О том, как мы взрослели

Через неделю родители развелись. Отец пришёл в суд с чемоданом, держа в руках паспорт с посадочным «Аэрофлота» Мюнхен-Москва. Мама глянула на него совершенно сухо и в принципе весь судебный процесс она стояла в стороне, пока я мялся между ними двумя, как меж двух огней. — С кем хочет остаться ребёнок? — спросил сухой и маленький судья с тонкой и редкой, но длинной, будто фата, бородой. Его чёрные, словно два грубых уголька в тлеющем камине, глаза устремились на меня. Оглядев родителей на лице отца я увидел всё ту же ветренность и стало спокойно. Как будто сейчас не решается вся моя жизнь, как будто всё нормально. Мамино же лицо было полно ужаса. Пару вечеров назад я читал рассказ Набокова и почему-то представлял олицетворение ужаса именно таким: застывшие во времени и чувствах глаза, янтарная подрагивающая радужка, приподнятые, как лицезрящие самый страшный кошмар, тонкие брови цвета шоколада. Впервые я ощутил страх сцены, толпы и людей, который был свойствен начинающим актёрам. Вот только всё происходившее в ту минуту не являлось спектаклем или даже этюдом. На меня смотрел этот дядька в судебной мантии, ожидая ответа. И он не собирался верить, что «так и задумано». — Ты собираешься отвечать? — возможно, ему не терпелось пойти на обед или перекур. Я помотал головой и в эту же секунду ощутил на себе два резких взгляда. Один осуждающий, второй одобряющий. — В таком случае ты остаёшься с мамой, — он попытался изобразить дружелюбие, но выглядело это так неестественно и так «на отвали», — И поскольку супруги не заключали брачный договор, а… — он залез в бумаги, хотя произносил обе фамилии уже раз двести. — Савинич «Эс Я» желает оставить всё совместно нажитое имущество жене, — судья недоверчиво глянул на отца, — вы уверены? — Да, — не думая ни секунды ответил папа. Чёрные глаза снова сомнительно заметались: — В таком случае вы официально разведены, вам даётся решение суда о расторжении брака, в ЗАГСе получите свидетельство.

***

Мама великодушно разрешила мне провести вечер с отцом. Мы чуть отъехали от города и засели в кафе неподалёку от трассы. Оно было довольно простенькое, никто не заморачивался над интерьером и сервисом, поскольку конкуренции в радиусе километров пяти не было. Это была обыкновенная провинциальная забегаловка для путешествующих по золотому кольцу москвичей или местных, у которых годовщина, поминки или какой-то ещё серьёзный повод. В таких обычно зачем-то дублируется глянцевое меню с некрасивым курсивным текстом на английский язык, да ещё и с ошибками. Только я об этом подумал, как, перелистнув на другую страницу потрёпанной кожаной книжечки, увидел «sausage in father-in-law» и от души расхохотался. — Что там? — улыбаясь спросил отец. — Да так, — я снова сделал задумчивое лицо, поворачивая голову к панорамному окну, зажатому в совершенно неподходящих для этого стеклопакетах, которые смотрелись очень чуждо такому пейзажу, и наблюдая за тем как ветер теребит беспокойное озеро — ещё одно детище Волги. — Выбрал? Я кивнул. — Тогда заказывай и пойдём к воде. Я покурю.

