О том, как мы взрослели

На следующей неделе упадет, говорят, до плюс тридцать два

Но смысла уже не будет, нарушены все границы

Сердце не верит и ум больше не воспринимает слова

Объявления на экране плавятся, я в чёрных списках

Не найти работу, уехать — всего лишь проигрыш очередной

На вокзале почувствовать, что конец по-настоящему близко

Задыхаться, жалеть, что не остался встретить его с тобой

ночные грузчики — лето 2010

Софа, 2012 — Всем пиздец! — первое, что я услышала, — крик, а то и настоящая сирена деда Сидора, прослывшего не то извращенцем, не то сидевшим, не то сатанистом, не то просто сумасшедшим нашего посёлка. Слишком много произошло за последнее время. Я смогла лишь захлопать глазами и бессильно уставиться на брата, который, похоже, как и я, не понимал, что происходит, однако для Влада такое состояние было менее привычным. Полоумный сосед нёсся ровно по линии горизонта, откуда произрастал Серый лес, и это выглядело как в заставке компьютерной игры. По-настоящему страшно нам стало только тогда, когда Сидор заметил нас и побежал в нашу сторону с такой скоростью, что за ним оставалось облако пыли. Сергеевич напоминал оголодавшего дикого зверя, заприметившего долгожданную добычу. Его лицо выглядело безумным, местами порозовевшим и местами посеревшим, а на уставшей голове точечные клоки волос торчали пружинками. Старик походил на шаровую молнию. Мышцы его лица искривились, брови нахмурились, сдавливая толстые морщинистые веки на выпученные бледные глаза. Кривые жёлто-зелёные зубы стиснулись, будто они были педалью, которая ускоряла его тело: чем злее была его ужасающая улыбка, тем быстрее он бежал, перебирая не только ногами, но и худыми руками, напоминая в действительности животное. И при этом всём старик был в одних трусах, даже без обуви. Сморщенное старческое тело трясло дряблыми складками, которые обвалялись в пепле, словно мясо в панировке. Он добежал до нас почти чёрный от грязи и схватил моего брата за плечи. Я опомнилась и завизжала что есть сил: — Помогите! На помощь! Люди! Кто… — старик зажал мне рот рукой с бледно-желтыми ногтями и внушительной волосатой оранжевой бородавкой на большом пальце. В нос ударил запах сальной кожи, старости, как в неубранных квартирах пожилых людей и чего-то земляного, почти могильного. Влад попытался его отпихнуть от нас обоих и, не придумав ничего лучше и выхватив момент, он, кажется, прицелился и хотел ударить Сидора Сергеевича в лоб своей головой. Я тем временем занесла коленку над его пахом. Убрав ладонь от моего рта он ловко отпихнул голову Влада в сторону и пробормотал, прежде чем я опять хотела завопить: — Тише, окаянные! — шепотом воскликнул дед Сидор и зашептал. — Убейте её, убейте эту нежить! Покой — это всё, чего она хочет, вам не нужна эта сила, — тут он заорал басом во весь голос, — очнитесь! Проснитесь! Вы все танцуете на костях! — Дед, чего моросишь? — показалась тётя Валя, дочка бабули что живёт по соседству. Рослая крепкая женщина шириной с меня и Влада вместе взятых. Однако, заметив пожар, она переменилась в лице, сложила большой, указательный и средний палец, поднесла ко лбу и замерла. Я даже сначала не поняла что произошло, но рука Валентины повисла в воздухе, она вся остановилась, словно сломанный механизм. Не только рука её стала частью статуи, но перестали бегать глаза, грудная клетка больше не подавала признаков дыхания и рот остался удивлённо раскрытым. — Идиотка ты! — разозлился Сидор глядя на Валентину и мощно плюнул далеко за плечо соседки с характерным звуком. — Тьфу! — Вы вызвали пожарных? — единственное, что я тогда догадалась спросить, когда сосед уже не держал ни меня. ни брата, но мы