нас есть конкретная ситуация, и её нужно разрешить настолько мирно, насколько это возможно. Чтобы не пострадала ни девочка, ни учитель, ни репутация школы.       — Думаю, что Маша всё прекрасно поняла, и дальше эта ситуация не пойдёт, — Тамара Игнатьевна снова надевает очки и смотрит на директора. — Похоже, она и сама не ожидала, что всё зайдёт так далеко.       — И что нам делать? — спрашивает Вадим Ильич, сжимая руку супруги, как бы прося ту не нервничать и не заводиться.       — Вам — просто быть такими же хорошими родителями, какими вы и являетесь. Уделять внимание дочери, слушать её и слышать, проводить время вместе и осознать, что она уже не маленькая девочка, — Тамара Игнатьевна снова мягко улыбается, глядя на мужчину.       — Тамара Игнатьевна, вы сможете провести беседу с учениками старших классов? — устало уточняет Николай Антонович.       — Конечно, — кивает она, — это лишним не будет. Но, думаю, лучше провести это в формате классных часов, а не общее собрание в актовом зале.       — Вам виднее. — Жестом Николай Антонович показывает, что для неё все дороги открыты, пусть только скажет, что ей нужно.       Я продолжаю слушать разговоры всех участников этого собрания, но постепенно их голоса стихают, и я утопаю в собственных мыслях.       Не понять, о ком ещё идёт речь, несложно. И сердце ёкает от мысли, что Мышонку может быть несладко, ведь даже если эта ситуация развиваться дальше не будет, кто сказал, что Маша не попробует как-то иначе задеть?       Разговор завершается, все постепенно расходятся, но внутри остаётся маленькая искра тревоги.       Мышонку, похоже, придётся держаться самой…