О том, как мы взрослели

Мой полёт не кончится — Пока я утром не вернусь, на ночь старше став Пока мама с папой не выяснят, кто из них прав Они меня не замечают за стеклом оконным Друг на друга лая, как пара собак бездомных Спорят на повышенных тонах, снова что-то делят И думают, что я мирно сплю в своей постели А я не здесь — я там, где облака и звёзды И не беда, что мне гулять нельзя так поздно

Лёша, 2005  Моё более-менее отчётливое детское воспоминание отсылает в первый класс. Причём я помню не только первое сентября, а весь тот день от начала и до конца. Даже чуть больше.  Мы с мамой только вернулись из Турции. Отец прилетел к нам из Эмиратов на последние три дня отпуска, и не умолкая рассказывал о Дубае. Он говорил о каком-то острове, который шейхи насыпали прямо в море. Меня очень удивлял этот рассказ, потому как я представлял это себе несколько сказочно: выпили море и засыпали песок в пустое место. Ещё папа подарил мне большого плюшевого верблюда, с которым я в обнимку проспал весь перелёт.  Вечером тридцать первого августа мы прилетели в Москву. Помню, как я с открытым ртом разглядывал Новый Арбат из окна такси. Панельные высотки, освещаемые неоновыми огнями, казались мне невероятно огромными, в некотором смысле пугающими. Напротив располагались магазины, пестрящие разными цветами, ворох рекламных баннеров, шныряющие троллейбусы и красивые, начищенные до блеска машины. Вспомнились пейзажи Нью-Йорка из «Один дома» и я вообразил, какая же тут красота зимой.  Доехав до Ярославля, я сразу же отправился спать, потому что задремал ещё в поезде. Было около полуночи, а завтра мне предстояло идти в первый класс.  Тогда моя небольшая комната была проходной. По сути она была гостиной, потому что спал я на раскладном сером диване из чего-то, напоминающего бархат. Напротив меня стоял старый дубовый сервант, и в темноте он выглядел немного устрашающе. Так что спал я всегда к стенке, лицом к ковру.  Спал я крайне беспокойно, всё время ворочался и иногда разговаривал. Разбудить меня мог любой шорох, а заставить встать — наверное, только пожар. Поэтому после пробуждения я валялся ещё как минимум час, пребывая в сонном похмелье, однако не засыпая обратно.  Сначала я услышал шаги. Дверь в родительскую спальню, располагавшуюся у моих ног, громко хлопнула, от чего я и проснулся, но продолжил лежать, упираясь лицом в причудливые чёрно-жёлтые узоры обивки. Возня, шорохи и шёпот переместились на кухню — ровно напротив комнаты мамы с папой. Два голоса стали чуть громче.  — В смысле «сегодня улетаю»? — мамин бубнёж смешался с кипящим чайником.  — Поль, я работаю, — я уже говорил, что отец не умеет разговаривать тихо.  Я взял вторую тяжёлую подушку и накинул сверху на голову, однако голоса не стихли полностью.  — Да не ори ты! Ребёнка разбудишь! Рыжик, — мама звала отца по детской кличке только тогда, когда он её раздражал, — мне осточертело тащить на себе всю семью.  — Интересное дело, а деньги кто привозит?  — Пожалуйста, иди к Галке завскладом. Зарплата та же.  — Я не хочу протирать штаны в офисе у какой-то тётки.  — Порой мне кажется, что ты ровесник Лёшки, — тяжело вздохнула мама.  Раздался аромат крепкого кофе, купленного в Анталье.  Отец молчал.  — Нет, а что тебе по заграницам шляться, когда есть работа здесь, под боком, за те же деньги? Или тебе неинтересно быть со мной и с сыном? Может, ты там и не работаешь вовсе? Что-то я не верю, что ты в Голландии месяц будешь тюльпаны продавать.  — Глупости не говори!  — Глупости? Тебе напомнить, как ты в девяносто седьмом поехал в Польшу за колготками, а потом я тебя застукала с этой шмарой?  — Ты сколько лет мне это припоминать будешь? Я уже десять раз тебе сказал, что ничего не было!  — Объясни мне, какая необходимость ехать чёрт-те куда и барыжить этими сраными цветами?  — У меня в дипломе чё написано? «Торговля» — русским по белому. Устраиваться по блату на должность офисного планктона. — это всё равно что сдаться.  — Ты невыносим!  — И ты, — у отца пропало раздражение из голоса.  Стало тихо, послышались странные шорохи. Их нарушил мамин возмущённый возглас: — Серёж, ну куда ты лезешь! Романтики захотелось?  — Ну не злись, Поль. Хочешь, тебе привезу что-нибудь из Амстердама? Что оттуда привозят…  — Травку? — посмеялась мама. — А я давно мечтаю о сумочке «Луи Виттон»…  — Ну всё, договорились, — после этих слов папа поцеловал маму.  — Ой, время-то сколько! — крикнула мама. — Лёша! Подъём!   На первое сентября я нарядился в голубую рубашку из очень приятной плотной ткани. Поглажена она была только на воротнике, ибо поверх неё всё равно был свитер с горлом. Штаны из противной скрипящей синтетики сваливались с меня, и не помогал даже папин старый ремень. Рюкзак мы купили в последний день в Турции, с ним я хожу и до сих пор: тканевый мешковатый портфель голубого цвета с мелким узором из планет, ракет и звёзд.  — Ну жених! — воскликнул отец, выставляя фотоаппарат. — Дай щёлкну!  Я покрутился, держа в руках букет оранжевых тюльпанов. Очень смешно выглядел в тот момент, потому что рюкзак был довольно большим и свисал почти до колен.  Моя первая школа была в старом, ещё дореволюционном здании. Народу здесь было почти как на дне города: дети, родители, бабушки, дедушки. Почти всех уже распределили по классам, а мы в родителями пришли позднее всех.  — Здрасьте, Оксана Петровна! — хоть это была и радостная встреча, моя мама кинула эту реплику довольно уставшим голосом.  — Полинка! — низенькая и полная учительница с цветастой табличкой «1А» в руках повернулась к ней. — Слушай, как сынок на тебя похож! — ей не нужно было наклоняться, чтобы поговорить со мной. — Как тебя зовут?  — Лёша.  — Лёш, пойдёшь ко мне учиться?  Я знал, что это вопрос без ответа и выбор без выбора, и, смеясь, ответил:  — Пойду.  — Ой, — мечтательно вздохнула классная руководительница, — как же приятно, когда учишь целые поколения.  Мама покраснела и улыбнулась.  — Ну чё, Лёшка, — папа потрепал мою лохматую белобрысую голову, — с днём взрослой жизни!  — Уже? — грустно и комично спросил я.  — Уже, уже! — посмеялся отец и принялся кошмарить учительницу. — Значит, вы и мою Полю учили?  Оксана Петровна поправила круглые очки с толстыми стёклами и гордо ответила:  — Раньше я вела русский и литературу, сейчас взялась за начальные классы.  Мне был совершенно неинтересен этот разговор, но пойти было некуда: все дети уже зашли в школу. Я переминался с ноги на ногу, ожидая, пока взрослые договорят и меня уже куда-нибудь отведут. Вскоре от нетерпения я начал вертеться из стороны в сторону, дабы найти способ унять наступившую скуку. 

