О том, как мы взрослели

Иван Семёнович Тарасов был одним из самых востребованных нейрохирургов Москвы, очередь на запись стояла бесконечная, из-за чего и семья никогда ни в чём не нуждалась. Лидия Васильевна, конечно, вносила меньше в семейный бюджет, но как интеллигентная женщина очень даже состоялась, и её лекции слушали не только в российском гуманитарном университете, но и по всем городам России. Старший брат Влад имел огромный потенциал, как пойти по стопам отца или матери, так и стать учёным. С недавних времён его привлекала химия и фармацевтика. От Софы родители как ждали чего-то равноценного, так и ждут. Я бы даже сказал, что это была их несбыточная маниакальная мечта, в погоне за которой они забыли, что самая страшная борьба в семье — это конкуренция за родительское внимание. Само собой, брата и сестру сравнивали, и младшая никогда не выигрывала в этих соревнованиях. Казалось, какой угодно ребёнок для этих родителей был лучше, чем собственная дочь.

***

Пару лет назад, я не помню что, но что-то мы делали с мамой в Москве. У неё возникли неожиданные дела, и единственными знакомыми в городе оказались Тарасовы. День тогда был мерзкий, холодный и ноябрьский. Я и в целом не очень любил Москву, будучи ребёнком, никак не понимал, почему вся страна в неё рвётся. Действительно, будто она резиновая. На меня произвёл впечатление только лишь ночной летний Новый Арбат с его насыщенной жизнью и яркими огнями. Но тогда я стал постарше, лета и тепла уже не было, светило дневное солнце, укрываясь за облаками, и все эти сказочные представления, родившиеся из детской впечатлительности, рассеялись. Помню, я тогда ходил в смешных синих ботинках на липучках и чёрной дутой, несколько девчачьей, куртке. Мама высадила меня на автобусной остановке, ткнув пальцем в нужный дом и назвав подъезд и квартиру. Номер подъезда я забыл как только услышал, поэтому долго бродил по двору, выискивая нужную квартиру и собирая по штанам, которые были мне велики, слякоть и воду из луж. В последнем подъезде огромной многоэтажки мне открыли дверь и в домофон сказали подниматься на последний этаж. Дом был сталинской постройки, а потому даже подъезд отдавал какой-то другой жизнью, такой же типовой и родной, но всё-таки на класс выше, чем в панельной девятиэтажке. Просторный коридор проводил меня к новому металлическому лифту, и как только закрылись двери, почему-то заиграла музыка, как в моменте из «Орла и Решки», где ведущий с красным рюкзаком и соткой зелёных обозревает город. На этаже осталась приоткрытая дверь тёмно-синего цвета школьной формы. Я прошёл по красно-белой, как в тетрадную клетку, плитке и, не вытирая ноги об начищенный коврик, прошёл в квартиру. Меня встретил коридор с бежевым новым паркетом, бежевыми стенами, бежевыми шкафами и бежевыми дверьми. У меня немного зарябило в глазах. То ли от того, что я вспотел в тёплой одежде, то ли от того, какое тут всё бежевое. — Лёша, это ты? — послышался голос Лидии Васильевны, а затем она сама с широчайшей улыбкой показалась из арочного проёма где-то справа от входной двери и загораживающего коридор шкафа с одеждой. — Здрасьте, — сказал я, вспотевший, снимая куртку. — Дети! Почему гостя никто не встречает? — недовольно спросила она. — Потому что дети уроки делают! — раздался гневный и ещё более недовольный вопль Софы откуда-то из глубины огромной квартиры. У Лидии Васильевны как-то жутко, но мимолётно, содрогнулись мышцы лица, улыбка окончательно пропала, и она сказала и указала ладонью направо: — Лёша, иди в гостиную. Я кивнул, она развернулась в своих странных тапках с помпоном и на мелком каблуке, поцокала по светлому коридору, ворвалась в одну из комнат и захлопнула дверь. Опустив взгляд, я заметил, что подо мной образовалась густая серая лужица, потому что я всё ещё стоял в ботинках. Тряпки поблизости не было, поэтому я быстро вытер всё носком, поставил обувь на полку и остановился, подслушивая разговор Софьи с мамой: — Тоже мне, мученица, — шипела Лидия Васильевна, — будешь заниматься, пока не начнёшь нормально учиться. Если надо, до старости. Влад, между прочим, ещё вчера всё сделал! Пауза. — Так, слёзы