почему-то оставались стоять на месте. Сосед упал на щебень и схватился за голову: — Господи, в чьих руках наша жизнь! Этот пожар не потушить просто так… На секунду я заметила. что взгляд Влада никак не изменился. Такой же знающий и уверенный, ни следа от той мимолетной растерянности не осталось. Мне показалось. что он что-то прикидывает или даже вспоминает. Он ни на секунду не отрывал взгляда от пламени, поглощающего лес. Только лес. Дачные участки в нашем поле зрения и их дачники жили своей жизнью. Самые близкие к пожарищу — семейство Пельмень, Ева с новыми бирюзовыми дредами и Лука в льняной рубахе до пят — собрали вокруг себя ораву детей дошкольного возраста и проводили мастер-класс по керамике, пока два толстых пушистых корги резвились и громко лаяли возле открытой калитки. Следующий за ними малахитового цвета дом тёти Лены провожал хозяйку на работу в ларёк. Держа в руках наглаженный синий фартук с цветной бейкой по краям, она перекинула железный крюк, служивший замком на калитке, и пошла в сторону поля. Рыжий неповоротливый кошак внимательно смотрел в след женщине, свесив с крыльца толстый пушистый хвост. Заворачивая за угол, продавщица поздоровалась с бабулей из дома напротив. Та открывала кованые ворота и отпускала с поводка маленькую собачку: — И тебе не хворать, Лена. Я слышала как этот педераст по посёлку носится, будь осторожнее. — Сидор, что ли? — А он у нас один. Стареет наркомания, стареет, тьфу! Они не слышали треск горящих деревьев, не видели черного дыма, обволакивающего всё вокруг и уходящего далеко в атмосферу. В одном сходились мы все — этот пожар ничем не пах. Я помню, как Влад с Лёшей любили поджигать все подряд и это их увлечение прошло не так давно, поэтому я прекрасно помню как пахнет гарь. И помню кое-что ещё. Что-то полусонное, вязкое и большое, огромное, как целый город. — Влад!— тревожно вскрикнула я, поняв, что мы либо заразились «сумасшествием» от безумного старика, либо находимся в каком-то кошмарном сне. Брат не слушал меня. Мне даже показалось что он замер точно также как тётя Валя. — Посмотри туда! — боязливо воскликнул, почти пискнул дед Сидор вставая с места и убегая вниз по улице оглядываясь. Я услышала пение, напоминающее церковный хор, и вспомнила, что чувствовала тогда, в тот вечер, когда мы с Владом изменились. Стоял затхлый сырой запах, иногда мешаясь с нафталином старых вещей. Сейчас я тоже его почувствовала и обернувшись, увидела, что дым стал чуть гуще. Он напоминал угольную пыль. Я почувствовала колючий холод в кончиках пальцев, такой шокирующий ужас, когда я поняла, что всё это был не дым: это были люди, а может, и просто то, что от них осталось. До невозможности тощие безликие дымчатые существа двигались прямо на нас. — Влад, твою мать, сделай что-нибудь! — я затормошила брата, но он никак не реагировал. По мере приближения этих получеловеческих силуэтов я чувствовала, как начинаю задыхаться. Воздух в горле сворачивался узлом, невидимая петля на шее становилась туже. Кашель подступил к горлу, но от чего-то я не позволяла себе открыть рот и издать хоть один звук. «Почему мы не убежали? Мы ведь могли!» — кричала не я, кричало что-то рациональное, здравомыслящее и взбешенное у меня в голове, которое также просыпается когда герой фильма откровенно тупит. Его породили во мне родители, любившие повысить голос за мою оплошность, даже если ничего страшного не произошло. Глаза почти не видели из-за дыма, а Влад просто стоял рядом замерший с закрытыми глазами. Он как будто уснул, а я едва стояла на ногах, лёгкие горели, а слёзы катились по щекам. И мне было бы намного легче, если бы я чувствовала тот запах. Так бы я знала, что скоро умру.

