О том, как мы взрослели

Влад перестал на меня злиться ровно тогда, когда я, с его точки зрения, «топнул ножкой, психанул и ушёл, как малолетняя истеричка». Обидно, конечно, но кричал и уходил я действительно настолько самозабвенно, что и не почувствовал, как Тарасов остался стоять на месте, глядя своими пустыми глазами, как я в расстроенных чувствах убегаю обратно к поляне. — Слабая эмпатия и нулевая реакция, — тихо барабанил холодеющий голос, лишённый былого пусть и сдержанного, но хоть какого-то энтузиазма и, кажется, совсем не принадлежавший четырнадцатилетнему мальчику. Как будто меня его слова ранили, а его мои — нет. Как будто он потом не думал об этом весь оставшийся вечер. Однако всё совсем наоборот: это я перестал замечать всё вокруг. Я перестал замечать как холодеют июльские ночи и, одевшись в рубашку с коротким рукавом, чувствовал, как легонько постукивают зубы. Перестал замечать, что ранний летний рассвет всё никак не наступает и эта ночь, кажется, длится вечность. Перестал замечать полное отсутствие машин, грузовиков и рейсовых автобусов на дороге между лесом и Жмуркино. А уж листовки с пропавшими людьми были почти на каждом фонарном столбе. Собственную жизнь я тоже пропускал мимо глаз, ушей и всего остального. Родителей, бабушку, Тарасовых. Я бросил друзей детства в беде, проявил себя совсем не как лидер и душа компании, которыми я всегда старался быть. На одних стараниях всё и заканчивалось. Вспоминались слова папы: «Люби только одну женщину. Я пытался, но у меня не получилось». А что насчёт дружбы? Если про неё не говорят так много, красиво и вдохновенно, как про любовь, то, может, она и не так важна? Наверное, нужно выбрать что-то одно, нельзя же быть хорошим другом и хорошим парнем одновременно: разорвёшься. Я и выбрал Алису. Не задумываясь, не выбирая и ничего не просчитывая, на самом-то деле. Я лишь попытался воспроизвести, как размышлял мой объёбанный четырнадцатилетний разум.

