О том, как мы взрослели

Первый день своих четырнадцати я встретил с кошмарным похмельем.  Я лежал в одних трусах и без одеяла, потому что по ощущениям в комнате была температура извергающегося вулкана. Всё моё тело было противно липким, хотелось поскорее побежать в баню и принять душ. То, о чём я подумал, как только открыл глаза в подушку.  Я попытался вскочить и сразу побежать на улицу, но ни тело, ни голова никак меня не слушались.  Заметив бабушку в открытой двери, я сел на краю кровати, прикрывшись подушкой, и, щурясь от солнца, палящего из окна возле лестницы, непроизвольно почесал сальные волосы.  Бета Аркадьевна смахивала пыль с домашней библиотеки, как вдруг встретилась взглядом со мной: — Синячьё, — цокнула она и покачала головой, сохраняя при этом долю иронии, — иди на кухню, я как раз с утра банку солёных огурцов открыла.  — Это ещё зачем? — прохрипел я, будто мне в горло потушили все скуренные ночью сигареты, надевая вчерашние шорты: в чём-то другом ходить в такую жару было бы просто невозможно, и ту же лёгкую рубашку с коротким рукавом в красную полоску на пару размеров больше. 

***

— А вот зачем, — сказала бабушка, когда мы уже сидели за крошечным кухонным столиком.  Я вдоволь напился рассола, и, обдувая лицо газеткой, краем глаза следил за яичницей. Чувствовал себя значительно лучше, хотя, конечно, ещё помог холодный душ.  — А папа где? — вспомнил вдруг я.  — Так уехал рано утром, — сказала бабушка, хлебая кофе из чёрной полупрозрачной кружки.  — Так он же тоже вчера… Устал, — недоумевая пробормотал я.  — Да мы все вчера устали, — расхохоталась Бета Аркадьевна, — ты ушёл, тут такое началось, — она стала размахивать руками и повысила тон голоса, — обосрёшься! Даже мамаша приятелей твоих набедокурила. Чуть весь дом мне не переколошматила, зараза.  — Любопытно, — я кокетливо сделал глоток из её чашки, — и что же случилось?  — Чёрт их знает, — баб Бета помахала развёрнутой ладонью у виска, — с придурью они какие-то. Сначала было хорошо, потому что мы пили вино. Ну как мы, я меньше сорока градусов ничего не употребляю, и то редко, поэтому сидела пила кофе. Наблюдала.  Она достала и развернула вафельную конфету из вазочки, я выложил яичницу на тарелку и, жуя, принялся слушать дальше:  — Вино кончилось, началась водка.  «Каким похожим образом у нас прошёл вечер», — в душе рассмеялся я.  — Ну, как вы, дети, наверняка обсуждаете родителей, мы обсуждаем вас, — расхохоталась Бета Аркадьевна, — бахнула, значит, Лида беленькой и давай жаловаться, как сын с ними не разговаривает, а дочь посылает на все четыре стороны. Муженёк её тогда на диване задремал. Я слушаю, на сколько терпения хватает, киваю, да и не знаю что ей ответить. Сами виноваты.  — Что ты имеешь в виду? — согласно моим наблюдениям, чем старше человек, тем реже он вставал на сторону молодых в проблемах отцов и детей, поэтому я не мог не удивиться.  — Рассказ её несвязный был, — вздохнула бабушка, — я слушаю и думаю: то ли я дурак, то ли лыжи не едут. Но ты же мне рассказывал, какие у них родители строгие, а из этого разве что-то хорошее вырастет? Когда-то настаёт момент, у подростка появляется своё мнение. Вы ж такие, в этом возрасте у вас вот здесь чёрное, а вот здесь белое.  — Несвязный? Это как?  — Да что ж ты меня вопросами донимаешь! — всплеснула руками Бета Аркадьевна, однако продолжила сплетничать. — Как тебе объяснить-то… Я чувствовала много негатива в этих рассказах, много переживаний, но как дело доходило до конкретных примеров из жизни — как тумблером вырубает. Или не помнит, или говорить не хочет.  — А ты можешь на картах своих разложить?  — Не-не, я уже давно этим не занимаюсь, — отмахнулась бабушка, — мало что помню.  — Да брось, — интерес и азарт заглушили похмелье, — помню, перед первым днём школы я у тебя спросил, как всё пройдёт. Помнишь, ты мне нагадала знакомство с Эмилем?  — Припоминаю. Суд, двойка и тройка пентаклей. Дружите же с ним до сих пор?  — Конечно, летом правда не особо общаемся. Он у родственников.  — На югах где-то?  — В Мурманске, — усмехнулся я, — папа у него где-то там работает.  — Вот это вас судьба летом раскидывает, — подметила баб Бета, — ну ладно, сейчас принесу колоду.  Через несколько минут моего ожидания, я, барабаня пальцами по столу и тряся ногой, наконец увидел бабушку в дверном проёме с колодой. Я не разбирался ни в названиях, ни в назначениях разных карт, но эти карты были тёмными и выглядели мрачно, это касалось даже рубашки. На всех картинках были какие-то чёрно-белые человечки, иногда появлялись металлические элементы, зелёные листья заострённой формы, будто тоже стальные, и в целом иллюстрации чем-то походили на атмосферу стимпанка. И на каждой картинке была изображена луна.  — Какой вопрос-то у тебя был? — её пальцы, покрытые кольцами чуть ли не до самых длинных красных ногтей, принялись мешать карты, да так ловко, что они парили в аккуратных изящных ладонях, скользили, будто коньки по льду.  — Надо подумать, — пробормотал я, отвлекаемый шелестом карт, — что происходит с Софой? Что она скрывает?  Бабушка шёпотом несколько раз проговорила мой вопрос, словно действительно какая-нибудь гадалка из дневной мозгосушни, но я знал, что так она настраивается и концентрируется, и ни в коем случае в данную секунду нельзя Бету Аркадьевну отвлекать. Я никогда не считал таро магией, но всё же в эти моменты чувствовал некую сакральность.  Наконец три карты шлёпнулись на светлый деревянный стол. Бабушка так самозабвенно их положила, что забыла про солонку, стоящую прямо у неё под локтем.  — Твою налево! — вскрикнула она, поскольку была суеверной, затем поставила её в угол и засмеялась. — Хорошо, что не сыпется из неё нихрена.  — Что там по картам? — я в нетерпении сложил ладони под подбородком и захлопал глазами.  — Плохо всё, — небрежно выпалила Бета Аркадьевна, разглядывая карты, — сам, скорее всего, всё знаешь.  Я непроизвольно смотрел в прихожую, где у входной двери, освещённая солнцем, висела белая олимпийка. Из-за света выходило так, что она практически горела, напоминая призрака.  — Огрызается она много, потом сама себя корит за это, прям мучается. Возможно, даже до самоповреждений доходит, — продолжила бабушка. Улыбка окончательно слезла с её лица, — но не могу понять, в чём причина, как будто не дают мне этого увидеть.  — Такое бывает?  — Бывает, — она насторожилась, — если человек с магией связан. В моей практике по крайней мере.  Я непроизвольно и испуганно сглотнул уже пожалев о том, что попросил бабушку сделать расклад. Бета Аркадьевна как-никак долгие годы зарабатывала на жизнь гаданиями, а значит, могла увидеть всё что угодно. Сам вспомнил о том, что скрываю от неё вещи и похлеще.  — А ну-ка, — она коснулась рукой карты, что лежала посередине. Её подрисованные брови тут же сложились в ямку на лбу, и она гневно посмотрела на меня пылающими голубыми глазами, — она тоже способная?  — Ну…  — Хули ты молчишь! — она всплеснула руками. — Ещё раз говорю, вижу здесь рыцаря кубков, который всё прекрасно знает.  — Да, да! — я непроизвольно выставил руки вперёд и нервно рассмеялся. — Я что-то не думал, что ты так сразу всё нагадаешь.  — Тебе смешно? — будто бы обиженно спросила бабушка, отчаянно схватившись за голову. — Братец её, я так понимаю, тоже?  Я виновато пожал плечами.  — Замечательно. И когда ты собирался мне об этом рассказать?  Ответ снова был жестовым. Повисло убивающее, душащее и ядовитое молчание, пару раз прерванное недовольными вздохами. Я словно чувствовал тяжёлый поток бабушкиных мыслей.  — Рассказал бы — всё равно получил бы, — наконец ответил я.  — Ты понимаешь, — уже успокоившись проговорила бабушка, сверля меня точно таким же, как у меня самого, взглядом, — я-то тебя люблю, даже когда ругаюсь. И ругаюсь, потому что люблю. Потому что переживаю, потому что ты заработал себе занозу в жопе на всю жизнь. По крайней мере пока я не нашла способа отказаться от способности.  — Отказаться? Зачем? Ну да, бывает хреново от неё, и что? Жить-то можно с этим.  — У меня роза из башки растёт, у Герасимовой кошачья лапа вместо руки. Мы нихера не знаем про это. Даже когда это случится. А что если у тебя вырастет хвост или хер на лбу?  — Вырастет — отрежу, — опять посмеялся я.  — А ты всё шутки шутишь, — по-старчески причитала она, сменив, однако, гнев на милость, и вздохнула, — где ж я в прошлой жизни так нагрешила-то. Давай, приводи сюда своих дружков, будем вместе думать, что нам делать.  — И Алису?  — Ага, — снова рассердилась баб Бета, — чтоб голову ей, паскудине, оторвать.  — Понял, — тяжело вздохнул я, — я пошёл.  — Пошёл! А не полетел! — указательный палец строго звякнул, в буквальном смысле, по столу.  — Да хорошо-хорошо!  Я наспех надел первые попавшиеся шлёпанцы и вышел из дома, желая пройтись быстрым шагом и переварить вчерашний день, но вдруг меня догнала бабушка:  — Ещё я тут мозгами пораскинула, а Софа на диетах сидит?  Мой плавящийся мозг подал импульсы мимике, и моё лицо искривилось в озадаченном непонимании: — Чего?  — Не любит она себя, — пробормотала Бета Аркадьевна, стоя в дверях, — вижу, уедет скоро. Рыцарь жезлов бежит. Ещё и восьмёрка мечей. Поторопись.  — Куда уедет?  — Не знаю, — она загадочно подожгла толстую белую сигарету из разноцветной пачки, — но там будет много таких же, как она. Как будто она должна там оказаться, но лучше не будет.

***

  Я шёл в сторону перекрёстка, откуда начиналась развилка в сторону жилого комплекса и старой части Петровского. Лицо краснело от палящего солнца, возвращая моё похмельное овощное состояние, под ногами скрипел песок и мелкие камушки, а редкие проходящие мимо соседи кивали мне, но совершенно не задерживали своего взгляда. Я брёл, то убавляя, то прибавляя темп ходьбы в зависимости от эмоциональной окраски стоп-кадра моих мыслей, и мысли эти перепрыгивали с одной на другую, переключались, как слайды в старом проекторе.  Вдруг из-за угла показался кудрявый нимб африканских волос. А я совсем забыл про Эбигейл.  — Привет, — сухо поздоровалась она и собиралась пройти дальше.  На ней не было того спортивного костюма, что, конечно, неудивительно: время близилось к обеду. Сегодня лондонка носила скинни джинсы и футболку с коротким, почти отсутствующим рукавом, на которой пайетками был вышит бульдог.  — Привет, — я затупил и замолчал, пока Эби попыталась прибавить шагу и проскочить куда-то за моей спиной, — Эби, извини, у меня там… Семейный праздник был вчера. Я так устал, что вот только проснулся и собирался тебя найти.  — Я тебе звонила три раза, — сказала британка, кажется, без всякой обиды.  — Извини, я… В общем я вчера так сильно устал, что не помню, где мой телефон.  Она рассмеялась, видимо почувствовав запах перегара: — Ты так говоришь, будто нам по тринадцать.  — А тебе сколько?  — Шестнадцать.  «Да что ж мне так везёт-то!» — пронеслось первым делом в голове. Повисло смущающее молчание, которое сначала прервалось моим сухим кашлем, затем встречным вопросом от Эбигейл:  — А тебе?  — А мне четырнадцать, — сказал сначала я с ничего не выражающим лицом, затем неловко рассмеялся, — вчера исполнилось.  — Поздравляю. Ну, — улыбнулась девушка белыми и ровными, будто пластмассовыми зубами, — я вижу, что ты хорошо отметил. Спорт откладывается?  — Похоже, — чуть виновато вздохнул я, — извини, что так вышло. Правда вчера день был… Насыщенный.  Эби заметила, как я подбирал слово, которым хочу окончить эту фразу и лицо её сделалось каким-то озадаченным: — У тебя всё хорошо?  — Да-да, — пробормотал я, — нормально. Я отдохну и, может, завтра с утра, с новыми силами…  — Ну если не завтра, то как захочешь, отдохнёшь… Не хочу как-то навязываться.  Меня захлестнуло моментально возникшее чувство вины за такое беспокойство о себе. А я ведь просто набухался до беспамятства, а сейчас стою и нагло вру.  — Нет-нет, ты не навязываешься, — оправдывался я, — я тебе позвоню вечером, хорошо?  — Окей, — пожала плечами британка. Возможно, мне просто показалось, что она за меня переживает. Вполне может быть, что это была обычная будничная вежливость.  На этом мы разошлись, и расслабиться мне не дали напоминания в голове о том, куда я шёл и зачем.  Я побежал своим обычным человеческим бегом, компенсируя хотя бы чуть-чуть пропуск утренней тренировки. Вот уже показался рынок, рядом с ним и деревенская гимназия, где учились местные. Обогнув школу я попал в старую часть посёлка и, обежав несколько полузаброшенных бараков, я наконец-то вышел на нужную мне улицу.  Сердце стучало, кровь кипела. Я был так взволнован нашими с бабушкой домыслами, что позабыл о маломальской вежливости, перепрыгнул калитку Тарасовых и барабанил в дверь самым бестактным образом.  — Ты с ума сошёл? — я чуть не свалился на совершенно обалдевшую Лидию Васильевну.  Я отдышался, оглядел хозяйку дома. Похоже, она недавно проснулась, вид у неё был потрёпанный и чересчур неприличный для такого времени суток. Запах от нас исходил одинаковый.  Я ничего ей не ответил. И хотя у меня не было никакой одышки или мышечной усталости, мой мозг, похоже, так не думал и казалось, что в голове образовался вакуум, который вытеснил мысль о том, зачем я сюда вообще прибежал.  Лёша, 2022 — Да-а-а, — завуч нашей гимназии, Ефим Яковлевич Козлов, вытягивал эту «а» в конце слова как растаявшую сладкую нугу на этом августовском солнце за окном, — подкинул ты нам проблем. Искать нового учителя английского в начале года, — вздохнул он с самым упрекающим и обвиняющим лицом, затем, как змея начал прыскать ядом, подкидывая фразы, которые, по его мнению, должны были заставить меня передумать, пока я заносил ручку над заявлением, — точно решил? Ты и года не проработал, а трудовой стаж с неба не падает. Кому ты нужен практически в сентябре?  — Ефим Яковлевич, — я будто выгравировал эти слова в воздух. Безразлично и непринуждённо, — восьмое августа.  — И всё-таки подумай хорошенько, Алёша, — Козлов бродил по кабинету в своих длинных лакированных туфлях, под ритм пересчитываемых мною купюр из расчёта, затем присел на кресло, проехавшись пузом по краю стола, — ты хороший учитель, дети тебя обожают.  — Ефим Яковлевич, — я непроизвольно делал ударение на его имени-отчестве, — мне хочется взять перерыв от профессии.  — Ну и что ты будешь делать? — раздался его вопрос, когда я уже подписал заявление одним лёгким и бездумным росчерком чёрных чернил.  Бездумным именно в ту секунду. Подумать и прикинуть я успел ещё весной.  Завуч по учебной работе продолжал: — И кому ты сдался в этой Франции?  — Ефим Яковлевич, в Германии. Подпишите мне ещё, пожалуйста, — я пододвинул ему бумажку с характеристикой, — директор сказал, ваша подпись нужна.  Козлов скользнул своими волосатыми красными пальцами по дубовому столу и подхватил листок. Встряхнув его в воздухе и поправив узкие толстые очки, завуч искривился в лице: — На тарабарском написано, не понимаю.  — Ефим Яковлевич, это характеристика, — сказал я, не отрывая глаз от стола, избегая таким образом столкновения с его мышиными глазами, похожими на два маленьких камушка.  — А почему не на русском?  — Потому что мне не в России её показывать, — уже с щепоткой раздражения ответил я и добавил после неловкой паузы, — Ефим Яковлевич.  Козлов встал на своих пухлых и коротких, будто у куклы, ногах, повернулся ровно на девяносто градусов, к солнцу, освещавщему комнату через окно первого этажа в белых решётках. Постоял, несколько раз в раздумьях пыхнул жирными губами, выдыхая воздух, затем, совершенно не сгибая руки, вытянул перед собой многострадальную бумажку с характеристикой, сощурился всем лицом и стал похож на изюм. Почесав рыжие тараканьи усы, Козлов наконец топнул ножкой в чёрной лакированной туфле, и своими губами, напоминающими два ломтика сала, проворчал: — Не буду, не понимаю, что это? — завуч произносил набор вопросов.  — Характеристика, Яков Ефимович, — протараторил я и только после подумал о том, что вообще сейчас сказал. В глубоком страшном стыде закрыв глаза, я уже отчеканил по буквам. — Ефим Яковлевич.  — Зачем тебе моя печать-то? Директор всё подписал же.  За год работы в этой гимназии я успел уяснить, что Козлов — фамилия говорящая, но сейчас уже складывалось впечатление, что я нахожусь в перформансе сюрреалистов, в котором нужно очень долго и упорно искать смысл, и, скорее всего, окажется, что всё лежало на поверхности, а именно: набор слов.  — Вам сложно? — я решил, что хватит с него обращений, и просто уставился на эти торчащие усы и каменные глаза.  — Давай ты подумаешь, может?  Забыл сказать, что на тот момент времени я не начинал свой день без пятидесяти грамм чего-нибудь сорокаградусного. Но если учесть, что просыпался я к тринадцати часам утра, звучит как будто бы не совсем печально. А может, наоборот. Я уже ничего не понимаю.  А к чему я это: Козлов, в порыве своих попыток отговорить меня от невозвратного, слишком склонился над столом, а я, в свою очередь, развалился на нём практически всей верхней частью туловища в метр девяносто с чем-то.  Я поспешил испуганно отодвинуться, потому как это действие пугало абсолютно всем, начиная от банального зрительного контакта, заканчивая кошмарным запахом автомобильной вонючки, которая почему-то въелась в одежду пятидесятилетнего сотрудника нашей гимназии.  — Лёш, — загадочно вздохнул Ефим Яковлевич, — Алёша, Алексей… Если бы я не знал, что ты алкоголик, я бы подумал, что ты наркоман.  — Серьёзно? — нервно смеясь, задал я риторический вопрос — Ладно, вы хоть меня уволите?  — Уволю, — уже почти красный Козлов растёкся на стуле как рыба-капля.  — Супер, — я запихнул бумажки в карман на спине рюкзака, не сильно заботясь об их сохранности, и поспешил к двери.  — Гудбай, — кивнул мне завуч, уже уткнувшись обратно в монитор.  — Ауф видерзейн, — сказал я, выходя в коридор и пробурчал, кажется, раньше, чем захлопнул дверь, — гандон.  Жил я в соседнем от гимназии дворе. И пока я шёл, верите или нет, разрыдался, закрыв лицо капюшоном белой толстовки, параллельно пытаясь вспомнить, когда в последний раз зрение мутнело из-за нахлынувших слёз, на губах ощущался этот неприятный солоноватый привкус, а в горле стоял ком, мешавший даже дышать.  Лёша, 2012  Семья Тарасовых стала ещё более странной, чем обычно. В кухне-гостиной было слегка не прибрано, но по меркам этих четверых здесь царил самый страшный бардак: летний ветерок из открытого окна поднимал небольшие слои пыли со шкафов, в углу, у телевизора, валялись подушки с кресел, посуда была не помыта, клеёнка на столе была в разводах от чая и чего-то липкого, поэтому, положив на неё голый локоть и подняв его для того, чтобы сделать глоток из кружки, я услышал характерный скрип и почувствовал, как кожа отрывается от пластиковой ткани. Ивана Семёновича не было дома, Лидия Васильевна больше ничего не говорила и смотрела в одну точку. Она ничего мне не предложила: чай я налил себе сам, да и тот уже был перезаваренный и остывший. Мать семейства будто постарела либо выпивала каждый день так, как вчера. Влад был поживее, но тем не менее, даже не поздоровался со мной. Даже показалось, что он чем-то напуган или по меньшей мере серьёзно обеспокоен.  И только взрывающаяся пара синих ультрамариновых глаз смотрела на меня из противоположного угла стола. Софа ёрзала на стуле и неестественно улыбалась, словно мы с ней играли в покер или в русскую рулетку: такое количество необъяснимого азарта я нашёл в этом взгляде, наклонённом ко мне снизу вверх коварном лице и сложенных друг на друге руках.  Влад сидел солдатиком на стуле, переводя взгляд то на меня, то на сестру.  — Умер кто-то? — откашлявшись, поинтересовался я.  — Всё хорошо, — медленно, будто бы пьяно ответила Лидия Васильевна.  Влад оживился и кротко подал голос:  — Пойдём поговорим?  — Здесь говори! — Софья аж подпрыгнула со стула. Я не на шутку испугался, как по-командирски она это закричала.  — Мне нужно поговорить с Лёшей наедине, — её брат хладнокровно гнул свою линию.  — Я сказала, — на секунду мне показалось, будто что-то во взгляде Софы изменилось. Синие глаза стали уж слишком кислотными, будто линзы, а сам взгляд напоминал мёртвую восковую куклу, — ты никуда не пойдёшь!  И самое жуткое в том, что мать Тарасовых напоминала зависший телевизор с помехами на экране. Её лицо совершенно ничего не выражало, она качалась на скрипящем деревянном стуле, сёрбая чай.  — Спешу тебе напомнить, — Влад ругался очень смешно, и в любой ситуации его интонация никак не звучала угрожающе, — на меня твои штуки не работают.  Однако Софа всё же замолчала и не препятствовала тому, что мы с Владом отправились наверх. Всё происходило без разговоров. Сначала я слышал жужжание осы за окном у входной двери, затем скрип половиц на лестнице, сквозняк на втором этаже, елозящий по шторе. Когда захлопнулась дверь в небольшую комнату Влада, в этом безмолвии можно было различить один чёткий звук. Топот. Босые ноги в грязных белых носках продавливали паркет, бежали со всей скоростью наверх, словно табун лошадей. Это было действительно жутко.  — Она придёт подслушивать, — сказал Влад, запирая щеколду, которой ещё в мой прошлый визит здесь не было.  Я уже догадался, что разговор касается непосредственно Софы, в принципе, я и сам собирался поднять эту тему.  — Я понял, — решив, что телепортироваться в какое-либо место не совсем безопасно, я спросил, надевая браслет, — когда? Влад растерянно потрепал себя по густым чёрным волосам, обнажая тоненький лысый шрам от того пня: — Вчера будет достаточно.  — И очень показательно, — добавил я, когда мы плюхнулись на ту же самую кровать, и я услышал крики из соседней комнаты Софы.  Влад, словно ничего не происходит, заговорил:  — Всё началось с лагеря, — Тарасов сел по-турецки на своей выглаженной постели, смотря на меня большими из-за очков карими глазами, — ты, наверное, в курсе, что Софа влюбчивая. Она влюблялась даже в тебя.  — Да ну? — в любой другой ситуации мне бы это польстило, но сейчас я не считал это правильным, да и Софа мне была практически сестрой.  — Не делай вид что ты не знал. Ладно, все эти мексиканские страсти никого не волнуют. Дело вот в чём: понравился ей в лагере парень из старшего отряда. И Софа решила втиснуться в компанию девочек из первого, им там всем по семнадцать где-то было. Я говорил ей, что идея так себе, но кто меня послушает. А девочки там… — вдруг в стену соседней комнаты прилетело что-то стеклянное и разбилось.  — Она тебя что, убивала вчера? — вздрогнул я.  — Почти, — отрезал мой друг без всяких эмоций и продолжил, — в общем девочки там были кто спортсменки, кто модели. Все худые, как глисты. Софа наслушалась их бредней и тоже на диетах сидеть стала.  — Да она же вроде не толстая, — совершенно ничего не понимая, пробормотал я.  — Это называется «расстройство пищевого поведения», — спокойно сказал Влад, будто это не его сестра вовсе.  — Чего? Какое ещё расстройство?  — Если совсем коротко: она думает, что она толстая, и сидит на диетах. А иногда просто голодает. И не может остановиться.  — Ничего не понимаю, — я растерянно чесал затылок, будто стою в школе у доски, — а родители ваши куда смотрят? Вы же живёте как в казарме.  — Да они первую неделю вообще ничего не замечали. Потом увидели, как она ночью еду выбрасывает, так она им какой-то ерунды наплела: ты же знаешь её способности. И по сей день они под её влиянием. Сначала она использовала гипноз, чтобы скрыть свою болезнь. Теперь она врёт через слово.  — И, я так понимаю, ты ничего не можешь сделать с этим. А я… — А ты, — неожиданно строго сказал мой друг, — можешь, — и тут же пояснил, — ей бы на лечение уехать. Я и клинику присмотрел неплохую. Если я её туда сдам, она мне этого не простит.  — И ты решил пожертвовать нашей дружбой? — взволнованно спросил я. — Ты вообще понимаешь, что мы своими руками сдадим её в психушку? Где ты вообще денег на это возьмёшь?  — Я решу всё, — твёрдо сказал Тарасов, — от тебя одно требуется. Тебе сложно?  — Что? Затащить её в машину и отвезти в дурку?  — Да, телепортировать.  Я и забыл совсем про свою способность от удивления.  Крики в соседней комнате давно стихли. Вчерашнее солнце постепенно заходило за горизонт. Я тихо, почти крадясь, дошёл до двери, повернул щеколду.  — Ты куда?  Я не ответил Владу, а пошёл дальше по коридору, мимо домашней библиотеки, лакированного, ещё советского кресла напротив коробки-телевизора с помехами. Обстановка походила на инсталляцию. Всё вокруг было таким пустым, несмотря на то, что в этом доме жила семья. Каждый забился в свой угол и сидел там тихо и безучастно. Из приоткрытой довольно плотной шторы на меня попадал луч закатного солнца.  — Вернись в комнату, тебя увидят! — прикрикнул Влад, стоя на пороге и держась за косяк.  — Не увидят, — сказал я, толкнув дверь тесной душной ванной.  Крошечное помещение, которое на половину занимала крошечная жёлтая ванна, а на другую половину — малюсенькая круглая раковина без всяких полок и туалет. И в раковине я увидел кровавые разводы, смешанные с водой.  Тут ко мне подошёл Влад. Но какой-то другой Влад, не тот, с которым я виделся сегодня. Мой друг проскользнул сквозь меня, словно я призрак, открыл кран раковины, не замечая ничего вокруг, умылся и вернулся в свою комнату, на пороге которой, не решаясь переступить стоял он сегодняшний. Вчерашний слился с ним, превратившись в одного человека. Влад погасил свет и захлопнул дверь в свою комнату, будто меня здесь не было.  Я действительно почувствовал себя призраком, поэтому решил ещё чуть-чуть побродить по этому дому, чтобы хотя бы немного начать понимать этих людей, которых я всю жизнь считал своими друзьями. А оказалось, что мы давным-давно отдалились, и та дружба, которая держалась на песочнице и санках, закончилась. Как закончилось моё детство.  Осторожно отперев дверь в комнату Софы, я увидел её, лежащую на кровати. Она смотрела в одну точку где-то наверху, но почему-то заметила меня когда я только вошёл:  — Привет. Ты как сюда пробрался?  Пока я придумывал легенду, Тарасова уже задала следующий вопрос:  — Ты разве не день рождения празднуешь?  — Да какой день рождения без друзей, — вздохнул я.  — Понятно… Извини.  — За что? — пробормотал я, рассматривая потерянным взглядом книжную полку.  — Мы с Владом разругались, праздник тебе испортили. Я не хотела.  — Да-а-а, бывает, помиритесь. «Чего я такое несу?» — подумал я сразу после произнесённых слов.  — Просто он меня достал! Раньше хотя бы он был на моей стороне, а теперь говорит, что я с ума сошла. Мне иногда кажется, что я в этом мире совсем одна.  — Ну вы брат с сестрой. Часто ссоритесь.  — Ты не понимаешь, — она всё ещё лежала, только теперь сложилась как Ленин в мавзолее, говоря в потолок, — хотя, что с тебя взять: ты единственный ребёнок в семье. Но ты меня всегда слушаешь. Большое тебе за это спасибо.  — Да не за что, — растерянно ответил я.  — А ты знаешь, Лёш, ты мне даже нравился. Только за это и нравился. Я издал не то кашель, не то «хм», смущённый такими откровениями, и не нашёлся что ответить.  — Ладно, — Софа всё-таки поднялась с постели, затем от души рассмеялась невпопад, — пойдём выпьем вина.  И мы пошли. Тарасова ловко загипнотизировала родителей, чтобы они не задавали лишних вопросов, стащила из холодильника вино и двести рублей с тумбочки в прихожей. Я глядел в закат цвета сладкой ваты, под ногами ворочался и скрипел щебень. — Открой бутылку, — Софа протянула мне пузырь красного, на котором выступили капельки от холода.  — Вы охлаждаете красное вино? — удивлённо, даже осуждающе спросил я. Ещё лет в десять, разгружая пакет с продуктами, я прекрасно знал: белое в холодильник, красное в шкаф.  — Получается так, — неуверенно ответила Тарасова.  — Как там папа учил… — пробормотал я себе под нос, продавливая пальцем пробку в бутылку, поставив её на ближайший пенёк и стоя при этом в неприличной позе — Можно пить! — победно воскликнул я, сделав глоток и поморщившись от вкуса.  Так мы и дошли до заброшенного завода, где я и очнулся вчера. На этот раз здесь и вовсе не было охраны, так что внутри мы оказались очень быстро. По мере приближения к зданию я сразу ощутил что-то странное. Будто меня не пускают дальше. В какой-то момент просто ноги переставали слушаться и упирались в землю, словно я собака на цепи.  — Уже взяло? — посмеялась Софа.  Видимо, и со стороны было заметно, как я дёргаюсь, но я попытался сделать вид, что всё нормально, и прошёл внутрь.  Как только открылись тяжёлые железные ворота, я увидел сидящим на поваленном бетонном блоке себя. Он выглядел несколько светлее меня, полупризрачно что-ли, и едва увидев нас встал, чуть ли не подорвался с места и напролом пошёл ко мне, глядя в глаза. Не со злостью, это не было чем-то страшным. Он просто прошёл сквозь меня и опять развернулась привычная мне картина мешающихся пространств, звуков и красок. Принесло меня обратно к Владу в комнату.  Вопросов, конечно, было неимоверное множество, но как будто желание узнать на них ответ пересиливало непонимание способа формирования этих самых вопросов. Но Влад, кажется, вообще ничего не заметил. Предыдущий я о чём-то с ним разговаривал, диалог тянулся в непринуждённой обстановке и я вклинился в него явно не с самого начала.  — Так ты поможешь мне?  — С чем? — задал я вопрос с самым невинным лицом.  — Софа, — раздражённо выпалил Влад.  — Как будто у меня выбор есть, — пробормотал я и неожиданно спросил, — ты-то сам как вообще?  — Не понял.  — Не знаю. Может чё интересное исследуешь?  — Ничего особенного, — отмахнулся Тарасов.  Вдруг в кармане завибрировал телефон. Посмотрев в экран, я увидел, что звонит Виталик:  — Алло?  — Привет, — на фоне раздавались преимущественно женские голоса и чей-то звонкий смех, — идёшь на костёр?  — Какой костёр?  — Малой, ты чё? Традиции забываешь! Завтра все поступать поедут, больше не соберёмся до следующего лета.  — Точно, — каждый год мы с деревенскими хотя бы один раз за лето собирались на костёр в лесу с палатками, — во сколько?  — В десять.  — Как раз под комаров, — усмехнулся я.  — Ебать ты неженка! Чтоб картохи притащил, понял?  — Понял-понял. А Алиса будет? — мысленно я хлопнул себя ладонью по лбу, но я ведь не мог о ней не спросить.  — Какая Алиса?  — Луна у неё погоняло, — пояснил я.  — Тёлка Лохматого, что ли? Да фиг знает. Кира в городе, может, она с ним укатила. Так бы кто-то из них тебе бы уже в табло прописал, отвечаю.  — Ладно-ладно, — я поспешил завершить разговор, — я буду.  — Ещё бы! На связи! — Виталик быстро положил трубку.  Влад непонимающе глядел на меня.  — Погнали на костёр с деревенскими?  — А Софа?  — Да никуда не денется. Я хочу развеяться.  — Начинаешь себя вести как она, — Тарасов принял будто бы оборонительную позу, давая мне понять, что никуда не пойдёт, но за долгие годы знакомства я уяснил, что Влад крайне сговорчив, в отличие от сестры.  — Ты когда последний раз вообще на улицу выходил? Бледный как поганка.  — Спасибо тебе, — проворчал мой друг как старый дед.  — Всегда пожалуйста. Давай, наглаживай портки и натирай очки. Может, и с девчонкой какой познакомишься!  — Чё ты несёшь, — тихо сказал Влад закатив глаза.  — Слушай, ты помнишь вообще, когда мы с тобой последний раз собирались? — не дожидаясь ответа я ответил себе. — Вот и я не помню! Полдесятого чтоб был на перекрёстке!  — Да понял я! — уже крикнул Тарасов.  — Вот так то!  Я театрально откланялся, распахнул дверь и принялся бежать. Бежать на условную границу старой и новой части Петровского, где начинался Серый лес. И туда, куда-то в темень, за высокими деревьями, к железной дороге шла узенькая тропинка к крайнему домику, грязно-бирюзовому, потрёпанному годами и окружённому кривым покосившимся забором.