вытерла и пошла гостя встречать! Я с круглыми глазами поспешил пойти на кухню, где уже было накрыто чаепитие. И как накрыто: белый, с жемчужными переливами, сервиз с кучей тарелочек, блюдец, чашечек и ложечек. Всё это перемешивалось во взгляде и выглядело как огромная куча сахара, в которую можно было нырнуть с головой и умереть от передоза. Гостиная была совмещена с кухней, по периметру тянулся застеклённый балкон, а напротив столовой была ещё одна дверь, откуда через минуту вышел Влад, одетый как очень умный студент из американского сериала про американский колледж: тёмно-зелёный свитер с треугольным вырезом, светло-жёлтая рубашка навыпуск и узкие коричневые брюки в клетку. Всё это, естественно, сопровождалось аккуратными круглыми очками и уложенными густыми волосами цвета тёмного шоколада. Честное слово, так вырядился, будто я проверяющий. — Привет, — Влад, думаю, задолбался стоять таким причёсанным, поэтому после того, как он сел за стол, сразу снял очки и чуть взлохматил волосы, — не ожидал тебя увидеть не летом. — Ага, — ухмыльнулся я, — ну, я надеюсь, вы с Софой мне покажете какие-нибудь гаражи или дворы? Чё делать-то будем? Гжель вашу в серванте рассматривать? — Ну… — начал было Тарасов. Откуда ни возьмись из-за угла появилась Лидия Васильевна с Софой за спиной. Уж не знаю, слышали ли они то, что я говорил: — Пейте чай и поехали, — она взяла чайник со столешницы и принялась разливать заварку по чашкам. — Привет, — тихо поздоровалась со мной Софа. Я кивнул, а затем спросил: — Куда поедем-то? Лидия Васильевна опять как по команде улыбнулась: — Мы каждые выходные ходим на какой-нибудь мастеркласс, — «Скукота», — подумал было я, — сегодня, например, у нас занятие в разговорном клубе. Ты, Лёша, по-английски говоришь? — Шутите? — воскликнул я — Да я нашу училку в школе поправляю. Мышцы её лица мимолётно содрогнулись в смешанных чувствах, и она всё-таки уточнила: — То есть у тебя пятёрки? Я многозначительно почесал затылок: — Все «Звёздные войны» смотрел в оригинале и без субтитров. Да и вообще, не только их, я часто что-то смотрю на английском, — я уже откровенно хвастался. — Как интересно, — то ли с уважением, то ли с сарказмом, я, если честно, не понял, закивала она и с упрёком взглянула на дочь, мол, «бери пример». Это я как раз понял совершенно точно. Софья долго молча пила чай, прикрывая лицо длинными густыми хвостами и, собственно, самой чашкой. А когда она наконец выглянула, её щёки были неестественно красными, и в целом она была вялой и неразговорчивой. Как будто ей было очень обидно или очень страшно. В машине я втиснулся между братом и сестрой, поэтому, собственно, не пристёгивался и сидел, закинув ногу на ногу. Было душно во всех смыслах этого слова. Тарасовы садились в машину быстро, мы облепили друг друга со всех сторон, поэтому мне пришлось распихать их локтями чтобы снять куртку. Этим они были явно недовольны, но, как полагается воспитанным детям, молчали, видя чужую невоспитанность. — Может, музычку какую включим? — пробормотал я, не в силах смотреть на эти траурные лица. Лидия Васильевна ткнула аккуратным отманикюренным пальцем со стразиком по сенсорному экрану хорошей немецкой машины, и заиграла радиостанция, в названии которой было что-то про Европу, а в содержании самая попсовая попса. Вот какую попсу можете представить, ещё отмотав лет на пятнадцать назад, такая там и играла. — А почему Россия считается Европой? — поинтересовался я. — Потому что часть России находится в Европе, — ответила мама Тарасовых. — А почему тогда Турция — Азия? Они же с Россией на одной долготе. — У тебя что по географии? — высоко усмехнулась она. — Трояк. — Оно и видно, — Лидия Васильевна вздохнула и ещё более загадочно пробубнила, — оно и видно. Мы приехали на какую-то промзону. Эти виды в сочетании с погодой и странной Лидией Васильевной, которая напоминала Бельдам из «Коралины», на секунду заставили меня подумать о том, что наверное я зашёл в какую-то не ту семью. Это были не те дружелюбные Тарасовы, которых я видел в Петровском, а жуткие, холодные и расстроенные, как старое пианино. Звучали они похожим