***

Влад шёл домой в темноте, один, кажется, во всём огромном мире. И это ощущение усиливалось тогда, когда Тарасов задирал голову и смотрел наверх. Он знал в числах расстояние между ним и той или иной звездой, и именно эти огромные числа поражали воображение. Лучше бы не знал. Лучше бы мог просто лечь вот здесь, в чистом поле, отдавшись пьянству, уставиться как придурок в одну точку и замечать в мутном взгляде что-то блестящее в бескрайнем космосе, ничего не анализируя и не высчитывая. Но все всегда говорили, что мой лучший друг не такой и вообще водиться нам нежелательно. Идеальным раскладом было бы чтобы Влад сразу родился тридцатилетним, с оконченными высшими (уж на сколько хватит денег, но обязательно во множественном числе), и пропустил всё детство и подростковые годы, что в них может быть интересного для вундеркинда? Идеальное и невозможное часто пересекаются. И Тарасов, кажется, был сам не против, хотя бы потому, что его в этом убедили. Я прекрасно знал, что Влад мне завидует. Очень аккуратно, тайно, и в некотором смысле конструктивно: он понимал, что наши с ним жизни — палка о двух концах. Мне можно всё, ему нельзя ничего. Я мог возвращаться домой тогда, когда мне хочется, употреблять всё что угодно, выбирать, с кем я хочу дружить, как мне учиться и даже не есть суп, если он мне не нравится. Это я для примера — суп я очень даже любил, и баба Бета замечательно готовила рассольник и грибной. Мама, в свою очередь, перестала готовить, когда я пошёл в школу, чего не скажешь о Лидии Васильевне, которая готовила все три приёма пищи на всю семью. Всех обстирывала, обглаживала и расставляла фарфоровых собачек в серванте, как будто завтра у неё пройдёт выставка керамики. Тарасов старался не думать о том, что ждёт его дома. Родителей Влад уже давно не боялся: всё-таки четырнадцать лет, почти пятнадцать — это уже не ребёнок. Но тем не менее, не взрослый. Поэтому он боялся не криков или ремня, а чувства пристыженности, ощущения разочарования в самом себе. Влад одновременно ненавидел необходимость продумывать каждое своё слово и действие, чтобы не рисковать получить плохую оценку ещё и дома, и одновременно не знал, несмотря на весь свой необъятный интеллект, как можно по-другому. — Владислав! Иван Семёнович посмотрел на сына с высоты, до которой Владу оставалось дорасти всего ничего, но почему-то он снова чувствовал себя маленьким. Таким же маленьким, как под звёздами, сопровождавшими его путь до дома. Почти чёрные кудри отца и такие же глаза отливали краснотой в тёплом свете люстры в коридоре и казались двумя сверкающими искорками в тёмном лесу. — Пап, извини, я… — с судорожным поиском подходящих слов он не был знаком, потому как никогда не тупил у школьной доски и редко врал родителям, — на меня напали! — Влад не придумал ничего лучше и быстрее, чем это. Логика подсказывала ему, что сейчас его внешний вид соответствовал выдуманному оправданию. — Что? Как? — взволнованно спросил отец, оставляя долю скептицизма в голосе. Тарасов несвойственно для себя почесал затылок и непроизвольно нервно затопал ногой. — Меня Лёша попросил помочь, я засиделся, шёл домой уже затемно, — он вошёл во вкус и врал уже убедительнее и увереннее, — подошли какие-то хулиганы, ударили по голове, а у меня и так травма была. В общем я пролежал без сознания, хорошо дом Лёши рядом, бабушка его выходила за чем-то и оказала мне первую помощь. — Да ты что, правда что-ли? — теперь, кажется, искренне заволновался Иван Семёнович — А что же Бета Аркадьевна нам не позвонила? — он осёкся — Хотя… Им на своего ребёнка всё равно, на чужого тем более. Моего друга задели эти слова: — Зачем ты так говоришь? Они, между прочим, не бросили меня на улице, не отпускали из дома, пока у меня голова не прошла, — строго сказал Влад, уже, кажется, забывая о том, что подвиг имени бабы Беты и меня был сочинён им же. — Между прочим, если бы не этот Лёша, ты бы не возвращался так поздно домой. Я говорил, не надо с ним общаться, но зачем же родителей слушать! — теперь возмущённо воскликнул Тарасов старший. — Вы что кричите? — справа от входной двери, где располагалась спальня родителей Тарасовых, выглянула растрёпанная Лидия Васильевна с заспанными маленькими глазами, в ночнушке, больше походившей на церковную рясу. — Извини, душа моя, — моментально успокоившись ответил Иван Семёнович, — утром поговорим. Спокойной ночи. «Спокойной ночи» явно было адресовано не Владу, потому что как только за Тарасовой закрылась дверь, отец моего друга зловеще, будто старая заводная игрушка, медленно повернул голову на девяносто градусов и строго и ритмично, как будто в голосе его тоже что-то завели, прошептал: — За идиота меня держишь? Ты думаешь, если я кандидат наук, я не знаю как перегар пахнет? Немедленно спать! Из дома ты больше не выходишь без моего разрешения, ясно? — Предельно, — Влад балансировал между безразличием и дерзостью. Как только этот разбор полётов закончился, он тут же выбросил из головы и родительский гнев, который раньше вызывал сдавленное чувство страха в груди, и наказание, из-за которого остаток лета он проведет уже, вероятно, без лучшего друга. Сейчас его волновала только сестра. Наркотический фиолетовый рассвет, колоритом больше напоминавший ледяное противное январское утро, а не ранний беззаботный август отпускал полосы тусклого холодного света в разные части небольшой комнатки, в которой уже давно не убирались. Раньше комната Софы напоминала комнату принцессы из сказки — вездесущие пудрово-бледно-нежно-розовые оттенки, мелкие цветочки, шкаф с резными вензелями, зеркало в полный рост, якобы состаренное: единственный не розовый, а бежевый предмет в этой комнате. Мягкие игрушки, завалившие односпальную кровать, которая уже даже была несколько коротковата для высокой длинноногой почти девушки. Сегодня же это помещение напоминало логово заточенной в башне. Полочки с девичьим барахлом давно покрылись пылью. Книжки про этикет, учебники, блокнотики, раскраски, разбитая акварель с блестками. Танцующая балерина в открытой шкатулочке на самом верху шкафа устало оглядывала заброшенный порядок. Механизм в ней давно сломался, хотя если до неё дотронуться пальцем она издаст вымученный писк на высоких нотах, некогда бывший мелодией, и провернётся в ту сторону, в какую её будут поворачивать руками. — Софа, — тихо, шёпотом, не то вопросительно, не то боязно окликнул сестру Влад. Софа сидела на подоконнике, наверняка холодном, повернувшись лицом к окну и завернувшись в некогда густые черные волосы как в шаль. Спала она или нет — непонятно. Наверное не самая удобная поза для сна, да и подоконник едва под ней помещался. Но на голос Влада, она, тем не менее, не отреагировала. Тогда тот подошёл, ступая на лилового цвета ковролин и даже в тапочках чувствуя уйму крошек и волос в ворсинках. Стоявший в углу пылесос сам покрылся пылью. Внешний вид Софы не вызвал у неё никаких эмоций, об этом они поругались ещё на дне рождении у Лёши.