***

Два года назад выдалось невероятно жаркое лето. В нашей квартире не было кондиционеров, а термометр висевший за окном на кухне всегда держался на максимуме: он не имел отметки выше тридцати пяти градусов. По телевизору говорили и тридцать семь, и сорок. Родители тогда затеяли ремонт на даче и с начала мая вход туда был закрыт. Бежать некуда. Спать ночью было невозможно. В какой-то момент я, трясясь от физического и душевного раздражения, сбросила с себя одеяло и укрылась одной только простынкой, которая моментально прилипла к потному телу. Я не могла найти такую позу для сна, чтобы одна липкая конечность не соприкасалась с другой, делая эту липкость еще более невыносимо мерзкой. Меня раздражало даже собственное дыхание. Воздух, который я выдыхала, был прохладнее, чем тот что вокруг. Я чувствовала себя липкой, и как будто бы даже жирной, как какая-нибудь грязь из кухонной вытяжки. Тогда я еще не понимала, что всё дело в том, что город раскаляется днём и никак не остывает ночью. Я думала что со мной что-то не так. Мне казалось что я умираю. Влад видел десятый сон, когда я зарычала в истерическом отчаянии и выбросила подушку на пол. Меня бесило быть слабой и беспомощной, я чувствовала себя связанной по рукам и ногам, испытуемой неведомой силой. Я не стала никого будить. В конце концов, если мне уже не помочь, я лишь зря потревожу бабушку, а уж если со мной всё в порядке, то тем более. Наша баба Лара спала очень чутко, вход в её спальню находился по планировке-распашонке через кухню, поэтому мне предстояло очень тихо прошмыгнуть на балкон и улечься спать там. Тогда он ещё не был захламлён, потому что бабушка курила. Мама хоть и не одобряла её привычки, но обустроила там крошечный угловой диванчик и журнальный столик, где всегда лежала стопка кроссвордов и пачка вонючих, именно что старческих, сигарет. На том диване я могла уместиться в полусогнутой позе и даже несколько раз я вполне себе так засыпала. Из тогда нашей общей с Владом комнаты из самого дальнего угла квартиры тянулся коридор, вдоль которого была пустующая спальня родителей и ванная с туалетом. Он не был длинным, но тогда, в темноте и духоте, мне казалось, что он никогда не закончится, что я так и буду идти по раскаленному паркету и удушаться с каждой секундой всё больше. И до последнего я говорила себе, что всё это выдумки, и совсем не взаправду ко мне приближается ядовитая вонь. Чем больше я слышала звуки редких машин на улице из открытой двери балкона, тем больше в голову молотком ударяла гарь. Я чувствовала себя пауком, которого накрыли банкой и травят дихлофосом. Должно быть так и пахнет смерть. Она вонючая и противная, и настолько этот запах нереально мерзок, что до последнего мозг ему противиться. Из-за угла показалась гостиная. Здесь был расстелен ковёр, поэтому я наконец-то могла передвигаться с нормальной скоростью. Словно увидев оазис в пустыне, я побежала к балкону и, откинув белый тюль, я поняла что ничего не изменилось. Я даже постояла секунду, опешив, закрыла штору и открыла вновь. Ничего. Москву заволокло белым молоком тумана, который при своём необычайно сказочном виде имел убийственный запах. Я смогла распознать что это было: что-то горело и при том довольно сильно, раз я не видела даже соседского дома. При утреннем холодно-голубом свете эта дымка лишь казалась сказочными облачками. Как оказалось это был опасный и ядовитый смог от горящих торфяников. Стоя в пижаме, с подушкой и одеялом, я прилегла на жесткий коврик с коротким ворсом и почувствовала необычайную прохладу. Одеяло подстелила под себя: уж очень твердым был пол. На кухне гудел старый холодильник, в прихожей тикали антикварные