образом: одинокая нота в миноре, которую кто-то долбит одним бледным длинным пальцем. Другой Влад, другая Софа и другая мама Тарасовых — все были словно в тумане. — Ты чего задумался? — спросила Софа. Внезапно я обнаружил, что остался последний в салоне и вся семья ожидала на улице пока я выйду. Ничего не ответив, я выпрыгнул из машины, и, хлопнув дверью, словил неодобрительный взгляд Лидии Васильевны. Мы зашли в подвал с разноцветной детской вывеской на стене. Кажется, там был изображён Питер Пэн. Внутри ещё оставался морозный уличный воздух, смешиваясь с запахом мандаринов и чего-то хлебного. Улыбчивая девушка за стойкой проводила нас сначала в раздевалку, а затем вглубь коридора. Серая плитка шаталась и трещала под моим ногами в синих бахилах, зато стены были окрашены во всевозможные цвета радуги. Администратор открыла одну из дверей, представила преподавателя и ушла. В классе мы были первые. — Добрый день, — рыжий низенький мужчина с бородой был похож на гнома или викинга, он заговорил с нами на английском, — дети, садитесь за парты, родители, для вас стулья вдоль стены. Софа замялась и присела только после нас с Владом, на парту сзади. Самая первая перед преподавателем осталась незанятой. — Соф, сядь вперёд, ты чего там забилась? — вмешалась тут же мать Тарасовых. Меня одолела скука. До начала занятия ещё оставалось время, поэтому все принялись заниматься своими делами. Преподаватель что-то записывал на доске, Влад читал, я уверен, совершенно неинтересную книгу, Софа что-то писала в непонятном блокноте формата А5, обклееном наклейками с синими бабочками. Это явно не была учебная тетрадь: в ней были разноцветные заметки, рисунки и каракули. Я постеснялся кого-то беспокоить в этой гнетущей тишине, поэтому разлёгся на парте и усиленно постарался о чём-то задуматься. Однако, по закону подлости, когда на чём-то сосредотачиваешься, ничего не выходит. Я постарался рассмотреть интерьер класса. И до, и после осмотра он оказался скучным. Стояли простые белые столы, всё же не убитые школьные парты с неприличными надписями, хотя в этом как раз таки заключалась школьная атмосфера, а в такой чистоте складывались какие-то непонятные и неуютные ощущения как будто бы психбольницы. Стулья были страшно неудобными, лёгкими и пластиковыми. На их спинках красного цвета зачем-то был вырезан круглый дырявый узор. Я будто бы целую вечность сидел на этом маленьком и низком стуле, пока Лидия Васильевна не забрала сумку и не ушла куда-то. Влад тут же как-то дёргано обернулся: — Ты куда? — Я здесь в кафе рядом посижу, — она будто бы смягчилась и даже улыбнулась, — через час вас заберу. Тарасов кивнул и вернулся к своим занятиям. Как только захлопнулась дверь, повеселела и Софа. — Влад, глянь чё рисую, — она уже давно сидела без дела и будто бы только и ждала того, чтобы показать рисунок. Но что-то ей мешало. — Это что? — сухо спросил Влад. Я моментально включился и стал рассматривать страницу блокнота, встречаясь с ожидающими реакции глазами: — Это ж олень. Софья в цветной и иллюстративной манере синим карандашом нарисовала морду животного с глазами-звёздами. Походило на эскиз для татуировки. — Мне нравится, — добавил я, — а у тебя много таких рисунков? — Да! — она завертелась на месте от непонятной радости и протянула мне свой блокнот. — Хочешь, посмотри? Я лениво пролистал страницы скетчбука и мне искренне понравились её зарисовки. В основном Софа рисовала животных и добавляла им какие-то фантастические черты, которые всегда хорошо вписывались в композицию. Чаще всего Софья рисовала оленей и кроликов. — А почему у тебя здесь кролик с завязанными глазами? — спросил я, глядя на красный карандашный эскиз. Животное не выглядело напуганным, наоборот, оно расслабленно лежало на большой подушке, его никто не удерживал, однако снимать повязку с глаз оно не торопилось. Влад тем временем вообще нас не слушал. — Это довольно интересная работа, — сказала Софа, выражая на лице, кажется, абсолютное счастье, — я недавно читала «Благость» Набокова. Просто иллюстрация к такой слепой любви, как человек сам себя в неё заковывает, но, кажется, совсем не страдает.