***

Берег был достаточно крутым и высоким. Над ним возвышались две одинокие сосны, вросшие в смесь песка, травы и грязи. Пахло речкой и табаком где-то у меня за ухом. Я знал, что отец побаивался воды, хоть он никогда этого не говорил, я всё же не слепой. Даже близко к ней ему было неуютно. Он бегающими глазами окидывал озеро или вовсе смотрел в никуда, быстро пыхая сигаретой. — Ты останешься здесь? — спросил я. — Не, — сказал он голосом, приглушённым выходящим изо рта дымом, — я ж не планировал возвращаться до твоего дня рождения. Просто поражала его невозмутимость. Я совершенно не понимал, как мне себя вести и о чём говорить, голова была занята только вопросом о том, как быть дальше. — И куда поедешь? — равнодушно и даже обиженно спросил я. Но папа, кажется, вообще не обладал эмпатией и не замечал моего настроения. Либо делал вид, что не замечал. — В Германию. У меня там очень хорошее предложение… Отец долго что-то рассказывал о своей новой работе, но я не слушал его с таким же интересом, как раньше. Слова, которые в нашей семейной манере звучали громко, чётко и сладостно, будто заманивая и завлекая, пролетали точно не к моим ушам, а куда-то в пустоту, в никуда, туда, куда был направлен папин взгляд. — Ты немецкий знаешь? — вдруг вырвал меня вопрос Сергея Яковлевича из белого шума. — Нет, только английский. Карие глаза вдруг обратили на меня внимание, задумчиво забегали, запрыгали, как цирковые артисты, а потом он выпалил: — Плохо, учи. Есть неплохая работа для тебя. — Кем? — поинтересовался я. — Документы мне будешь переводить. Я, конечно, могу и сам, но время, вот это вот сидеть, разбирать… А тебе полезно. Чем больше языков выучишь в молодости, тем лучше. — Это ещё почему? — Знаешь, как голова хорошо работать начинает. И путешествовать сможешь без проблем, — он затушил окурок в песок и снова его глаза убежали куда-то вдаль за мной. — Ладно, — пробубнил я и замолчал, думая, о чём мне ещё поговорить с отцом, ведь мы не увидимся ещё почти три недели. Это не было долгим сроком, мы могли с ним не видеться и месяц, и два, но только сейчас я понял, как он всё это время сбегал от семьи. Я толком даже не знал, чем он занимается в Европе. И сама личность моего отца была для меня нераскрытой, как плохо написанная книга, в которой всё происходит без участия логики. Общая картина была такой: папа всё время шутит, привил мне хороший музыкальный вкус, исполнив тем самым один из своих долгов, однако у нас не было глубоких разговоров, казалось, что он закрыл свои чувства на замок, а всё, что осталось, — анекдоты и дорогие подарки для меня и мамы. Никакой обиды у меня не было. Я, быть может, понимал, что он меня любит, по крайней мере я не мог сказать, что отец был бесчувственным. Коробочка с воспоминаниями, непонятные, я бы даже сказал, глупые страхи, например, мотоциклы и вода. Как будто где-то далеко, наверное, там, куда он постоянно смотрел в эту нашу встречу, он был не вечно смеющимся авантюристом, а съёжившимся человечком, замкнутым в своих переживаниях, как тот самый персонаж Набокова. Но ни в коем случае не Беликов, «как бы чего не вышло» скорее характеризовало мою мать. — Да, Сань, — он поднял трубку в своём «Blackberry» без русской раскладки, — скоро вылетаю.

***

Приехали Влад и Софа. Тарасова сообщила мне об этом, написав в «ВКонтакте» в одно утро, когда я возобновил свои пробежки. Надо сказать, возвращаться к привычному образу жизни оказалось нелёгким делом. Тот период времени, когда разводились родители, я помню достаточно смазано ещё и потому, что физически чувствовал себя плохо после каждого пользования сверхспособностью. Бабушкин вердикт был такой же, как и у Шилова: «это последствия». Так что, я привык снова топать пешком, бегать по лестнице и прогуливаться по деревне. Так я и пошёл к дому своих друзей, уже и подзабыв, как выглядит мой посёлок. В моём районе было бесчисленное множество колоритных советских дач. Один дом, в котором жила тётя Лена из ларька, был ярко-бирюзовым и особенно приковывал к себе внимание этой неестественной, не природной яркостью. На крыльце с облупившейся белой краской всегда спал жирный рыжий кот, который, кажется, был моим ровесником и последние лет пять грелся на солнышке, вывалив лохматое пузо, и заходил домой только ближе к середине сентября, когда греться уже было не на чем. На голом участке одиноко прорастала