часы, где-то за дверью храпела как трактор баба Лара, а я лежала на боку, не смыкая глаз, уставившись в цветочный узор на диванчике. Перевернувшись на спину, я увидела белые-белые окна. Представляла я разное: будто нас занесло снежной лавиной, или мы оказались высоко в облаках. Представлять я любила и сказочное, и страшное. В детстве могла подолгу смотреть на фотографии природных катастроф, как цунами высотой с многоквартирный дом сносил под чистую целый остров, как торнадо уплетает поток машин, как землетрясение превращает город в руины. Мне нравилось смотреть на это и понимать, что это где-то далеко, что это не со мной, но капелька страха, что нас в Москве в один день захлестнет цунами, всё же оставалась, но она совсем не трогала меня. Я знала, что если в наш дом ударит смерч или его обрушит движение литосферных плит, то я умру, может быть, даже быстро, а глупо бояться того, на что ты не можешь повлиять. Сейчас, вероятно, я должна была задохнуться, поэтому я абсолютно смиренно лежала на одеяле, скинув с себя пропахшую потом ночнушку, и ждала того, что рано или поздно наступит. Но получилось так, что я всё-таки уснула. Много всего произошло в то лето, и наверное оно мне запомнилось как самое счастливое. Я умудрилась простудиться в почти сорокаградусную жару и на две недели у меня заложило нос, так что я не чувствовала этой вездесущей московской вони. Однако дышать всё равно было тяжелее, чем при простой заложенности носа: воздух напоминал какое-то медленное мажущее масло, кислород должен был как будто перевариться в носу, прежде чем попасть в лёгкие, и эта задержка была невыносимой. Сумму за установку кондиционеров нам тогда выкатили просто нечеловеческую: в две бабушкины пенсии, поэтому мы перебивались вентиляторами и мокрыми полотенцами на окнах, которые еще и надёжно перекрывали солнце. Целыми днями мы с Владом сидели дома, играли в настольные игры, собирали пазлы, строили наши последние шалаши из стульев и одеял, потом в них же и спали, на полу: так прохладнее. Бабушка хоть и ворчала, но летом две тысячи десятого время остановилось. Закрылись все образовательные центры, на улицу выходили только взрослые и только в случае крайней необходимости, поэтому нам, детям, было разрешено делать что хочется. По телевизору показывали пассажиров метро, замотанных в марлю, как на «Влюбленных» Рене Магритта. Я чувствовала себя героиней фильма про постапокалипсис, когда бабушка возвращалась к десяти вечера со смены в больнице и рассказывала что делается за пределами нашей квартиры. Она приходила оттуда, пропахшая потом вызволяла лицо из под респиратора и бежала в ванную поливаться из тазика остуженной с вечера водой. Мы с Владом постоянно играли в «Fallout 3» и совсем новый «Fallout: New Vegas». Вспоминала я о том, что я не где-то в бункере под землей, лишь когда бабушка снимала с окон чёрные полотенца, чтобы промыть. Тогда на меня смотрело ядовитое солнце, скрытое за липкими облаками дыма. И вода от мытья полотенец стекала такая же серая, как воздух. Одной ночью спать было совсем невыносимо. Заныла даже немногословная баба Лара, в то время как Влад лишь вздыхал и не жаловался. Она взяла нас, три спальника, выгнала из гаража старую отцовскую машину, которую не удалось продать, со скрипом завела её и, не взирая на отсутствие водительской практики последние десять лет, отвезла нас на Учинское водохранилище, игнорируя все скоростные ограничения. Мне казалось, будто мы скрываемся от чего-то большого и страшного, будто за нами гнался тот самый огонь, и всё, что мы проезжали, сгорало за нами. На самом деле всё было куда менее поэтично и за нами просто сразу же начинались все