*** 

Я часто так делал. Сначала действительно со скуки, потом это вошло в привычку, и в результате я не мог сосредоточиться ни на одной книге. Поход с родителями в кино нередко заканчивался тем, что они сами смотрели мультик, а я болтался по залу, пиная кресла, прыгая со ступенек или катаясь на перилах. Музеи для меня и вовсе были пыткой, я слушал экскурсовода от силы первые пять минут. Обычно, я цеплялся за какое-то слово, сказанное им. Оно могло быть как необычным, так и самым заурядным.  В одном из музеев, не помню в каком, экскурсовод в начале экскурсии показывал картину, не помню какую. Но я услышал словосочетание «ковёр-самолёт». Начал думать о том, как работает эта конструкция и при помощи чего обычная тряпка начинает летать. Наверное, было бы здорово уметь летать или хотя бы двигаться быстрее всех на этой планете, хотя, наверное, это и значит способность к полёту.  Оторвавшись от группы, я принялся бродить по музею, раздумывать о своей странной идее и параллельно разглядывать экспонаты. Надо сказать, до жути скучные: антиквариат да древняя одежда. Но в них было очень много деталей, способных меня увлечь. Справа от меня стоял золотой кубок, больше походящий на предмет из комикса или мультфильма, чем на реальный атрибут быта. Досадно, что такая интересная вещица была покрыта стеклянным куполом, однако рассмотреть её — тоже какое-никакое развлечение. Ободок кубка напоминал тоненькую, идеально ровную золотую цепочку. Резные вензеля тянулись по периметру изделия, иногда прерываясь на большие янтарные вырезки.  Кажется, я отвлёкся. Самому себе в тот момент сказал, недоумевая: «Мы же думали совершенно о другом… О чём?» Не помню.  Но летать, всё же, было бы прикольно. 

***

Я успел несколько раз обежать деревянную двухэтажную школу, воображая себя каким-нибудь супергероем. Одновременно думал: «Не бывает же супергероев без какой-то магической штуки», так что мне нужно было срочно придумать, чем бы я мог обладать. У меня могла бы быть мантия, как у Бэтмена, однако я счёл это не очень удобным: она бы непременно болталась под ногами, мешая быстрым движениям.  Наверное, самым крутым предметом было бы что-то обыкновенное, что в моих руках обрело бы эту сверхсилу. Например… Тут я начал оглядывать близлежащую набережную, увидел взрослого (как мне казалось) парня на скейтборде и пришёл в полный восторг. Казалось бы, какая-то жалкая дощечка, но выдерживает целого человека и мчится быстрее всякого велосипеда и самоката. Парень не просто на ней ехал, он скользил по улице, словно фигурист, петляя между прохожими и подпрыгивая вместе со скейтом.  И я придумал: у меня должна быть такая же доска, только ещё круче. Я бы хотел иметь такой летающий скейтборд, чтобы парить над городом быстрее всех птиц и самолётов. А когда через восемь лет вышел «Кик Бутовски», я стал ещё больше мечтать о такой штуке. Воспроизводя все эти фантазии, я носился по заднему двору, сопровождаемый странными прыжками.  — Эй, пацан! — из окна школы на первом этаже показался мой ровесник. Черноволосый, с такими же глазами, густыми бровями и достаточно массивным, для ребёнка, носом.  — А? — я подбежал к нему, чуть смущённый тем, что он, наверное, видел мой странный перформанс.  — Ты в каком классе?  — Первый «А».  — А что ж ты не тут?  — Не знаю, — пожал плечами я, переминая траву под окном, — учительница с моими родителями болтает где-то.  — А залезай! — воскликнул мальчишка.  К окну подбежали другие детские физиономии и стали подбивать меня залезть в окно.  Это было не сложно, руками я спокойно дотягивался до подоконника, так что ловко ввалился в кабинет и тут же встретился взглядом с шокированной Оксаной Петровной.  — Упс, — усмехнулся чернявый, — чтоб ты знал, она была за дверью.  — Лёша! — воскликнула классная — Мы тебя всей школой ищем! Я же тебе сказала идти в класс.  