***

— На самом деле, я тогда очень сильно влюбилась, — Софа уже закурила сигарету, явно не первую за вечер, — нет, Набоков, конечно, меня вдохновил, — пьяно бормотала она, выдыхая дым с ягодной кнопкой в серые стены брошенного завода, — но ещё меня вдохновил одноклассник Саша. — Ты никогда не рассказывала, — усмехнулся я, — дай, что ли, тоже сигарету. Тарасова шлёпнула пачку с зажигалкой внутри мне на колено, затем, вздохнув, продолжила: — А что рассказывать? — моя подруга пожала плечами. — Я помню, я нарисовала ему льва с гривой из сердец, написала «ты мне нравишься» и вложила в его тетрадь, когда раздавала после контрольной. Естественно, он понял что это я, и мне почему-то сразу стало очевидно, что это невзаимно. — Но он же тебе ничего не сказал? — Нет. Но это же видно, Саша не был рад этой записке. А потом после уроков подошёл и сказал: «Извини, но ты некрасивая», — в голосе Тарасовой не было никакой обиды и печали, поэтому я бездумно продолжал сыпать тупыми вопросами. — А почему ты нарисовала именно льва? — Саша был чем-то на него похож… — задумчиво пробормотала Софа, топча окурок туфлей-лодочкой с бантиком. — Такой же спокойный, гордый и умный. Вот знаешь, один из немногих мальчиков, который не задрот, но, кажется, знает вообще всё на свете. Я не знаю, мы не общались, но мне кажется, с ним всегда интересно. А всё потому, что он такой красивый, — с самым загадочным из всех лиц говорила Тарасова. — Я не считаю тебя некрасивой, — выпалил я. — Спасибо, — посмеялась Софа.

***

После занятия мы столпились с остальными детьми в коридоре. Я был чуть потерян, потому что не заметил, как пролетел целый час, а также глаза затуманила бесконечная похвала от преподавателя, который льстил так, как будто ему от меня что-то надо, говоря, что у меня огромный талант к изучению языков. Влад тоже не ударил в грязь лицом, хоть и делал, что называется, «книжные» ошибки: ему не хватало знаний о разговорном английском. Только Софа практически всё занятие считала минуты до конца и всячески демонстрировала свой неинтерес: неохотно выполняла задания и не участвовала в разговорах. Причём в самом начале я обратил внимание, что Тарасова и рада была поучаствовать, но не понимала преподавателя-носителя и после трёх проигнорированных просьб говорить медленнее, сдалась. — Не переживай, — сказал я шёпотом, идя рядом с ней. Тогда мы были ещё одного роста, — говно он, а не учитель. — Наверное… — промямлила поникшая Софа. В раздевалке нас ждала Лидия Васильевна с картонным стаканчиком кофе. Она стояла возле окна с решётками, за которым уже стемнело, и я уже прикинул, насколько холоднее и противнее на улице теперь. Ещё очень хотелось домой, в семье Тарасовых я чувствовал себя неуютно. У нас с мамой были куплены билеты на ночной поезд до Ярославля, и я считал минуты до того, как уеду. Но ещё больше я бы хотел, чтобы снова наступило лето. Пока мы одевались, Лидия Васильевна куда-то отошла, затем вернулась с недобрым выражением лица. Вытянутое лицо, сложенные тонкие брови и колючий взгляд таких же синих глаз, как у Софы. Вот только в Софиных было больше какой-то мечтательности и жизнелюбия. Тарасова-старшая сверлила взглядом дочь. Та сразу что-то поняла и побледнела. — Оделись? — неожиданно спокойно спросила она нас троих, глядя при этом на меня. Я поспешил кивнуть. Лидия Васильевна полезла в карман и вытащила оттуда две конфеты с марципаном. Одну дала мне, вторую — Владу, сказав: — Заслужили. В машине мы ехали в тишине. Точнее, как: по стеклу барабанил не то снег, не то дождь, дворники работали на максимальной скорости, Влад еле слышно сопел, сидя справа от меня, но никакой музыки не раздавалось, никто не болтал и не смеялся. И эти звуки нарушило что-то еле слышное, не то шуршащее, не то пищащее, то, что мог заметить, наверное, только я один. Повернув голову влево я увидел большие, как в сказочной иллюстрации глаза, совершенно необыкновенные, постоянно мечтающие, вот только полные слёз и самой страшной детской обиды. Всё лицо Софа прикрыла шарфом и дополнительно зажимала рукой, чтобы никто, кроме меня, этого не услышал. Затем я глянул в переднее зеркало и врезался в этот злой взгляд. Мне вдруг стало так страшно, что я стыдливо отвернулся. На коленях Софа сжимала свой блокнот. Я осторожно, будто касаюсь чего-то хрупкого, забрал его из разгоряченных рук, открыл чистую страницу и, достав синий карандаш из переплёта, написал: «не грусти пожалуйста» своим корявым и далеко не образцовым почерком. Возможно, такая себе поддержка, но всё же хуже, чем у её семьи, у меня просто не получится. «P.S. я помню, что ты любишь марципан». Я-то его терпеть ненавижу. Вложил его в тот же блокнот и аккуратно вернул на прежнее место. А Софа, кажется, даже не разжимала рук и, по-моему, расплакалась ещё сильнее, однако сняла шарф с лица и улыбнулась мне.

