Часть 24
13 мая 2026 г., 17:00
Сердце бьётся так сильно, что почти больно. Прижимаю ладонь к груди и делаю медленный вдох и выдох, чтобы попытаться успокоиться.
Так и хочется вернуться и спросить: «Что у вас в голове?».
Наверное, для Кирилла Павловича всё это совершенно незначительно, в отличие от меня.
Даже лёгкое прикосновение, которое не назвать никак, кроме случайного, отозвалось бурей чувств, с которыми справиться невероятно сложно. А он, как ни в чём не бывало, сидит там и сверлит взглядом-буравчиком Машу.
— Ксюша, девочка, с тобой всё хорошо? — голос Николая Антоновича раздаётся надо мной внезапно. Только тогда я, встрепенувшись, отнимаю руку от груди. Оглядываюсь по сторонам, замечая Юлю в лёгком замешательстве и обеспокоенного Николая Антоновича.
— Да. Да, со мной всё хорошо, — откашливаюсь и для убедительности киваю головой, стараясь хотя бы немного улыбнуться.
— Точно? Ты какая-то бледная, — Николай Антонович тянет руку и касается моего лба, а потом сразу убирает. — Температуры вроде нет.
— У нас сегодня контрольная по физике, а я не подготовилась должным образом. Вот и волнуюсь, — вру вполне правдоподобно. В противном случае директор бы от меня не отстал, но он только вздыхает.
— Всего должно быть в меру, Ксения. Ты и так круглая отличница. Ничего не случится, если вместо пятёрки получишь четвёрку. Нервы, зубы и здоровье надо беречь смолоду.
На этом он прощается и быстрым шагом направляется в столовую. Лишь на несколько мгновений задержавшись в дверном проёме и будто увидев искомое, движется ещё увереннее внутрь.
— Кажется, Кирилл Павлович влип, — задумчиво протягивает Юля и направляется вверх по лестнице.
— О чём ты? — спрашиваю быстро и слишком тревожно. Мысленно отвешиваю себе подзатыльник за то, что в последнее время всё больше не могу держать себя в руках.
— Ты не знаешь? — Юля удивлённо смотрит на меня, когда мы поднимаемся из столовой, а затем сразу направляемся на следующий этаж по точно такой же широкой лестнице. — Думала, Маша поделилась с тобой своими… «достижениями».
— Мы мало общаемся в последнее время, — отвечаю уклончиво, предчувствуя что-то весьма нехорошее от того, как в одном предложении звучат «Маша» и «достижения».
— Это заметно, — хмыкает Юля, пересекая пролёт между первым и вторым этажом.
Развивать тему наших с Машей отношений не хочется от слова «совсем», а вот узнать наконец-то, что Маша выкинула на этот раз, — ещё как. Особенно раз это связано с учителем.
— Так что Маша сделала? — спрашиваю аккуратно.
— Не знаю, чем она руководствовалась, но она распространила слухи о том, что якобы ходила на свидание с Кириллом Павловичем. И что в школе у них тоже какие-то обжиманцы. И даже, будто бы, их кто-то видел. Короче, слухи распространились с такой скоростью, что уже даже не узнать, кто всё это враньё поддержал, хотя прекрасно знал правду. Я сама слышала, как она говорила кому-то в туалете о своих планах. Жаль, не знаю кому, — Юля уселась на скамейку возле кабинета, расстёгивая сумку и доставая оттуда бутылку воды. — Очень всё запутано. И Кириллу Павловичу может быть очень несладко. Обычно в таких историях учителя несут всю ответственность. Даже если это детские выходки и ничего на самом деле не было.
— Какую ответственность? — глупо спрашиваю я, тупо глядя на Юлю. До меня медленно доходит весь ужас того, что натворила Маша и что это может означать для меня.
— Ну как какую. Наверняка будет разбирательство — было у них что или нет. Но в любом случае, скорее всего, его уволят. Ну или по-собственному попросят. Это же какой скандал!