картофельная грядка и стояла покосившаяся сарайка, в которой муж тёти Лены, царство ему небесное, мастерил фигурки из дерева. Буквально через два дома была ещё одна интересная дача. Бывший генеральский участок, а потому неприлично огромный. Он занимал те же шесть соток на улице, однако уходил на другую, прилегая к ещё трём, поэтому итоговая площадь получалась больше двадцати. И жила там семья художников с фамилией Пельмень. Жили здесь, сколько я себя помню, отстроили себе средних размеров для такой территории серый дом из вагонки, завели двух корги вместо детей, и было им хорошо. И, естественно, они давали уроки рисования, что не могло не радовать родителей, которые могли пару раз в неделю летом сдать детей. Пару раз я туда приходил и всегда больше самого рисования мне нравилась эта парочка. Ева — маленькая и худенькая, ростом чуть больше полутора метров, с оранжевыми, как морковь, дредами до поясницы, с множественными татуировками на руках, которые она никогда не прятала и ходила всегда в футболках и майках. Одна мне запомнилась — какая-то сюрреалистичная наколка с двумя раскосыми глазами, которая выглядела не то жутко, не то смешно. На руках у Евы всегда была нарощенные длинные ногти, с которыми она ещё и умудрялась заниматься скульптурой. Муж Евы, Лука, выше её, может быть, на голову, со светлыми, почти белыми волосами и прозрачными зелёными глазами, носил длинную кудрявую бороду до талии и периодически красил её в разные цвета. Несмотря на свою яркую внешность, он был человеком тихим и даже скованным. За него всё время говорила жена, у которой характер был такой же огненный, как дреды. За два занятия я понял, что творчество это не моё, но ещё долго вспоминал, как уютно и мило смотрятся Ева и Лука. Прогуливаясь по деревне, я осознал, как отдалился от привычного мне летнего образа жизни, так что предстоящая встреча с давними друзьями воодушевляла ещё больше. Пустой участок Тарасовых встретил меня открытой кованной калиткой. Влад заметил меня, стоя у окна кухни-гостиной и спокойно пошёл к двери. — Привет, — он сказал это довольно равнодушно, будто бы мы и не не виделись месяц. Софа снова сбежала вниз по лестнице: — Лёша, ты просто ахуеешь! По этой фразе я понял, что родителей дома нет, а в лагере у Софьи значительно пополнился словарный запас. Она была в белой майке без рукавов, мятой розовой рубашке в белую клетку, и в таких же мятых хлопковых шортах цвета советского школьного сарафана. Только рюши были на её грязных белых носках. И было ощущение, что Софа, в отличие от брата, ждала нашей встречи. Это была не просто тоска по другу. Я начал понимать, что кроме меня Софу никто и не понимал. И весь этот почти месяц она ждала, чтобы поделиться со мной доработанной версией книги. И то, что я прочитал, меня удивило. Удивило до такой степени, что я бы мог назвать эти исписанные страницы неплохой литературой, в которой просто нужно подчистить грамматические ошибки. Хоть я и не был знатоком, с классикой был ознакомлен при помощи аудиокниг: на книги у меня почти всегда не хватало концентрации. Мне нравилось погружаться в сюжет, параллельно чем-то занимая руки. Однако написанное Тарасовой я прочитал охотно, быстро и с интересом. — Софа, это прям круто! — сказал я, сделав два быстрых глотка чая из фарфорового сервиза. После этих двух глотков чашка и опустела. — Правда? — её глаза загорелись. Я уверенно кивнул и передал назад ей тетрадку. Влад сидел в кресле в углу и что-то увлечённо читал, будто бы нас тут и не было. — Влад, алё! Месяц не виделись! — окликнул я друга. Тарасов не сразу оторвался от потрёпанной, толстой, и, видимо, ещё советской, с позолоченной гравировкой, книги. Параллельно с этим он отвлекался на сообщения в телефоне. — Ого, это что за мобила? — спросил я. — «Nokia Lumia». Это ему родители подарили, на окончание года. Яркий синий телефон с толстыми бортами лёг на стол экраном вниз. Влад налил себе заварки, разбавил кипятком и сел, поставив подбородок на руки, согнутые в локтях, и посмотрел на нас двоих. Мы всё же ждали, что он хоть что-то скажет, и в конце концов Влад нарушил обет молчания, тем более, что Софа уже собиралась начать говорить за него. — Касательно способностей и всей этой истории: я уверен, что то, с чем столкнулись мы, — лишь верхушка айсберга. — А поменьше пафоса? — скептически поинтересовался я. — Земля, на которой