***

— Надо же, я даже не вспоминал про этот случай, — пробормотал я. Софа ничего не ответила, хотя я и так понял, что тот мой поступок занимал особое место в её воспоминаниях. Сказать, что он много для неё значил, было бы слишком абстрактно и, может быть, несколько преувеличенно, но неужели для неё никогда никто даже такого не делал? Не имею представления о том, что чувствовала сама Тарасова, однако я полагал, что весь мир к ней несправедлив. Под миром я подразумевал людей, а не вселенную или какую-то высшую силу: обществу свойственно неравенство, а где-то в идеале его существовать не должно. Когда я осушил последний глоток вина, она промямлила: — Блин.. Уже почти отпустило. Может, ещё бухла возьмём? — Где? — Так здесь же ларёк неподалёку. А ты, я слышала, мастерски ломаешь замки, — она непринуждённо разлеглась на моём плече, болтая ногами.

***

Мы медленно и вразвалочку, как две старые бабки, шли по полю. Высокая трава неприятно покалывала ноги, комары то и дело путались в моих длинных волосах. — Где мой телефон? — пробормотал я, шаря по карманам и не находя там ничего, кроме браслета. — Сколько времени вообще? Тебя родители искать не будут? — Наверное, уже ищут, — Софа отцепилась от меня, от чего я чуть не грохнулся, и побежала вперёд, поджигая очередную сигарету, — мне похуй! Я хочу водки! — Прям водки? — засмеялся я. Тарасова остановилась на протоптанной дорожке и резко свалилась на бок, в траву. Кажется, специально. — Ты чё делаешь? — настолько эмоционально, насколько это было возможно для пьяного четырнадцатилетнего пацана, промямлил я. Получилось практически безразлично. — Я хочу быть такой же свободной, как ты! — она сделала такую глубокую затяжку, что я подумал, будто Софа сейчас задохнётся. Она быстро смахнула упавшую на вязаную хлопковую кофту на пуговицах горсть пепла и продолжила лежать. Я стоял, не зная, что мне сказать или сделать, потому что меня несколько поразили эти слова. — Свободной? — выдал я почти по буквам. — Да, — улыбалась она, — вот смотришь на тебя, и чувствуется: весь мир перед ним. — Да ладно тебе, — смущённо бормотал я, — мир для всех одинаковый. Куда хочешь — туда и иди. — С моими мамкой и папкой, как же, пойдёшь, — обиженно пробубнила Софа, — шаг влево, шаг вправо, расстрел. Вот тебя почему-то не песочат, где ты и что ты! — Может, потому что им это неинтересно? — с упрёком спросил я, ибо она, на самом деле, задела за живое. И в то же время я задавал этот вопрос и самому себе: а действительно, как скоро меня начнут искать, если меня похитит маньяк? Какой-нибудь Фишер, или другой больной ублюдок из числа тех, про которых рассказывал мне Шилов.