Юля говорит что-то ещё. Кажется, она даже успевает перейти на другую тему. Что-то о физике, но я не слушаю. В голове только одна мысль: «Я не хочу потерять его тень».
Да, тень. Всё, что мне осталось — его тень. Больше никаких разговоров, помощи, никаких ночёвок у него, никаких объятий и больше никакого шанса на поцелуй. Даже смотреть на него теперь — почти запрет. Но хотя бы иногда. Хотя бы украдкой. Это всё, что мне остаётся. Пока я не приду в себя. Пока не кончится это безумие. Пока не отпущу его до конца.
И хоть я думаю именно так, я лишь пытаюсь скрыть от самой себя правду — я боюсь потерять его. Если его уволят, то уже не будет шанса всё исправить. Не будет никакого шанса ни на что и никогда. Мы потеряемся в этом большом мире. Ведь он наверняка не останется в нашем городке. Уедет туда, откуда приехал. И мы больше не встретимся.
— Извини, мне надо отойти, я… я скоро… вернусь, — глядя куда-то мимо Юли, я пячусь назад, а затем резко разворачиваюсь и устремляюсь вниз.
Ворваться в кабинет директора я не могу, а именно туда, вероятно, Николай Антонович отвёл Кирилла Павловича. Не будут же они обсуждать нечто столь серьёзное в столовой при учениках? Но я понадеялась, что вдруг, ну вдруг, они ещё там и я успею что-то сказать в его защиту.
Словам Юли я верю безоговорочно. Она не тот человек, который будет врать. У каждого есть свои недостатки, но в этом её качестве я не сомневаюсь.
Запыхавшись, я слетаю вниз и чуть не соскальзываю с лестницы, когда пересекаю последнюю — ведущую в помещение столовой. Но там из учителей никого не нет, только Маша, Женя, Настя и Оля.
Внутри загорается пожар.
Мои глаза ничего не видят, кроме фигуры Маши, которая над чем-то смеётся, прикрыв рот ладонью.
Шаг за шагом я неотвратимо приближаюсь к столику, за которым они сидят и, похоже, совсем не замечают меня.
— Зачем ты это сделала? — Кажется, что для Маши я вырастаю из-под земли, и мой вопрос заставляет её ощутимо вздрогнуть.
— Уф, напугала, — выдыхает она, слега обернувшись ко мне. — Вообще-то к людям нельзя так подкрадываться, — ворчит Маша, а я готова вцепиться в её волосы и хорошенько оттаскать.
Это спонтанное желание пугает, но не охлаждает моего пыла.
— Зачем. Ты. Это. Сделала? — повторяю, чеканя каждое слово.
— Сделала что? — Маша спрашивает раздражённо, словно вообще не хочет говорить со мной, но мне на это наплевать с высокой колокольни.
— Ты понимаешь, что своими словами, возможно, ломаешь человеку жизнь? — спрашиваю всё ещё терпеливо, вцепившись в свою сумку, чтобы хоть чем-то занять руки.
— Что за бред ты несёшь? Я не понимаю, — по глазам повернувшейся Маши вижу, что она всё понимает. Она и Настя с Олей, а Женя лишь удивлённо смотрит на нас, явно не понимая, что происходит.
— Это так весело? Оболгать человека, оставить след на его репутации? Или, может быть, ты надеешься, что если упорно лгать, то ложь станет правдой? — Меня почти трясёт. Так до чёртиков болит душа.
— Ты о нас с Кир Палычем? — вдруг улыбается невинно Маша. — Понимаю, в это трудно поверить. Особенно когда сама дышишь неровно к учителю.
— Может, и дышу, — отвечаю резко и громко, чем немного пугаю вздрогнувших девчонок. — Но я никогда, слышишь? Никогда не сделала бы того, что навредило бы тому, кто мне не безразличен. А ты? Да тебе просто захотелось выпендриться. Утереть нос девчонкам в школе. Показать, какая ты… «взрослая». Но на самом деле ты даже не понимаешь, что натворила.