стоит Петровское — смесь праха, пепла и ядерных отходов. И да, при поджигании и вдыхании это самый настоящий наркотик. Мы с Софой синхронно глотнули воздуха, как рыбы в аквариуме магазина, однако Влад продолжил строчить сделанные им выводы: — Дальше. Я больше чем уверен, что в Петровском живёт эта самая нежить. — В смысле? — я не выдержал и перебил. — Бабушка сказала, у них договор и они живут только в хижине. — Это так, но не совсем. В лесу я установил датчики движения, по которым включается камера. По приезде я отсмотрел записи и из десяти человек был только на одной. И то была Алиса, но после того, как она ушла, камера писала ещё почти час. Числа тридцатого это было. Я сразу вспомнил, что именно тридцатого июня на дискотеку заявились мертвецы. — То есть остальные записи пустые? — я стал ломать голову. — Ну, может быть, это какие-то животные? — Эти датчики среагируют разве что на медведя. Я бы его точно заметил. — Соф, ты что думаешь? Тарасова озадаченно пожала плечами, подлила себе чаю, затем пробормотала: — Значит, нам нужно выяснить, как вообще эту самую нежить распознать. — Да, — согласился я, — было бы неплохо. И вообще следует понять, может быть, они не все хотят навредить? Кстати, я вам не говорил, но знаю я одного дядьку из Москвы, он тоже владеет способностями. Я рассказал ребятам о Шилове: — В общем, было бы неплохо мне с ним связаться, правда я не знаю как. — А как это вы каждый раз встречаетесь? — недоверчиво спросил Влад. — У тебя телефон хоть его есть? — Нет… — замялся я. — Ну мы с ним одного круга, и плюс он во времени путешествует. Фиг его знает, меня это не особо уже удивляет. — Не знаю, — включилась Софа, — что-то и впрямь странная история. — Да вы чего? Я ещё и не такое видел, пока вас не было. Поняв, что с Алисой наши пути медленно, но верно расходятся, я всё же решил вывалить ребятам всё, что знаю, пока мы вышли прогуляться к трассе в сторону Жмуркино. Софа побежала вперёд, слушая нас краем уха. Она лазала по деревьям или думала о чём-то своём, что в целом было ей свойственно. — Софья! — занудел её брат. — Куда ты так высоко залезла? — Да не парься. Упаду — вылечишь! Влад отвёл меня в сторонку и, будто бы подружку, взял под локоть: — Не хотел говорить, но с ней происходит что-то странное. — Ты о чём? — Ты можешь не орать? — зашипел мой друг, реагируя на типично громкий тон моего голоса. — По-моему, это ты странно себя ведёшь. Почти не разговариваешь. — Ты прав. Я начал замечать, что медленно теряю способность к эмпатии, похоже на симптомы психопатии, хотя мои познания в психологии… — Ты по-человечески можешь объяснить? — перебил я. Тарасов вздохнул: — Я становлюсь как будто бы бесчувственным, — он принялся тараторить, переводя тему, — не об этом сейчас. Софу я иногда вообще не узнаю. Может целыми днями из комнаты не выходить, огрызаться, даже плакать… А сегодня ночью я в туалете нашёл лезвие в крови. Влад говорил это достаточно сухо. Будто бы вообще на самом деле не был обеспокоен. Мой друг ничего не утаивал и вываливал на меня всё это, учитывая, что я в таком случае скорее бы скрыл правду. — Что ты хочешь сказать? Что она… Ну… — Не знаю. В конце концов мало ли откуда оно могло взяться. Я думаю, ты и сам скоро заметишь, как она себя ведёт. — Ладно, — я знал, что Влад по пустякам не тревожится, — давай будем за ней приглядывать. — Согласен. — О чём шепчетесь? — Софа подошла к нам. — Да так, о херне всякой, — отмахнулся я, — пойдёмте до большого магазина дойдём, шаурмы возьмём? У меня двести рублей осталось, думаю хватит. — Мне что-то не хочется, — пробубнила Софья, — а вот прогуляться я с удовольствием. Закат мы провожали сытые, довольные, и уставшие, из последних сил шагающие по обочине кольцевой дороги в сторону посёлка. По такому лету я очень даже скучал. Мимо проносились машины, иногда автобусы, но в тоже время было так тихо и спокойно. Золотисто-зелёные сосны пахли этой июльской свежестью, как и моя вчерашняя футболка, которая имела отношение к лету, но не имела отношения к свежести. Яркий закат, будто бы нарисованный неоновыми розовыми и фиолетовыми маркерами, постепенно уходил в ультрамарин. — Соф, а вас родители не заругают? — спросил я. — Не, — весело ответила моя подруга, — совру что-нибудь. — Ты смотри, не злоупотребляй. Эта штука много сил забирает. — Что-то пока со мной всё нормально! — рассмеялась Софа.