***

— Да не надо вам, я сам доеду, — мы с Тарасовыми стояли у подъезда, Лидия Васильевна ещё не закрыла машину и активно убеждала меня в том, что довезёт меня до вокзала. — Ну как это так? Ты что, один на метро поедешь? — Так здесь две станции всего, — уверял я Тарасову-старшую, когда как на самом деле мне просто хотелось отвязаться от этой пассивно-агрессивной женщины. — Точно? Во сколько поезд у вас? — взволнованно допрашивала Тарасова. — Через полтора часа, — соврал я. Времени было только семь, а поезд был в десять. — Ну хорошо, — наконец вздохнула она, и я практически уже побежал от неё, — пусть мама мне позвонит, как вы встретитесь! — Хорошо, — убегая, бросил я, — пока, ребят! — Безобразно воспитан… — где-то за углом послышался тихий вздох Лидии Васильевны. У меня тогда был совсем простенький кнопочный телефон, который к тому же сел. В недорогом кафе неподалёку я сел за свободный столик и подключился к розетке. Сотовый сразу же включился, и я заметил только один пропущенный от мамы два часа назад. Я позвонил, и она почти моментально взяла трубку. — Алло? Ты звонила? — Да, я уже освободилась, можем поехать на вокзал, попробовать обменять билеты на более ранние, — тараторила мама, — ты где? — Я в кафе… Простите, какой адрес? — выловил я мимо проходящего официанта. — Марксистская, дом шестнадцать. Вы заказывать будете? — Нет, — утвердительно, но в то же время вопросительно сказал я. — Ну тогда вы не в кафе, — у него дёрнулся уставший глаз, и он терпеливо продолжил стоять и ждать, пока я освобожу место. — Тогда возьми мне капучино и жди, — сказала мама в трубку. — Капучино, пожалуйста. Официант закатил глаза, развернулся и пошёл к бару. Мама приехала ровно тогда, когда я сделал маленький глоток уже поостывшего кофе. Она оплатила счёт и мы сразу же поехали на вокзал. Билеты обменять не получилось, поэтому мы долго сидели на перроне, укутавшись в зимние куртки и доедая фастфуд. Вокруг шныряли такие же укутанные пассажиры с чемоданами и сумками. Все они куда-то спешили, и только мы с мамой неспешно болтали. Она отвечала на мои глупые и внезапно возникающие вопросы, параллельно рассказывая о том, как прошёл её день, о каких-то взрослых делах, которыми она, собственно, и занималась сегодня в Москве. Запорошил первый снег, причём такой киношный, белый и чистый, покрывая рельсы, край платформы, находящийся не под крышей, стоящие поезда и фуражки мёрзнущих проводниц. Я думал о Софе и о том, как бы она могла нарисовать эту уютную и одновременно холодную картину, а ещё о том, что сегодня у меня появился ещё один повод ценить свою семью. — Астана, тебе на «а», — темы для разговора кончились, и мы просто играли в города. — Опять на а! — возмущённо воскликнул я.