— А что я? Я ещё несовершеннолетняя школьница. С меня спроса нет. А вот он теперь пусть несёт ответственность за меня. Соблазнил, задурил голову девочке, — чуть ли не хихикает Маша, и мне становится так мерзко и досадно, что ещё мгновение, и я не сдержусь — действительно вцеплюсь в волосы Маши и как следует приложу её о столешницу. Сейчас это то, чего мне хочется больше всего.
Чтобы избежать ещё одного скандала и не доставлять лишних проблем ни себе, ни Кириллу Павловичу, я ухожу. Почти выбегаю из столовой, слыша за спиной громкий смех.
С одышкой взбегаю на лестницу и поднимаю на первый этаж. Подбегаю к кабинету директора и слышу голоса. Сложно разобрать, что говорят, но, похоже, директор с Кириллом Павловичем внутри вдвоём.
Выбора у меня не остаётся, и я направляюсь в спортивный зал, чтобы дождаться учителя. Я должна сказать, что помогу, чем смогу. Что я не могу допустить, чтобы его уволили.
Войдя спешно в зал, я растерянно остановилась в широких дверях. Сердце колотится невыносимо сильно, а тело охватывает внутренняя дрожь.
Меня одолевают мысли, а нужно ли ему это? Может, он не захочет слушать меня. Может, он будет только рад, что избавится от этой работы… и от меня. Куда легче обо всём забыть, когда тебе не напоминают каждый день, мелькая перед глазами туда-сюда.
Вздохнув, я направляюсь к скамейкам, намереваясь всё же дождаться его.
Время проходит, и звучит звонок с урока. Вскоре помещение наводняют ученики, безнаказанно бегающие по спортивному залу, а затем громко улюлюкающие, когда доносится звонок на урок, а учитель так и не появляется.
Ещё более радостные возгласы раздаются, когда проходит десять минут от урока, а учителя так и нет. Все как можно быстрее спешат переодеться и, забрав вещи, сбежать.
А я всё никак не могу сдвинуться с места.
Не знаю, сколько проходит времени, но в конечном счёте я вскакиваю на ноги и беспокойно нарезаю круги перед каморкой Кирилла Павловича.
С каждым шагом в груди отдаётся частый бой сердца, пока я не вижу учителя. И в тот момент сердце замирает на несколько мгновений.
— Вас уволили? — нервно спрашиваю я, сжимая сумку до скрипа. — Что… что вам сказали? Это всё неправда, я знаю. Я… я смогу подтвердить, что вы и Маша… что между вами ничего нет. Я слышала, как она рассказывала кому-то из девчонок в туалете. Знать бы кому, тогда можно было бы привлечь и… — тараторю, слегка искажая правду. Втягивать Юлю не хочется, пока она сама не скажет, что готова в это влезть.
— Выдохни, — отвечает учитель с мягкой, почти нежной улыбкой, протягивая ко мне руки. На долю секунды мне хочется шагнуть вперёд, не дать ему опустить их на мои плечи, а уткнуться в его грудь, но он вовремя одёргивает себя, опуская руки. — Никто меня не уволил. И никто не собирается. Николай Антонович прекрасно понимает, что это просто выдумки гормонального подростка и не более.
— Но все в школе… Они… они… — говорю сбивчиво, чувствуя, как увлажняются глаза. Ещё чуть-чуть, и я не смогу сдержать слёзы.
— Мышонок, — выдыхает Кирилл Павлович так нежно и тихо, что по коже бегут мурашки, — я никуда, слышишь? Никуда не исчезну. — Едва себя сдерживаю, чтобы не подойти к нему ещё ближе.
Замираю, глядя на него неотрывно. Внутри меня бушует ураган из чувств и страхов. До безумия хочется почувствовать его тепло, уберечь его от гадостей Маши, сделать хоть что-то, чтобы помочь ему, и я понимаю — мне больно, но это неважно. Я не могу отказаться от него.