Хоть убейте, я помню весь этот день подробно, но так и не могу вспомнить: сказали мне это или нет. Отец, шутя про мою невнимательность, припоминает мне эту ситуацию по сей день и не стесняется рассказывать её всем, кому не попадя: «Всем говорят — иди в класс. А наш в окно полез!».  Никакие мои комментарии не позволяли «обелить» себя в этой истории.  — Так он пришёл, — снова посмеялся тот мальчик, развалившись на высоком стуле и вытянув ноги. Он показался мне очень язвительным, не столько по высказываниям, сколько по интонации голоса и расслабленным движениям.  Я молча сел на стул рядом с ним. Оксана Петровна продолжила задавать вопросы:  — А ты ничего не забыл?  Возможно она имела в виду портфель, который я забыл дома, но тогда мне почему-то вздумалось, что учительница говорит про букет.  — Ой, извините! — пискнул я и прыгнул обратно в окно.  Класс залился смехом, взволнованная Оксана Петровна заверещала:  — Стой! Вернись сейчас же!  Я взял с лужайки девять оранжевых тюльпанов, обёрнутых целлофаном и собрался лезть обратно в класс. Сначала кинул на пол букет, потому что мне требовались свободные руки, а потом и сам забрался внутрь. Шёл гордо, с пятнами травы на коленках новых брюк, держа в руках потрёпанные грязные цветы.  — С первым сентября вас!  Учительница с широко распахнутыми бледными глазами, медленно забрала тюльпаны, пока хохотали новоиспечённые одноклассники.  — Не в мать, — еле слышно сказала Оксана Петровна, возвращаясь к учительскому столу, по-старому находящемуся в центральном ряду.  Я прошёл на единственное свободное место на последней парте, рядом с тем мальчиком, что заметил меня из окна.  — Эмиль, — представился он, вытягивая большую ладонь.  Я затормозил, не понимая, что мне нужно сделать в этот момент.  — Лёша, — отвечаю я и вижу, как вторая рука моего соседа по парте берёт мою ладонь и протягивает к своей.  — Пожать надо, Лёша. Чтоб ты знал.  Крепкая ладонь сжала мои детские пальцы и вернулась на парту к зелёной тонкой тетрадке.  Ходят слухи, что в этот момент вы становитесь друзьями на всю жизнь. Опровергать эти слухи не буду. 

*** 

— Синдром дефицита внимания и гиперактивности, — сказал иссушеный старичок в белом халате, — семь лет, товарищи родители, даже поздновато. Обычно с таким приходят в четыре или пять…  Мне надоело слушать его ещё полчаса назад. Отец, как мне показалось, тоже сидел и отсчитывал минуты до конца этой нудятины.  Я сидел в детском стульчике в углу и раскрашивал раскраску, не особо вникая в происходящее. Эскизы, очерченные в альбоме, казались мне дико скучными, поэтому на свободном месте я рисовал мальчика на летающей доске. Рисовал плохо: это никогда не было моей сильной стороной.  — Лёш, ты слушаешь? — раздражённо сказала мать.  — Очень важно не назидать на ребёнка, вы не заставите его сосредоточиться. Вы можете усидеть на одном месте, а он — нет, и вам нужно это понять.  Я отвлёкся от рисования и стал складывать бумажный самолётик из валяющейся на полу листовки.  — И что же делать? — мама заволновалась. — Он же так не сможет учиться!  — Успокойтесь, — доктор ловко поймал мой «джет» собственного производства и запустил обратно, — я выпишу вам направление в развивающий центр.  — Послушайте, но это же время… Как быть, если в повседневной жизни он забывает всё через пять минут. Он совершенно невнимателен, не может читать книги, ходить в театр и кино!  Доктор поправил колпак на голове и вздохнул:  — Терпение, как всегда. Походы в центр обязательно дадут результаты. Обычно пик расстройства происходит в детские годы, поэтому с возрастом он не будет чем-то отличаться от сверстников. Переживать не о чем.  Видимо, родители услышали только последнюю фразу. На моей памяти мы сходили в этот центр пару раз и забили. 