***

— А я в тот вечер первый раз сбежала из дома, — рассказывала Софа с какой-то гордостью. — Я так и не понял, за что тебя отругали. — Как всегда. За то, что мне неинтересно то, что не входит в мой круг интересов, — вздохнула она и впервые за вечер по-серьёзному загрустила. Так начинается трезвость. — И ладно бы, если меня интересовал только телефон и гулянки. Но ведь это же не так? Я помолчал, потом понял, что это был вопрос и согласился: — Не так. — Мне всё-таки кажется, что я человек искусства, — стесняясь пробормотала Софа, семеня быстрым шагом и глядя на звёздное ночное небо, — разве это плохо? — Вовсе нет. — Ты правда так думаешь? Или ты просто поддакиваешь? — Я правда так считаю, — совершенно серьёзно ответил я. — Тогда спасибо, — улыбнулась Тарасова, повернувшись всем телом ко мне и не переставая идти. В ларьке тёти Лены снова была недостача в виде двух чекушек водки. Мы сидели на лавочке напротив, практически синхронно крутя в руке маленькие бутылочки и никак не решаясь выпить. Я никогда не пил крепкий алкоголь, а Софа уж подавно. — С днём рождения тебя, — неожиданно прервала тишину моя подруга и принялась распечатывать крышку, — давай на счёт три? — Давай. Я вдруг обернулся и заметил полицейскую машину, медленно поворачивающую к нам с соседней улицы. Мы, не сговариваясь, залили в себя по чекушке, затем я схватил Софу за руку и побежал. Опять неизвестно куда, и опять голова закружилась от перемешивающегося пейзажа перед глазами, вот только тошнота множилась из-за количества выпитого. Мне стало настолько плохо, что загудела голова, все существующие в теле мышцы заныли и я почувствовал себя тряпичной куклой. Отпустив руку Тарасовой, я первым делом побежал в кусты. «Побежал» здесь даже слишком громкое слово, можно сказать, ноги сами понесли, и меня вырвало прямо в канаву. Софу, судя по звукам, тоже, можно сказать, укачало. По ощущениям из меня вышла вся еда за всю жизнь, но благо длилось это недолго. Отступив от наделанной мной лужи, я плюхнулся прямо на землю, которая действовала на разгорячённую голову как приятный холодный компресс: — Никогда больше не буду пить, — бормотал я кашляя и пытаясь отдышаться. Софа прилегла рядом, ничего не говоря. У меня появились силы осмотреться и понять, где мы вообще оказались. А перенёс я нас на самый юго-запад посёлка, к Волге, к последнему дому, где жил дед Сидор. — Как думаешь, — я посмотрел на Софу, затем на дом деда, — он будет ругаться, что мы ему кусты заблевали? Она пожала плечами. Порой я действительно несу какой-то белый шум просто для того, чтобы не молчать. — Наверное, и менты сюда доедут. — Точно, — Софа кивнула, — иди домой. — А ты? — поинтересовался я. После естественного очищения организма ко мне вернулась ответственность. — Слушай, — она отвела взгляд на землю, переминаясь с места на место, — а что ты загадал на день рождения? — Нельзя говорить: не сбудется. — М-м… — Софа стала совсем загадочной и, чуть занервничав, начала перебирать свою мешковатую одежду. Здесь у меня возникло что-то в роде жуткого видения, будто бы я видел совсем не то, что вписывалось в естественную картину мира. Как если бы я увидел оленей с глазами-звёздами и кроликов с тремя ушами, как с рисунков Софы. Сейчас я обратил внимание на то, как проминается ткань по её телу и совершенно ни во что не врезается. Как будто передо мной просто стоит надутый человек, а под ветровкой, которую она почему-то носит летом, абсолютная пустота. — Что? — судя по всему, я выдал свою неоднозначную реакцию, и Софа, когда заметила это, моментально отцепилась от своей одежды. — Ничего, — пробормотал я, поспешив повернуться в другую сторону. — Так вот, — я будто чувствовал, что меня сверлит подозревающий взгляд, — ты можешь кое-что сделать? Своим браслетом? — Да… — машинально пробормотал я. — То есть, что? Смотря что. — Понимаешь… — Тарасова упорно ходила вокруг да около. Мне уже немного надоела эта недомолвка. — Да что ж ты загадками говоришь? Прямо скажи, что тебе нужно, я тебе скажу свои возможности и… — Ты можешь перенести меня в будущее? — перебила Тарасова. — Чего? — я удивлённо захлопал ртом. — Ты больная? Извини. — Я устала, я хочу уже быть взрослой и уехать от родителей. Да, у меня теперь есть дар внушения, но я ведь не смогу постоянно им пользоваться. — А какая разница? Через четыре года будешь совершеннолетней, а сейчас… Ну мы же дети по сути, говорят, это время надо ценить. — Да ебала я эти разговоры! — она так резко закричала, что я аж дёрнулся. — Тебе, конечно, легко говорить, ты если татуировку себе на лбу набьёшь, тебе ничего не будет, а мне даже просто нельзя быть собой… Даже не взирая на форму донесения, Софа была права. — Я тебе сочувствую, правда, — вздохнул я после небольшой паузы, — и хотел бы помочь, но не знаю как. — Как? Просто дай мне браслет! — крикнула Тарасова и полезла ко мне в карман. Я ловко отскочил и строго сказал: — Нет. Это глупо и опасно, — затем чуть смягчился, — извини, если обидел, но я правда не могу. — Потому что не хочешь? — В том числе. — Да иди ты в жопу! — Софа застегнула свою ветровку, укуталась в неё всем лицом и пошла быстрым шагом вверх по холму. — Соф, стой! — догоняя, прокричал я. — Давай провожу, время позднее! Когда мы с ней поравнялись, она, пряча лицо, пихнула меня локтем, да с такой силой, что я упал на землю. Всё-таки я был ещё немного пьян. Я, кажется, ударился носом, голова немного закружилась, но всё же, поднявшись, я