пробки. Влад преспокойно спал на заднем сидении: он вообще засыпал при любых условиях. Я, только что вылечившись от простуды, прислонилась лицом к довольно слабенькому кондиционеру, который был скорее просто ветерком. До воды мы успели домчаться ещё до полуночи. На берегу было так же жарко, но во всяком случае там не было смога. Заняв последнее парковочное место, а точнее завершив машинный тетрис на поляне для шашлыков, бабушка Лариса вручила нам по спальнику и мы принялись пробираться через стихийную автостоянку к берегу. Влад постелил себе в первом попавшемся месте и сразу же уснул, а я ещё поворочалась какое-то время. Бабушка осталась в машине со включенным светом, свесив одну ногу на траву и доставая ключ из зажигания. — Блядский терем у вас, а не бухгалтерия! Я всегда хихикала, когда взрослые ругались матом, меня это очень забавляло и раздражало одновременно, потому что единственный раз когда я произнесла при бабушке слово «жопа» она шлёпнула меня по губам. Баба Лара продолжала: — Я понимаю, что чрезвычайного положения не объявлено. Потому что там наверху сидят пидорасы и импотенты! Она отошла к воде и завернула за камыши, на фоне цикад и разговоров других отдыхающих я уже не слышала бабушку, да и было без надобности: тогда спальный мешок на влажной тёплой траве показался мне не иначе как огромной кроватью в шикарном отеле и я быстро крепко уснула, чего не получалось последние две недели. Несмотря на все наши веселья, мне не хватало простого человеческого сна. Задумываясь, я сама себе не могу объяснить за что я так полюбила то лето. То ли потому, что это было последнее лето с бабушкой, то ли из-за того, что нам с Владом можно было бездельничать, потому что родители нами не занимались. Я думала о том, что Лёша, наверное, проводит так каждый свой день, и думала о том, что было бы, если бы мне достались другие родители, и сразу же гнала эти мысли от себя, переполняясь чувством стыда. Одно я знаю точно: я усвоила и осознала, что такое смирение. До того безысходность вызывала у меня чувство панического страха. Как-то меня научили, что всё, что происходит, результат моих же действий, однако летом я ощутила силу обстоятельств. Я оказалась взаперти, в духоте, наедине с Владом, с которым мы обычно только ругались, но в тех обстоятельствах, в той безысходности мне было наконец спокойно и даже иногда радостно. И когда в сентябре бабушки не стало, мне тоже было спокойно. Безусловно в смерти родного человека не было ничего радостного, однако я восприняла эту новость так же, как фотографии природных катаклизмов, сравнив то моё невинное наблюдение с уже пережитым пожаром. Смерти случаются где-то там вокруг, у соседей, у людей, которые приходят в больнице, к папе и бабушке на работу, у случайных прохожих на улице, но случаются и у меня, и чтобы это пережить, нужно только смирение. Я стала такой же хладнокровно спокойной, и когда Влада перевели в лицей, в который я не поступила. Мы почти перестали общаться, особенно в первый год его учёбы. Брату было попросту не до меня, потому как на него свалилась огромная ноша ответственности всего лишь в шестом классе. До того, как он переехал в бывшую бабушкину комнату, я засыпала со включенным светом под шелест тетрадных листов и тяжелое напряженное дыхание. Он стал нервным и сильно переживал даже из-за четвёрки. Влад уже изучал два иностранных языка, физику, химию, и даже экономику, но так и не смог научиться быть ребёнком, поэтому, как не парадоксально, им и остался, думая что реальная жизнь где-то далеко, как масштабный природный катаклизм, который его не коснётся и не должен касаться. С тех пор мы застряли: я в детстве, а он в науке.