Не могу и не хочу.
Чувства во мне намного сильнее всего прочего. Как бы я ни давила и ни топтала их, они продолжали пускать корни и теперь выросли в крепкое, прочное дерево внутри меня. Ему холодно и одиноко, оно не способно зацвести, но оно так тянется к свету и хочет жить…
— Ксюша, ты… — он делает незаметные полшага ко мне, и я тоже подаюсь чуть вперёд, приоткрыв губы. Сейчас или никогда — я скажу ему всё, и будь что будет.
— Кирилл? — Но прежде чем с его губ срывается хоть что-то, что дало бы мне намёк на то, что он собирался сказать, в зал входит Маргарита Степановна.
От одного её взгляда по позвоночнику пробегает холод, и, сглотнув, я прижимаю сумку сильнее к груди.
Быстро и тихо попрощавшись с учителем, тут же убегаю прочь, не желая слушать ни их разговоры, ни воркование голубков. Даже если директор им запретил, не думаю, что Марго действительно сдерживается.
Поднявшись по лестнице наполовину, я прижимаюсь спиной к стене и закрываю глаза, жадно глотая воздух.
Ну и что теперь будет?
Впервые меня не волнует прогулянный урок физики. Все мысли только о том, как теперь быть в отношении Кирилла Павловича? Изменилось ли что-то между нами после той сцены в раздевалке? Или это ничего не меняет?
Ни его нежный взгляд, ни ласковый голос, ни моё легко считываемое отношение к нему и то, что теперь я не держу зла — всё это неважно.
— Так и думал, что найду тебя здесь. — Вздрагиваю от голоса Артёма и от неожиданности неловко делаю шаг вниз, теряя равновесие.
Успеваю только зажмуриться в ожидании падения и боли в теле, которым вот-вот посчитаю ступеньки, но вместо этого чувствую только тепло и щекочущее дыхание на макушке, а ещё сильные руки, что крепко, но бережно обнимают меня.
Инстинктивно вцепляюсь в них и поднимаю глаза.
Артём смотрит на меня с лёгкой тревогой, но в его глазах, точно бескрайнее глубокое море, плещутся тихая радость и едва уловимая надежда.
К лицу приливает жар, и я краснею до кончиков ушей. Собираюсь заставить себя выдавить слова благодарности и как можно скорее вернуть дистанцию между нами, но не успеваю произнести и звука.
— Дети! Это ещё что такое? — голос Марго звучит хоть и негромко, но отчётливо.
Упираюсь в грудь Орепову, желая оттолкнуть и высвободиться, но вместо этого он только крепче обнимает меня, перемещая вторую руку мне на затылок, заставляя уткнуться в его грудь.
— Берём пример с лучших, — усмехается Артём и делает шаг в сторону, увлекая меня за собой к стене.
Маргарита Степановна ничего не отвечает, только хмыкает. Лишь чувствую, как она проходит мимо, и лёгкое колебание воздуха доносит до меня запах её тяжёлых, сладких духов.
— Кирилл Павлович? — зовёт она, уже поднявшись, и сердце моё ухает вниз.
Грудь Орепова вздымается мерно, но я слышу, как чаще стало биться его сердце.
С силой поворачиваю голову в сторону под широкой ладонью Артёма и вижу учителя, стоящего на несколько ступенек ниже нас. Он пристально смотрит в глаза Артёму, а губы сжаты в плотную полоску.
Даже кажется, что руки, засунутые в карманы, сжимаются в кулаки — слишком сильно вздымаются вены.
— Вы что-то хотели? — Орепов звучит приторно вежливо, не докопаешься, но почему-то у меня стойкое чувство, что он издевается над Кириллом Павловичем. Точно знает, что того заденут его действия.