бросил ей вслед: — Что с тобой? Но Тарасова вряд ли услышала мой вопрос. Она продолжала почти бежать к развилке, и расстояние между нами уже стало приличным, однако, я всё равно заметил кое-что, когда она сняла куртку и бросила её в кусты, оставшись в одной майке. Раньше она была ей слегка маловата, а теперь висела, будто старая вонючая тряпка на швабре. Софа похудела, точно килограммов на пять, если не больше. Увидев эти тоненькие ручки, бросающие лёгкую поблескивающую ткань, я очень испугался. Я пугался, кажется, весь последний месяц и страшно устал от того, что всё, что мне было дорого, а именно люди в моей жизни и отношения между ними, разрушились. Казалось, я был готов разрыдаться прямо здесь, сидя на пыльной обочине деревенской дороги, укрытой синей летней ночью, под светом жёлтого фонаря. На секунду я бы тоже хотел вернуться хотя бы в начало лета, чтобы попытаться всё исправить: предотвратить поход брата и сестры в хижину, отговорить родителей от развода. Единственное, что в таком случае не подлежало исправлению — знакомство с Алисой. Ведь без неё я бы и не получил эту сверхспособность, и не стал бы по сути тем, кем я мечтал быть с раннего детства — самым быстрым человеком на свете. Значит, это всё были каноничные события, а значит, не ошибка. Однако за всё остальное надо мной маячило чувство вины. За то, что я слишком невнимательный, чтобы заметить, что мои семья и друзья в беде. Я брёл до дома, казалось, со скоростью улитки. По крайней мере с такой скоростью я не передвигался очень и очень давно. Сжимая в руках неосторожно брошенную белую ветровку, я перебирал ногами, поднимая пыль и песок. Брёл, погрузившись в свои мысли, которые укутали меня как тёплое одеяло жарким летом, и даже если его снять, всё равно будет душно. До дома я добрался, кажется, ближе к рассвету. Часов у меня не было, а телефон я оставил дома. Уставшие ноги в салатовых кедах чуть промокли от влажной травы, на небе появился розово-фиолетовый туман, отдалённо, где-то в лесах пели птицы. С трудом просунув руку между узких дощечек калитки, я стал пальцами щупать замок. Я совершенно забыл, какого это, потому как обычно переносился сразу в дом. Казалось, будто рука вот-вот застрянет, а щеколда так и не находилась. — Да ёб твою мать! — шёпотом вырвалось у меня. — Не надо, — из-за белого куста герани показалось загорелое лицо папы с широкой подвыпившей улыбкой. Он открыл мне калитку, затем крепко обнял, да так, что казалось, ещё чуть-чуть и сломает мне позвоночник: — С днём рождения, — Сергей Яковлевич быстро меня отпустил и, принюхавшись, спросил, — чё пили? — Даже не спрашивай, — вздохнул я. Папа посмеялся: — Ладно, на утро пиво есть в холодильнике. Ты спать? Я отрицательно помычал и помотал головой. — Тогда пошли на качелях посидим. Давно не разговаривали. Он положил руку мне на плечо, и мы пошли в сторону садовых качель, которые скрипели, как двери в фильмах ужасов. Папа поднял вверх воротник на чёрном поло и разлёгся на клетчатых подушках, имевших характерный запах старой ткани. Тяжело вздохнув, он закрыл глаза и замолчал, собрав руки на груди. Затем вскочил, полез в карман ярко синих джинс, и, достав пачку сигарет, закурил. — Нет, — отец порывистыми движениями бросил сигарету на подлокотник, — сначала в сортир. Когда он скрылся за дверью будки дачного туалета, я метнулся к другому краю качели, сделал две тяги из начатой сигареты и поспешил сесть обратно. — Ты меня уважаешь? — спросил папа, вновь плюхнувшись на подушку из поролона. — Да, — неуверенно ответил я. — Это хорошо, — пьяно пробормотал Сергей Яковлевич, — ты прости меня за то, что я так с нашей… С твоей мамой. — Ничего, — сдержанно ответил я, стараясь не глядеть в его сторону и понемногу трезвея, — вы взрослые люди. — Я встретил очень хорошую женщину, влюбился, как будто мне снова двадцать. Понимаешь? — Не очень, — выдавил я, думая о том, зачем он давит на больное. — Ещё поймёшь, — папа вспомнил про сигарету и снова поджёг валяющийся окурок. — То есть ты изменил маме? — поинтересовался я, глядя в пустоту. — Ну что ты, — снисходительно посмеялся отец, дымя мне в затылок, — я мужчина порядочный. Сначала развод, потом шуры-муры. В этом мире почему-то положено отцу дать какое-то напутствие сыну. Можно было бы сказать: люби только одну женщину, — я обернулся и заметил как мечтательно он смотрит на звёзды, — мой папа так говорил. Я пытался, честно, но у меня не получилось, — сложилось впечатление, что Сергей Яковлевич передо мной оправдывается, — и всё же, оставаться мужчиной нужно всегда и везде. И ты поступай также. — Бросать семью? — спросил я, чувствуя одновременно свою правоту, а одновременно то, что мне, возможно, прилетит за такие слова. — Ну какой ты ещё… Молодой, — отец сделал паузу, видимо постеснявшись назвать меня тупым, и от души рассмеялся, — я ж не перестал быть твоим папой. Времени мало проводим, да, но по сути ничего не изменилось. Если бы я продолжил жить с Полей, не любя её, кому б от этого было легче? — он будто задавал этот вопрос самому себе. Папины карие глаза пребывали в его фирменном взгляде, направленном куда-то за горизонты, за границы реального. За границы вселенной. — Ладно, хорош, — я неохотно и не озвучивая это принял тот факт, что в чём-то папа прав, — пойду спать. — Спокойной ночи, — Сергей Яковлевич никуда не дёргался. Он всё же посмотрел на меня и сдержанно помахал большой ладонью, развалившись на качели теперь лёжа.