*** 

— Тебе совсем наплевать? — прошипела мать, пока отец собирался на ночной рейс.   Они думали, что я сплю. А я лежал на животе, повернувшись к двустворчатой двери со стеклянными вставками, ведущей в прихожую. Там горел жёлтый свет, являясь единственным источником света.  — Поль, я тебя прошу, прекрати драматизировать. Мне вот в детстве тоже говорили: «сердечная недостаточность». Нормальным же вырос — здоров как бык. Этим врачам лишь бы денег содрать.  — Какие деньги, ты дурак совсем? Ты не видишь, он дебилом вырастет!  Я испугался и заволновался. В кабинете психиатра мне было по боку, а сейчас я стал задумываться о том, что со мной что-то не так. Мамины слова меня очень обидели и крутились у меня в голове всю ночь и весь следующий день.  — Совсем с ума сошла? О нашем сыне вообще-то говоришь! Да, невнимательный чутка, подумаешь, все дети такие. Или тебе вундеркинд нужен?  — Мне нужно, чтобы я не одна тащила на себе всю семью! — заорала мать, уже совершенно не стесняясь, не боясь меня разбудить.  Я заплакал, испугавшись такого громкого скандала. Мама никогда, даже в самой сложной ситуации не повышала голос настолько сильно.  — Как мне это надоело! Один и тот же разговор каждый Божий день. Отстань ты от меня, я не собираюсь менять работу, ясно? Не устраивает — найди себе дурака, который будет работать под началом тётки и твоим каблуком, а я не такой!  Я услышал звук хлопка, в ужасе не понимая, к чему он был. Слёзы тихо капали в толстое одеяло, обёрнутое старой бело-голубой простынёй с катышками. Они бежали из моих глаз на щёки, впитываясь в эти два предмета, укрывавших не одно поколение. Тут я понял, что тоже могу убежать от этого всего, ведь у меня есть самое сильное оружие, которым может обладать ребёнок, — воображение.  Открытое окно бабьим летом не сильно помогало справиться с духотой в комнате. В деревянную раму толкалась шелестящая от ветра берёза с оранжевой кроной. Скинув с себя одеяло, я представлял, как встаю на подоконник, отталкиваюсь маленькими детскими ногами и лечу на этой самой волшебной доске. Далеко, куда-то, где нет криков, матерных слов, звука бьющейся посуды, пощёчин и слёз.  В небе хорошо, спокойно и надёжно, в мягких облаках ещё теплее, чем в одеяле. Сверху — звёзды, снизу — засыпающий город. Маленькие улицы, двухэтажные деревянные домики на несколько квартир, горящие фонари, редкие машины и люди. Всю эту жизнь укрывает Волга, разбивающая город на две части. На противоположном берегу леса дачи, пахнущие последними шашлыками.  Я, по сравнению с точками домов, кажусь огромным. В то же время, с земли я, наверное, совсем маленький, как птичка.  Ловко управляясь с доской, могу подняться ещё выше, в совершенно другую реальность. Туда, где космос, Луна, Солнце и планеты.  Можно было бы присесть на астероид, чуть отдохнуть от движения, от которого я никогда не уставал, и помчаться с огромной скоростью в неизвестном направлении, сжимая в руках верную подругу — волшебную сверхскоростную доску.  Звёзды вблизи, должно быть, намного ярче, чем издалека или на фотографиях. Они сверкают, завлекая и завораживая. Ультрамариновое небо заставляет вертеть головой из стороны в сторону, так, что начинает немного укачивать.  Астероид, словно автобус или упряжка лошадей, что я бы счёл более поэтичным, приносит меня на небо над Ярославлем. Домой. Залезая обратно на свою доску, я глажу космическое тело, словно коня по гриве. Тот кивает мне и уносится обратно, пока совсем не пропадает из моего поля зрения, растворяясь в ярко-синем небе.  На кислотно-зелёном летающем скейтборде я кружу над родными улицами, площадями и переулками, возвращаясь на улицу Суркова. Уже начинается цветочно-розовый рассвет, потихоньку выходят первые работяги, на балконах показываются курильщики, в окнах зажигается свет, пахнет кофе, яичницами и овсянкой.  Коснувшись своего подоконника, просыпаюсь. На настенных часах маленькая стрелка достигла семи. В квартире тишина, слышен только гуляющий утренний сквозняк и вопли соседского кота. Пора вставать, завтракать и собираться в школу. Выскочив на кухню в пижаме, надетой наизнанку, вижу тарелку оладий, пакет персикового сока и записку, на которой лежат ключи:  «Позавтракай, закрой дверь и иди в школу.  