Кирилл Павлович тяжело сглатывает и наконец опускает взгляд на меня. Смотрит несколько мучительно долгих мгновений и наконец-то проходит мимо, следуя за Маргаритой Степановной.
А мы так и остаёмся стоять неподвижно на лестнице в ожидании, когда их шаги стихнут где-то далеко в коридоре.
Наконец Артём меня отпускает, и я быстро отскакиваю от него, поднимаясь на несколько ступенек, и вцепляюсь в перила, повернувшись к парню.
— И что это было? — спрашиваю, тяжело дыша.
— Не стоит благодарностей, — вздыхает Орепов и усмехается, — за спасение от падения тоже не нужно.
Стою молча и глупо моргаю, пытаясь понять, о чём он говорит.
— Я слышал, как девчонки шептались — подслушали Леночку, как она кому-то по телефону передавала свежие сплетни о Машке и Палыче. Сложил это с тем, что тебя нет на контрольной, и понял — ты можешь наворотить дел.
— Каких дел? Орепов, ты с ума сошёл? — Из лёгких будто выбивают весь воздух, и я почти обречённо пытаюсь сделать вид, что Орепов ничего не знает и несёт какую-то ахинею.
Он вздыхает, ероша свои короткие и жёсткие волосы.
— Ксюш, давай не будем играть в эти дурацкие игры. Ты знаешь, как я отношусь к тебе. Я знаю, не дурак, как ты относишься к учителю. И знаю, что у тебя это серьёзно. У меня тоже. Поэтому я буду идиотом в глазах кого угодно, но не дам попасть тебе в беду. А ты методично её ищешь. Сейчас самое худшее время, чтобы показывать свои чувства к Палычу. Он и так в жопе.
Артём всё говорит, и от каждого слова внутри что-то сжимается всё сильнее. Становится дурно.
— Хватит, — выдыхаю, разворачиваясь к нему спиной.
Строит из себя крутого, а сам даже не подумал, что его тут могут услышать, и что же тогда будет со мной и учителем?
— Ксюш…
— Больше не хватай меня так. Никогда. Слышишь? — по телу бегут мурашки от мысли, что ещё несколько мгновений назад я смущалась, слушая его сердце. Это не тот человек, которому я могу позволить нечто подобное. И точно не тот человек, из-за которого я могу смущаться.
Оборачиваюсь к Орепову и пристально смотрю на него, ожидая ответа.
— Извини, не подумал. — Вижу, как несколько секунд он колеблется, и я готова услышать что-то вроде «надо было дать упасть?», но, к его чести, он не стал бросаться колкостями.
— Голубки ссорятся? — не успеваю я отвести взгляд от Орепова, а он, кажется, и не собирается переставать прожигать во мне дыру, как сверху раздаётся очередной голос, который я не хочу слышать.
— Чего тебе? — Артём так и не оборачивается к Маше, продолжая смотреть на меня, а я, напротив, не отрываю от неё глаз с тихой клекочущей злобой, что снова поднимается из недр моего сознания.
— Догадайся, — морщится она, спускаясь и протискиваясь между нами.
— Он ушёл вместе с Марго. Ты опоздала, — продолжает отвечать ей Артём, а я всё так же молчу, ужасно желая поставить ей подножку.
Маша резко оборачивается к Артёму, хмурясь. Будто бы не верит ему, но в итоге, похоже, решает, что у него нет причин обманывать её.
— Ты уже принесла ему достаточно проблем, зачем опять пришла? — не выдерживаю, вцепляюсь в перила одной рукой, крепко их сжимая до лёгкой боли в пальцах.
— А я ли его настоящая проблема, а, Ксюш? — Маша мягко улыбается, рассматривая нас с Артёмом по очереди. — Ты, смотрю, выбрала более правильную тактику — ревность?
— Агаева, тебя заносит на поворотах. Нет, не заносит — ты уже вылетела с трассы и не замечаешь этого. Перебор. — Артём наконец лениво отводит от меня взгляд и смотрит на Машу, которая просто пожимает невинно плечами.