***

Я постаралась не смотреть на смазанные лица человекоподобных силуэтов и вспомнить запах гари, чтобы мозг почувствовал себя в безопасности. И действительно, когда мой взор поглотила серость, я ощутила вязкий смог в лёгких и мне вдруг стало спокойно. Я закрыла глаза, заземлилась, вдавив пятки в землю, и поняла что совсем не паникую: ко мне пришло смирение, которое осталось со мной даже тогда, когда я почувствовала движение. Я не совсем шла, но парила в воздухе. Иногда меня резко швыряло из одной стороны в другую, будто я оказалась пылинкой в трубе пылесоса. И я продолжала молчать. Вскоре я почувствовала как моё тело швырнули в землю. Она была покрыта травой, рыхлая, сырая и скользкая, но мягкая, поэтому боли я почти не почувствовала. Я уловила запах тины, шелест воды и наконец-то гарь. Подниматься и даже просто шевелиться я не спешила, я лишь осторожно, медленно и аккуратно, будто я делала какую-то кропотливую работу, где одно движение могло всё испортить, приоткрыла веко. Убедившись что передо мной лишь ровная гладь Безымянного озера я распахнула оба глаза, которые моментально начало бы жечь от едкого дыма, если бы не вода. Там где мы с Владом лежали, вовсе не было огня, лишь его дым сгущался в нескольких метрах, образуя подобие воронки над гладью озера. Весь этот пожар не был настоящим. Он окутывал весь лес, но обходительно, будто уважая, не приближался к поляне, словно кто-то выстраивал и дрессировал этот огонь. У меня словно только восстановился слух, потому как в полёте мои уши заткнуло мощным вихрем. Только сейчас я обратила внимание на треск деревьев и шаги по сухой траве и ломающимся веткам. Шли люди, много людей. Они словно чувствовали, что я их слышу, и очень быстро спокойный шаг стал похожим на табун лошадей. Рядом со мной что-то упало. Я не могла обернуться, но рука этого человека упала возле моего лица, больно ударив по носу кольцом. Оно было простецкое, железное, напоминающее две сплетённые ветки с листочками. Я дарила его Лёше на день рождения. Рука пахла чем-то тёплым, будто хлебом и травами. Так всегда пахло в доме Беты Аркадьевны. Тогда никаких сомнений в том, что рядом со мной лежит Лёша, у меня не осталось. Подступающий страх постепенно одолевал меня, норовя перевесить какое угодно рациональное мышление. Из глаз осторожно, словно тоже опасаясь быть замеченными, полились слёзы. Толпа людей была совсем близко. Я чувствовала, что они за моей спиной, на меня летела земля которую они поднимали в воздух, затем неизвестные начали наступать на меня. То ли страх и адреналин сделали своё дело, то ли и вовсе произошло чудо, но я ничего не почувствовала. По моей спине прошлось не меньше двадцати человек, я могла считать пары босых, тощих и обгорелых стоп перед глазами. Я зажмурилась, потому как мои глаза слезились уже не от страха, а от пыли. — Поблагодари их! — шепнул чей-то знакомый голос, но я не могла понять чей именно. Говорила женщина, лет пятидесяти. — Благодарю вас за приём в вашем мире. Ровный ток голоса Алисы ударил меня от затылка до самых пят. Промыв глаза слезами я смутно видела бежево-чёрные пятна людей по ту сторону берега. Силуэты закивали головами словно жуткие старые болванчики. Мужские и женские, стариковские и детские голоса хором, даже не сказали, а будто спели одно слово — «ничто». — Мы отдадим вам кровь наших, а взамен заберём одного из ваших. Меня заморозило от пронзающего ужаса, блуждавшего взад-вперёд по моему телу бесконтрольно и быстро. Алиса говорила так спокойно, будто всё нормально. Не было никаких завуалированных магических фраз как в каких-то ритуалах: я ожидала чего-то подобного, ведь все происходящее напоминало собрание фанатичных сектантов. Я всё думала о том, в сознании ли сейчас Влад и Лёша. Слышат ли они то, что происходит? Вряд ли. Они точно бы что-то придумали. Я стала думать. Кажется, от Лёши я слышала, что четырем способным из разных кругов нельзя собираться