Целую, мама».  И с чего я думал, что у них всё хорошо? Лёша, 2012  — Хватит спать, уже обед скоро! — Бета Аркадьевна стояла в проёме моей спальни, поставив руки в боки и держа в левом кулаке кухонное полотенце. Кривой фиолетовый тюрбан сегодня дополнялся толстыми, маленькими и круглыми золотыми серёжками.  — Встаю-встаю, — пробубнил я.  — Мамаша твоя приехала, — бросила бабушка и ушла вниз.  Я вскочил, будто облитый холодной водой.  — Деньги! — выпалил я и бросился искать рюкзак.  Потрёпанный портфель с хлипкой лямкой, уже довольно маленький для меня, валялся под столом. Я не сразу его заметил за системным блоком и уже начал нервничать.  Потом, открыв его, я начал шарить в поисках конверта. Один раз, второй, третий, но попадался только бесполезный хлам. Снова нервничаю. Я стал вываливать содержимое на пол и рассматривать уже его, но к моему ужасу, ничего там не было.  Я уже забыл, сколько там было денег, но мне определённо прилетит, если выяснится, что я их посеял. Поэтому, до усрачки напуганный, я ринулся проверять все существующие шкафы, возможные и невозможные места, где этот конверт мог заваляться. Затем несколько раз прокручивал в голове тот день, но всё заканчивалось так: «пришёл, проверил конверт, закрыл рюкзак, поставил за тумбочку».  Я уже чуть ли не ревел. Вокруг меня комната, поражённая ураганом беспорядка и моей рассеяности. На люстре висела майка, стол был перевёрнут, в переносном смысле, кровать разворошена.  — Потерял? — спокойный голос матери заставил меня обернутся. Она стояла в верхе от купальника и шортах. Любила загорать. Наверное, если бы её кожа оставалась бледной, она была бы и вовсе похожа на живой труп. Бледность очень шла Алисе, но она сама по себе человек жизнерадостный. А я снова отвлёкся.  — Проебал, — растерянно промямлил я.  Мы молча пошли обедать. Напряжение нарастало, я наблюдал за тем, как постное лицо матери превращается в разъярённое. Лицо краснело, тонкие брови превращались в галочку, карие глаза скользили сверху вниз так же, как её речь в разговоре.  Ожидание скандала гораздо хуже, чем сам скандал.  — Как можно было потерять деньги? — лёгкая железная ложка оглушительно рухнула в тарелку борща. — Ты хоть понимаешь, сколько там было!  Я молчал. Крик матери всегда будто бы зашивал мне рот, а если я пытался что-то сказать, то начинал плакать от безысходности.  — Чё ты орёшь на ребёнка? — Бета Аркадьевна, развалилась в кресле, заполняя комнату дымом.  — Вы вообще молчите, — забавно. Мама общалась со свекровью на «вы», при этом совершенно не выбирая выражения.  — Ты рот мне не затыкай. Сама виновата, нечего ребёнку такие деньги давать.  — Лёш, — причитала она, не слушая бабушку, — ну ты же знаешь какой ты! Почему нельзя было проследить за этим чёртовым конвертом?  — А ничего, что меня убить могли? — внезапно во мне появилась уверенность, я поднялся из-за стола и грозно посмотрел на мать сверху.  — Ты куда ребёнка отправила? — взъелась бабушка.  — Я проверял этот конверт сто раз: когда я пришёл домой, он был со мной! — оправдывался я, хотя голос уже чуть сотрясался.  — Значит, иди и ищи! Если всё так, как ты говоришь, никуда он деться не мог!  — И найду! — сказал я чуть менее уверенно, сразу же отвернулся, потому что начал плакать и побежал наверх.  Искать ничего не стал, это было бесполезно. Также было бесполезно нервничать, но я всё же это делал: деньги-то не маленькие, и я, скорее всего, их не найду.  Я хотел бы плюхнуться на кровать, зарыдать и забиться в истерике, потому что тревога заставляла меня задыхаться. Вместо подушки я врезался в книгу, попавшую туда в результате рысканья в комнате. К адскому волнению добавилась ещё и головная боль.  — Сука! — прорычал я и швырнул книгу в старый шкаф.  Теперь уже беспрепятственно обнял подушку и завыл.  — Пока не найдёшь, из дома не выйдешь, — рявкнула мама, открыв дверь и тут же её закрыв.  