***

Разойдясь с ребятами на перекрёстке, освещённом жёлтым фонарём, обвешенным толстыми чёрными проводами, я отправился домой по изученным заново днём дорогами. Я чувствовал себя уже лучше, чем последнюю неделю, исчезла постоянная ломота мышц, какая бывает при высокой температуре, перестала болеть голова и мне стало проще двигаться в привычном быстром темпе. Я снова попробовал разогнаться, и это было что-то совершенно другое, не похожее на то, как я бегал в первые дни владения сверхспособностью. Я чувствовал, будто нахожусь в вакууме, отделяющем меня от мира, который всё быстрее мелькает в глазах. Причём сам себя я осознавал достаточно, для того чтобы надеть браслет и увидеть, как исчезает ночное небо, сменяясь на летнее утро. Дом семьи Пельмень, который они перекрасили в серый, сейчас стал молочно-белым, каким был две недели назад. Возле участка дяди Коли ещё не стоял его автомобиль, потому что в середине июня он был в рейсе. Я заметил, что меня занесло куда-то в узкие переулки между заборами, где обычно мало кто ходит. Туда практически не проникает солнце, потому как переплетаются соседские яблони и врезающиеся друг в друга крыши. «А не такая уж это и неосознанная штука, — подумал я, когда очутился за одиноким густым кустом, почти в канаве. — Значит, начинать нужно отсюда». Только я подумал подниматься с травы, как услышал знакомые голоса и всё же решил притаиться. — А если там заперто? — спросила взволнованная и, кажется, искренне напуганная Алиса. — Значит, тогда и будем думать, — голос Веры Дмитриевны звучал раздражённо, — или тебе лишь бы ничего не делать? Я не пойму, ты хочешь его вернуть? Тишина. — Что за пауза? — Да хочу, хочу, — промямлила Алиса. Сидеть на корточках над ничем неприкрытой канавой, в которой плавала какая-то непонятная жижа с отвратительным запахом, было делом нелёгким. В конце концов я чуть не упал и стукнулся локтем о металлический забор. — Ты слышала? — воскликнула Герасимова старшая. Не дожидаясь, пока меня обнаружат, я рванул к своему участку. Сначала я притаился за большой синей бочкой, рядом с которой ничего звук издать не могло и где я мог удобно устроиться. Завидев бабушку, закрывающую калитку, еле различимую в цветных кустах нашего участка, я понял, что Алиса придёт совсем скоро, а мне оставалось придумать, как я спасу бабушкину книгу. Сидел я прямо под окном крошечной гостиной. Из открытой хлипкой рамы доносилась реклама кукол на канале «Дисней». Должно быть я в тот момент сидел в бабушкином кресле перед телевизором. Осторожно высунув голову, я увидел свой же затылок. Поняв, что я не пролезу в бабушкину комнату через гостиную, я полез за дом, там, где заросли сорняков. Обжигаясь крапивой и наверняка создавая шум, я всё же добрался до бабушкиного окна. Снова надев браслет, я повернул щеколду, на которую закрывалось летнее окно, и оно самопроизвольно распахнулось, будто врата в рай. «Чёрт, и как я это не услышал?» Оказавшись в бабушкиной спальне, я окончательно понял, что я идиот, потому что кроме того, что книга где-то здесь, я больше ничего не знал. Подумав о том, что раз уж «я из прошлого» не услышал, что в дом залезли, в вещах можно рыться не так аккуратно. Предусмотрительно я всё сфоткал на телефон, чтобы потом расставить