вместе, якобы все их силы сливаются в одну мощную и бесконтрольную. Но что значит собираться? Мы гуляли все вчетвером и ничего не происходило. Может, нужно подержаться за руки? Или провести какой-то ритуал? Или просто-напросто взять кровь? Наверное, как во всяких фентезийных книжках. Пока я думала, заметила шевеление справа от себя, там где должен был лежать Влад. Я увидела, как брат встал передо мной. Я видела лишь его кожаные туфли, перепачканные землей, а позже раздался свист и за спину Влада упало что-то блестящее и тонкое. Мне на нос капнуло что-то горячее с металлическим запахом. Должно быть кровь. Мой нос сразу начал дёргаться, морщиться как чернослив и в конце-концов от души, громко, с облегчением чихнул. То ли земля попала, то ли рефлекс какой-то сработал, я постаралась негромко, но, кажется, незамеченным это не осталось. — Ты слышала? Она не спит, — еле слышно пролепетала Алиса. — Быть не может, — ещё тише ответила её мамаша. — Почему мы не можем общаться в голове? — Был бы твой папа жив, нашли бы способ. Потерпи ещё! Реплики матери и дочери шли друг за другом без каких-либо пауз. Будто бы их включали и выключали. Влад тем временем неспешно ступал по воде. Каким-то чудом его тело стало невесомым и он едва рассекал озерную пену босыми ногами. Он не спал, его глаза были открыты, но я не могла поверить в добровольность его действий. С руки брата стекала кровь, надрез казался мне довольно глубоким. И как только несколько капель перебежали с пальцев моего брата в воду, озеро словно засветилось, отливая не то синим, не то бирюзовым. В какой-то момент он повис над водой, напоминая заспиртованный зародыш в банке. Как я догадалась, его роль была выполнена и должен наступить следующий шаг ритуала. А по порядку «тело, душа, пространство, природа» следующей шла я. Соблюдался этот порядок или нет, я не знала, но если сейчас моя очередь и я не встану, Алиса догадается, что я не сплю. Послышался кашель одной из рыжих, затем голос Алисы: — Пусть прольётся кровь второго круга! Я поняла, что нужно встать и изобразить, что на меня подействовало что-то, чем бы оно не было, и я так же как и Влад сплю. Но отдавать свою кровь я не хотела, хотя не знала почему: толком об этих способностях и ничего узнать не успела. И что сейчас делать тоже не понимала: как я, будучи в трезвом уме, а не в непонятном трансе разрежу себе руку? Куда вообще мой брат бросил этот нож? Я сейчас наощупь его искать буду? — Ну хорош притворяться, — Алиса подошла ко мне и грязными от земли пальцами раздвинула веки, почти тыкая в мой глаз. Я открыла глаза, тем самым выдав себя окончательно. Алиса была одна: её мамы не было, хотя я точно слышала два голоса. Рядом со мной действительно лежал Лёша. — Что тебе нужно? — спросила я, стараясь сохранять спокойствие. — Ты ещё не поняла? — спросила Герасимова, как бы невзначай, отпихнула меня и нагнулась — Мне нужна твоя кровь — непринужденно, будто по-добрососедски она зашла ко мне домой за солью, сказала она и протянула мне кинжал. Тот самый, с рубином на рукоятке. Я тут же вспомнила как мы баловались со способностью Влада и порезали Лёше ногу чтобы проверить регенерацию, а потом они с Алисой его куда-то унесли и запретили нам с Владом пойти за ними. Я начинала догадываться. Мы так мало общались все вчетвером, Лёша куда-то пропадал, и даже когда мы вернулись из лагеря у него всегда были какие-то свои дела. Я подняла кинжал с земли, изображая покорность. Драгоценный камень подмигнул мне своим кроваво-алым переливом. — А если я этого не сделаю? — спросила я, таким тоном, будто поддавалась этой иллюзии дружеской беседы. — Зачем тебе вообще всё это нужно? — Ты всё равно не поймёшь. — Ой, подумаешь. Я вообще могу ничего не делать, пока не дождусь от тебя объяснений! — сказала я, сжимая кинжал в руке всё плотнее. Одновременно с этим я думала о том, что держусь неплохо. Мне казалось, будто бы разговор веду не