Знала бы она, что теперь я могу сбежать даже из закрытой машины.  Я и не ожидал какой-то другой реакции, потому что в ситуации был объективно виноват и истерика была вызвана исключительно волнением.  Мальчики не умеют долго плакать, так что через пять минут я успокоился, вытер красное лицо и сам себе сказал: «Так. Мама права, если деньги были дома, значит, они никуда деться не могли. Просто нужно посмотреть ещё раз, возьми себя в руки!» Я искал ещё, может быть, полчаса. Уже совершенно спокойно, просто потому что физически не хватало сил переживать. Это притом что я, считай, только проснулся.  — Ну что, нету? — бабушка высунула покрытую голову, а затем стройным сухим телом пролезла в комнату целиком.  Вместо ответа я обессилено вздохнул, оглядывая случившейся беспорядок.  Бета Аркадьевна вдруг обняла меня. Я даже растерялся, потому что с ней такого никогда не происходило. И я вдруг почувствовал, как такая простая вещь заставляет успокоится. Со стороны, наверное, выглядит глупо, но внутри объятий неожиданно тепло.  Бабушка, конечно, не всегда общалась со мной подзатыльниками, но тем не менее, излишнюю сентиментальность не воспроизводила. Обычно она поддерживала меня словами, находила нужный путь превратить проблему в шутку — этому наверняка у неё научился и мой отец. Бабушка Бета всегда была для меня примером оптимизма и жизнелюбия. Слово «любовь», кстати, ей очень подходило.  Она любила весь этот мир, всё и всех, что в нём находится. Людей, в которых она верила, свою семью, включая невестку, с которой они всю жизнь были как кошка с собакой, но ненавидеть того, кого любит твой сын, для неё не представлялось возможным. Кажется, всякого рода колкие высказывания были для неё способом не выпячивать эту доброту. Иначе сочли бы за сумасшедшую.  В тяжёлые моменты я вспоминал её, как она, сидя на кухне со своей сигаретой-зубочисткой, нетипичным для женщины голосом, с южным акцентом восклицала: — Запомни, Лёша, проблему нельзя решить только тогда, когда ты мёртв.  Я даже не буду говорить о всяких житейских ситуациях: поссорился с друзьями, получил двойку, упал с велика. Она не сюсюкалась со мной, не утешала, но всегда была готова помочь советом. Бета Аркадьевна умела объяснить, рассудить и приободрить, причём совершенно в любой ситуации, из-за чего я восхищался её безграничной мудростью. Я чувствовал, что всегда могу с ней что-то обсудить, а бабушка выслушает и, может быть, даже поймёт.  Неужели это было так сложно, мам? 

***

Через пару часов мама вернулась. Она уезжала «подумать». Так назывались моменты, когда она разворачивалась, закрывала дверь, садилась в машину и уезжала в неизвестном направлении.  — Нашёл?  — Нет, не нашёл, — грозно ответила бабушка вместо меня, — сама в следующий раз возить будешь!  — Это уже не вам решать, — выпалила мама и подошла ко мне.  Я сидел в гостиной, пытаясь отвлечься на сериал «Тайны следствия».  — Лёш, извини меня. Сам понимаешь, не сто рублей потеряли.  — Ничего, — вздохнул я, — если найду — позвоню.  — Хорошо, я поехала, — она сказала это чуть эмоциональнее, чем всегда, поцеловала меня в макушку и ушла.  Как только за ней закрылись ворота, снова начался дождь. Причём довольно внезапно, я и моргнуть не успел, как тяжёлые капли забарабанили по подоконнику и крыше, заглушая телевизор.  — Твою мать! — спохватилась бабушка. — Лёшка, иди бельё сними!  Я побежал на участок, моя белая футболка и плотные синие джинсы тут же стали мокрыми, будто облили из ведра. Хотя я пробыл там полсекунды, этого хватило, чтобы в доме мне пришлось переодеваться.  — Ну и ливень, что ж это за лето такое, — сказала бабушка, протягивая верёвку от окна до двери.  — И не говори, — сказал я, стоя в одних трусах у шкафа в поисках чистой одежды, — баб Бет, шорты мои не видела?  Я обернулся и увидел их у бабушки в руках.  — Видела я твои шорты, — посмеялась она и бросила в меня те самые бриджи, забракованные следователем Шиловым, — в карман залезь.  — Да ладно? — воскликнул я, вытаскивая мокрый белый конверт и хлопая себя им по лбу — Вот я дебил! 