по местам и принялся устраивать самый настоящий погром. Порылся в одежде, ощупывая её на предмет чего-то твёрдого, залез в чёрный туалетный столик с вензелями и старым зеркалом. В ящиках лежало огромное количество магической атрибутики: свечи, травы, которые ударяли мне в нос сразу же, как появлялись в поле зрения, и камни. Один минерал показался мне интересным: по цвету он напоминал свадебное платье и переливался молочными и голубыми оттенками, что выглядело довольно неестественно, но завораживающе. А заинтересовался я им потому, что именно из такого камня был сделан браслет Шилова. Найденное в бабушкином ящике было даже похожего размера и формы. Зачем-то я сунул его в карман, понимая, что в прошлом бабушка не заметила его пропажи. — Есть что попить? — послышался уже почти позабытый мной голос Алисы за дверью. Я решил вести себя потише. И хоть в прошлом никто из нас не заходил сюда, я не понимал до конца, может измениться ход событий или нет. Я остановился посреди созданного мной бардака, раздумывая, где ещё бабушка могла запрятать книгу. Пока стоял и думал, непроизвольно засунул руки в карманы джинс, в одном из которых лежал бабушкин лунный камень. Как вдруг я чуть не закричал от неожиданности, потому что мне будто бы обожгло руку. Голоса на кухне стихли, должно быть, мы с Алисой пошли наверх. Времени было ещё меньше и я вспомнил, как искал конверт с мамиными деньгами, а они оказались в шортах. Заодно и вспомнил то чувство тревоги, которая доводит до трясучки. Я понимал, что времени у меня остаётся не больше пяти минут и уже ощупывал плинтуса, обои и полы в поисках каких-нибудь потайных дверей. — Так тебе и надо! — послышался звонкий голос Алисы. В прошлом я и не заметил, какой перекатывающейся была эта фраза. Сначала она прозвучала наверху в моей комнате, а затем и в дверях, рядом с лестницей. Сразу после послышался осторожный скрип третьей верхней ступеньки. Все, кто часто бывали в этом доме, научились её обходить. Затем я услышал шаги уже в гостиной и практически выпрыгнул в окно, с мыслями: «будь, что будет». Последней возможностью исправить свою ошибку было сделать так, чтобы я из прошлого примчался вниз как можно быстрее. В таком случае Герасимова могла бы не успеть. Вспоминая методы Шилова, я встал под своими окнами, бросил камень в окно и сразу же спрятался за старым туалетом. Как же непривычно видеть себя со стороны. Это самый настоящий ужас. Моя длинноволосая рожа показалась в окне, а затем растерянно и неспешно оглядела комнату. Окно гостиной было тоже в поле моего зрения, так как располагалось под моим. В прозрачной шторе показался выпрыгнувший из бабушкиной комнаты рыжеволосый силуэт, держащий что-то за спиной. — Нужно вернуться! — с самой настоящей злостью прошептал я. — Не нужно, — я услышал знакомый низкий, но совершенно ласковый голос, который мог бы принадлежать успешному торговцу или рекламщику. В чём-то была у него своя магия: способность уболтать кого угодно одним лишь звучанием. Рука Шилова, по традиции, упала мне на плечо, останавливая. И я уже не пугался этому, а напротив, поймал себя на мысли о том, что чувствую ясность, находясь с Константином Максимовичем. То, чего мне постоянно не хватает в этом случившемся перманентном ужасе.