— А, Ксюш, забыла. Мне тётя Оля звонила — до тебя никак не дозвониться, говорит. Ба в больнице. Просила тебя прийти как можно скорее, — наконец выдаёт Маша то, зачем на самом деле пришла. Это становится понятно моментально, и вся эта ломаная комедия была лишь глупой игрой во что-то, будто бы взрослое, но выглядящее совершенно нелепо.
Но меня это уже не волнует.
— Ба… — выдыхаю я, чувствуя, как Артём осторожно касается моего плеча, но сейчас и это уже меня не волнует.
Я стою как вкопанная ещё несколько долгих мучительных секунд перед тем, как сорваться с места, почти падая.
Влетаю в широкий коридор и мчусь к выходу со всех ног, даже не вспоминая, что надо бы взять куртку, переобуть сменку и вообще — подумать, как я попаду в больницу.
Но прежде чем успеваю кубарем спуститься по главной лестнице к выходу, меня ловят сильные руки и прижимают к пышущему жаром телу. Я только обхватываю его руку и прижимаюсь головой к предплечью, точно без этой поддержки потеряю почву под ногами.
— Я отвезу тебя, — слышу голос Кирилла Павловича над ухом, пока он крепко, но безмерно нежно обнимает меня, и эта нежность пробивается сквозь панику и бешеный бой пульса в ушах. — Твоя мама звонила, просила помочь.
Часто и тяжело дышу, глядя в панорамное окно внизу. Слова Маши всё крутятся в голове, и потому я только киваю на слова учителя.
— Иди за вещами, я жду тебя на парковке, — снова его тихий голос над ухом, щекочущий своим дыханием. Я снова просто киваю и понимаю, что вот сейчас он уберёт руки, и я рухну, но, вопреки ожиданиям, я стою на своих двоих.
Ноги кажутся ватными, но я делаю шаг. Затем ещё один и ещё. Снова начиная двигаться быстрее. Но путь до гардеробной как в тумане. Как и путь до машины Кирилла Павловича. Как и вся дорога до больницы.
Впервые в его присутствии мне совершенно ничего не важно. Я не чувствую совершенно ничего. В моей голове лишь одна мысль: «Хоть бы успеть».
Раз мама позволила себе напрячь стольких людей — значит, дело совсем плохо. И речь идёт о прощании, не меньше.
Как только мы останавливаемся, я тут же вылетаю из машины, не обращая внимания, что сумка остаётся внутри, соскользнув с коленей, а я и не заметила.
Не обращаю внимания и на то, что Кирилл Павлович что-то говорит по пути. Я почти не слышу его, сжимая руки до болезненных ощущений от ногтей.
— Я буду ждать тебя здесь! — выкрикивает мне вслед учитель, но и эти слова тонут где-то позади меня, не долетая до сознания.
На стойке регистратуры сидит знакомая мне тётя Валя.
— Третий этаж, седьмая палата, — без лишних приветствий говорит она сочувственно.
Сразу бросаюсь к лифту, остервенело нажимая на кнопку вызова, но он, как назло, занят. Табло показывает пятый этаж, а, судя по звуку, лифт ещё только в пути наверх.
Бросаю это дело и кидаюсь к боковой лестнице и, наверное, впервые мчусь так, что сто процентов сдала бы норматив.
На третьем этаже я показываюсь вся растрёпанная, раскрасневшаяся, тяжело дышащая, сильно уставшая. Но это не останавливает. Мчу мимо сестринского поста, почти не замечая идущих навстречу сестричек.
Они что-то негодующе на повышенных тонах говорят мне в спину, но я игнорирую.
Наконец нахожу седьмую палату и не сразу замечаю, пока меня не ловят за плечи, что рядом стоит Лёша.
Обхватываю его руки своими и молча, без слов, понимаю, что всё плохо.