я, я ведь не могу быть здравомыслящей. Я боялась крови, когда мы баловались этим же самым клинком, я стою здесь в одежде, которую купила мне мама и заставляет носить, я путаю право и лево и не знаю таблицу умножения. Но сейчас мой брат в опасности, нас подставил наш друг и только я могу нас вытащить из этого проклятого леса. Я вдруг вспомнила как бабушка вдавила педаль газа на машине, уже напоминающей ржавое корыто с дыркой. Нагло объезжая все пробки, она делала всё возможное чтобы спасти наши жизни. Я видела что Алиса мечется, её взгляд выглядел потерянным. Она не знала что ей делать дальше. — Ты всё равно никуда не денешься, — вздохнула Герасимова как-то обречённо. — Говори! — я не верила ничему. Всё, что я видела, подвергалось сомнению, всё, что слышала, необязательно являлось правдой, но я надеялась, что, пригрозив ей кинжалом, я добуду больше правды. — Ты знаешь, какая магическая сила самая сильная? — Быстрее, у меня мало времени! — меня тошнило от этих долгих и скользких вступлений, которые в действительности никому здесь не сдались. — Вот именно. Времени у тебя мало. Может, лет шестьдесят, а может, и шесть. Но если человек может победить смерть, ему нет равных. — На бессмертие намекаешь? — Не только. Почему бессмертный человек — бессмертный? — И почему? — я недоверчиво смотрела на Алису, не двигая остриё. Проклятый рубин уже впился мне в руку. — Потому что не смерть им управляет, а он смертью. Ты бы наверняка хотела кого-то вернуть к жизни, не так-ли? — Вот оно как, — я смягчила хватку, — и кого же ты хочешь воскресить? Алисе хватило короткого мгновения моего ослабления чтобы отобрать у меня рубин. Я не успела ничего понять, как почувствовала острую боль в запястье и мокрую свежую рану. — Иди! — Алиса почти гавкнула на меня, стиснув зубы. Из её носа хлынула кровь, в глазах загорелся огонь. Буквально. Искорки пламени перебежали с хитрых глаз, выбравшись наружу, сверкнули по растрепанным рыжим волосам, слились по плечам, подбираясь к кистям рук в поисках пальцев. — Ты не можешь, — я крепко зажимала рану пальцами, лишь бы ни одна капля крови не досталась тем существам, что вызвала эта рыжая сволочь. Я чувствовала небывалое напряжение и неизвестного происхождения силу, которая позволила сказать мне громче, — ты не можешь! Алиса увидела как я взмыла вверх, словно большая сказочная птица. Я нарисовала себе ярко-синюю ауру могущественной волшебницы, которая светила во все стороны. Я не была простой городской дачницей, я её не боялась. — Отдай мне свой огонь! — гипнотические синие глаза оставались одним существующим миром для неё. Для Алисы вдруг перестало существовать что-либо за пределами них. Ослепленная моим ярким светом, она коснулась ультрамариново-синей дымки вокруг меня и я почувствовала разливающееся тепло, которое наполнило мою душу. Алиса просто рухнула на землю, словно карточный домик. Призраки, нечисть, что бы это ни было, синхронно шагнули в озеро, с каждой секундой уходя глубже в воду, не издавая при этом никаких звуков. Даже вода молчала и ни одна капля не дрогнула, словно мёртвые растворяются в этом озере. Какая-то невесомость, в которой находился Влад, отпустила его и он нарушил это страшное, но эффектное зрелище, плюхнувшись камнем в воду. Он как-то бодро выплыл на берег и принялся озираться по сторонам, ничего не говоря, лишь выплевывая изо рта остатки воды. Откуда ни возьмись появилась Бета Аркадьевна. Вид её меня ужаснул: она была в своём любимом цветастом платье из лёгкой гофрированной ткани, вот только оно выглядело так, будто его волокли по земле: где-то дырявое, а где-то в ошмётках грязи. Впервые я увидела бабушку Лёши с непокрытой головой и одновременно с этим узнала зачем она всегда носила тюрбан: роза, которая росла у неё из головы. Но это меня удивило намного меньше, чем всё что произошло до этого. Подумаешь — роза, когда тут такие дела творились, и, кажется, не прекратят твориться.