*** 

Ближе к вечеру, когда закончился дождь, мы встретились с ребятами на том же месте: рядом с полем.  Я прихватил с собой кинжал, не потому что захотел, а потому что, надевая резиновые сапоги, чуть не порезал ногу. Некогда было выдумывать новую нычку, так что я засунул его в широкий карман ветровки.  Проехать по лужам на велосипеде было делом безнадёжным, так что я, шлёпая резиновыми сапогами по громадным лужам, поплёлся к полю. Уже и забыл, каково просто ходить. Бабушка запретила мне пользоваться способностью там, где меня могут заметить. Но когда дети слушают старших? Свернув за угол я разогнался и в одночасье оказался возле ларька.  — О, а вот и шумахер! — первой, кого я заметил, была Алиса.  Кажется, Герасимова накрасилась: обычно светлые ресницы были покрыты чёрной тушью, а бледноватые губы выделялись мелкими блёстками. Сама она уложила объёмные волосы и оделась в короткую джинсовую юбку с радужным топиком. Только те же босоножки, промокшие от луж, остались на ногах. В целом она выглядела необычно. Не скажу что красиво: красивой Алиса была всегда, но сегодня просто светилась, даже голос её стал чуть мягче и веселее.  — Сорян, ребят, — я нехотя отвёл от неё взгляд, — думал, успею, но бабушка на крыльце караулила, чтоб я никуда не рванул.  — Они в курсе? — удивилась Алиса.  — Влад, чего молчишь? — Софа пихнула брата в плечо, размахивая пышными каштановыми косичками.  — Мы даже больше чем в курсе.  — То есть вы стояли, ждали меня, и даже не обсудили это? — поинтересовался я. — Влад у нас теперь регенератор.  — Я воздух не подогреваю, — пояснил Тарасов, приподнимая густые брови и бегая из стороны в сторону карими глазами, — я заживляю раны.  — Ого! — восхитилась Алиса.  Я не мог оторваться от того, как потрясающе сверкают её губы на только что выглянувшем солнце. Они двигались в поставленной речи так же художественно, как и руки в огне.  — Соф, а ты так и не поняла, что у тебя за способность? — громко спросил я, пока наша компания брела к дальней лавочке.  — Необязательно так орать! Ты умеешь вообще тихо разговаривать? Вчера из-за тебя нас этот дед чуть не грохнул! — вмешалась Герасимова.  — Какой вчера, какой дед? — оживилась Софа.  — Ой, да была там история… — отмахнулась рыжая, размахивая запахом лака для волос.  — То есть вы гуляли без нас? — вздохнула Тарасова.  — Ой, Соф, не начинай, я тебя прошу, — тараторил я.  — Ну обалдеть! — промямлила синеглазая подруга.  — Так, — сказал я стоя возле лавочки, где расселись все остальные и вытащил кинжал, — смотрите чё.  — Нифига! — Софья забыла про свою обиду, рассматривая остриё. — Погоди, я же им тогда порезалась?  — Да, я его прибрал аккуратненько.  Влад молча рассматривал антиквариат, раритет (или что это там было?), но Алиса не разделяла всеобщего восторга: — Лёш, плохо дело.  — Не понял, — пробубнил я.  — Даже я не понял, — сказал Влад, забрав кинжал из рук сестры.  — Когда ты принёс его домой?  — Неделя, может…  Серые глаза с жёлто-зелёным отливом образовали диаметр в две пятирублёвые монеты.  — Твою, блядь, мать!