Лёша на две секунды сжимает мои плечи до лёгкой боли, а потом отпускает, кивая.
Дверь палаты открываю с усилием и, оказавшись внутри тесного одноместного помещения, замираю.
— Ба!.. — на глаза наворачиваются слёзы от вида дорогого человека, опутанного трубками и проводами, измеряющими давление, сердцебиение, сатурацию и прочие показатели, похоже, зря. Противный звук режет слух.
— Ба!.. — зову снова дрожащим голосом, чувствуя, как закладывает нос, как по щекам бегут слёзы. — Ба, пожалуйста, Ба…
Но мои слова уже никто не слышит.
Я подхожу ближе и тяжело опускаюсь на табуретку рядом. Беру ещё тёплую, исхудалую руку в свои и крепко сжимаю.
— Ба… — повторяю снова и снова, но всё бесполезно.
В комнату заходит Лёша и замирает. Секунда, и он выбегает в коридор, из которого слышится его громкий голос, но я не могу разобрать слов.
— Ксюш, отойди, — говорит он, когда возвращается, а вслед за ним вбегает несколько человек.
Я знаю, что последует дальше, но прекрасно понимаю — это всё бессмысленно. Она ушла, не дождавшись меня, возможно, всего на какие-то минуты.
Лёша волоком вытаскивает меня в коридор, практически обхватив вокруг талии. А я, несмотря на прекрасное понимание всего произошедшего, как ребёнок бьюсь в его руках и всё рвусь обратно, пока в один момент просто не соскальзываю на пол, и Лёша вместе со мной.
Он тихо шепчет слова утешения, обнимает меня, прижимает к себе, и сквозь слёзы я слышу, как его собственный голос дрожит.
— Мама, — всхлипываю я, пытаясь выбраться из объятий Лёши, но тот не пускает.
— Всё будет хорошо, — спокойно говорит мама, и впервые я понимаю, как тяжело ей даются эти слова. И насколько тяжелее даётся сохранять голос спокойным. Хотя глаза её на мокром месте, и она, как и мы, хочет дать волю чувствам, но кто-то должен быть взрослым.
Мама исчезает в палате, и сразу за этим из палаты выходят врачи. Как только встречаюсь взглядом с одним из них, сразу понимаю, что ничего не вышло. А мама возвращается минут через пять — с заплаканными глазами, но уже вновь сдержанная и спокойная внешне.
Она впервые за долгое время обнимает нас. Опускается на пол и крепко, насколько хватает её рук, обхватывает своих детей, прижимая к себе.
- // -
Похороны прошли скромно и тихо. Несмотря на то, что мама обзвонила всех друзей и оставшихся родных Ба, которые были разбросаны по всей стране, на похороны пришло немного людей. Это наверняка разбило бы сердце Ба, если бы она могла видеть. Такой лучезарный, добрейшей души человек, а проводить её пришла какая-то жалкая горстка людей. Мама не возразила ни словом, когда следующие несколько дней, на самом деле неделю, я не посещала школу. Пялясь в окно или на стены, я не думала ни о чём, лишь пыталась унять ноющую боль в груди и свыкнуться с мыслью, что не стало ещё одного любимого человека. Никто и никогда не сможет быть готовым к смерти дорогих сердцу людей. Даже зная, что неминуемый конец неизбежен. Когда близкий болеет и все всё понимают. Это так же больно, когда кто-то уходит внезапно. И боль эта, я знаю, утихнет со временем, оставив после себя светлую грусть, и жизнь будет продолжаться как ни в чём не бывало. И это случится скорее, чем кажется. Но… но.- // -
Спустя неделю мама воспротивилась моему школьному бойкоту. — Да, это тяжело. Да, грустно. Но жизнь продолжается. И ты свою не должна губить из-за скорби. Она пройдёт, вот увидишь, а последствия твоих решений сейчас — останутся. — Мама стоит, уперев руки в бока у моей кровати, где я свила гнездо и из которого почти не выбиралась. — Завтра же в школу. — Мам, я… — Не мамкай. Жизнь продолжается, — повторила она и, не давая больше шанса возразить, вышла из комнаты. Наверное, в теории я могу её понять. Её поведение вовсе не означает, что ей не больно и она не скорбит. Но кто-то должен тянуть всё на своих плечах. И в нашей семье это она. И это объясняет множество её поступков и слов. Объясняет, но не оправдывает. Я заваливаюсь на кровать боком, подобрав под себя одеяло, пытаясь свернуться калачиком. Внутри всё ноет, голова болела, и всё, чего мне хочется, — провалиться в долгий и крепкий сон.- // -
Утро очередного понедельника наступает слишком быстро, и привычная дорога до школы оказывается слишком короткой. Всю неделю я не вспоминала ни о Маше, ни о Кирилле Павловиче, ни об Орепове. С чистой совестью игнорировала все эсэмэски и звонки, в лучшем случае отвечая кратко. Но, снова оказавшись в школе среди людей, понимаю, что продолжать игнорировать не получится. — Соболезную, — говорит Юля, крепко обнимая меня, когда я захожу в спортивный зал на первое занятие. Вместо ответа только качаю головой, как бы говоря, что не нужно этого всего. Легче не становится. И вроде я понимаю, что это формальности, приличия, которые я сама стану соблюдать в подобном случае, но отчего-то каждое такое слово больно царапает, словно люди лезут в душу в грязных ботинках. Вздрагиваю, выныривая из своих мыслей, когда на руку опускается тяжёлая ладонь. Оборачиваюсь и вижу Орепова. Он молчит, и я благодарна ему хотя бы за это. Но всё же отхожу в сторону, чтобы избавиться от его прикосновения к себе. К моему счастью, раздаётся свисток, и все лениво тянутся строиться в шеренгу, а я колеблюсь, не зная, могу ли отправиться в столовую, как в прошлый раз. Всё же чувство ответственности и правильности побеждает, и я иду к скамейке. Стараюсь не смотреть ни на кого и очень быстро погружаюсь в конспекты по литературе, решив, что неплохо было бы повторить всё ещё раз. Но текст не идёт. Я то и дело убегаю мыслями куда-то далеко, даже не понимая, о чём именно думаю. И так продолжалось бы ещё очень долго, если бы не Кирилл Павлович. — Ты в порядке? — его голос звучит мягко и очень тихо. И мне кажется, что он спрашивает совсем не как мой учитель. — Да, — отвечаю, не глядя на него. В порядке ли? Я и сама не знаю. Но ему говорить об этом не собираюсь. — Мы можем поговорить? — его голос становится ещё мягче, ещё тише. И чтобы я услышала его слова, он садится рядом со мной на скамейку. — Конечно, Кирилл Павлович, что-то не так? — Мои слова звучат отстранённо и блёкло. Устало. — Случилось, но это никак не связано со школой, — говорит он, то и дело поглядывая на разминающихся учеников. — В таком случае разве нам есть о чём говорить? — теперь я звучу с вызовом, и сама не знаю, откуда берутся эти раздражение и недовольство. — Да, есть, — настаивает он. Его рука вздрагивает, будто бы он хочет коснуться меня, но так и не решается. — Ты и сама знаешь, что есть. — Я думала, мы всё выяснили и больше нечего обсуждать. — Наконец поднимаю голову, глядя ему прямо в глаза, и… осекаюсь. Есть в его взгляде что-то такое, что заставляет меня умолкнуть, а всю злость и раздражение смывает, точно тёплой водой. — Сегодня после занятий, здесь, — коротко бросает он и встаёт со скамейки, возвращаясь к ученикам. Я смотрю ему вслед и не могу избавиться от мысли, что сегодня после уроков он окончательно всё разрушит, либо начнёт что-то, что изменит наши жизни навсегда.