***

— Перестань, пожалуйста, — размеренно и вежливо говорил Влад, тем не менее грубовато хватая тощее предплечье младшей сестры, — мы ведь всё решили. Лучшим местом для ругани оказалась задняя стенка дачного клозета. Газонокосилка сюда никогда не доезжала, однако все же пространства без лишних глаз и при этом не в колючей траве было немного. И Софа, и Влад переминались с ноги на ногу, любое неосторожное движение могло привести к неотстирываемым зелёным пятнам травяного сока на нарядной одежде. — Это тут вообще причём? — Тарасова отводила взгляд. — Я же просто хотела погулять! — Ты же рассказала родителям? — строго спросил Влад, не чувствуя, что сестра начинает пугаться. — Раз такой умный, может, сам и догадаешься? — нормальной реакцией на страх у Софы была дерзость. — Вообще они спокойны… Ничего не сказали мне. Может, они думают, что я не в курсе, а может, стараются делать вид, что всё нормально. Но тебя же отправят на лечение? — Влад, — тяжело, но в то же время с неуместной улыбкой громко сказала Софья, будто перенимая мою манеру общения, — это был риторический вопрос. Нет, не рассказала, — паясничала она сдавив губы в приторной ухмылочке, — и рассказывать не собираюсь, ясно? — Что, почему? — Влад обязательно удивился бы, если бы мог. — Я почитала про эти лечебницы в интернете. Я туда не поеду. Родители уже достаточно во мне разочарованы. А так я буду худой, красивой… — в этих словах акцент был сделан исключительно на последнем предложении. Оно перечеркивало всё и значило для Софы очень и очень многое. Она говорила об этом так, будто кушала самую сладкую конфету из всех возможных и запивала большим стаканом молочного коктейля, чувствуя такую сладость, что склеивались зубы и немел язык. — Красотой здесь и не пахнет, — холодно сказал Влад. — Да ну тебя! — Ты обиделась? — Влад правда очень хотел бы считывать эмоции других людей, но не мог. — Нет, — Софа сказала это после того, как пихнула брата в плечо, — ещё чего! — попытавшись сделать гордо-непринужденный весёлый голос, она легким движением головы задрала нос, тряся в воздухе некогда густыми чёрными волосами до лопаток.

***

— Я думаю, ей всё-таки было обидно, — Мара сидела по ту сторону монитора, крутя в тонких и, как был уверен Влад, холодных пальцах с тёмно-фиолетовым лаком на ногтях, серую кружку с чаем. Сказать что Мара была единственным человеком, который понимает Влада, было бы слишком тривиально и даже пошло. Нет, они спорили и при том достаточно часто. Мара всегда говорила Владу, чтобы он чаще брился, потому что эти пубертатные усики её раздражали и напоминали ей тараканов в её общежитии. Владу не нравилось, что Мара постоянно красит губы то в говёный тёмно-коричневый, то в проститутский фиолетовый, то в ещё более-менее красивый тёмно-красный — это по крайней мере относительно естественный человеческому телу цвет, который дополнял её прозрачные светло-зелёные глаза. И всё же остальные цвета помады Тарасов считал крайне вульгарными. Мара, узнав об этом, начала красить губы исключительно в фиолетовый и коричневый, зная, что ему просто нравится ворчать как сварливый пенсионер и на самом деле ему глубоко наплевать на то, какой у неё макияж, как ей, в свою очередь, всё равно на его усики. Глаза у неё были первым, что запомнил Влад, — они показались ему пластмассовыми. Он не мог поверить, что это не линзы, и всё обещал, что, когда они видятся, он ткнёт ей пальцем в глаз, Марат, в свою очередь, пообещала сломать этот самый палец. — Ты думаешь? — Тарасов выглядел спокойно. Он посмотрел в окно, наблюдая за тем, как раскалённое солнце уходящего лета скрывалось за горизонтом проклятого чернеющего леса. Софа так и не возвращалась. Мой друг оглядел письменный стол с кучей заметок и вырезок из психиатрических справочников. — Ты так думаешь? — снова совершенно спокойно задал вопрос Влад, потому как ничего не услышал по другую сторону скайп-конференции. Представьте, что вам очень хочется чихнуть, а вы не можете. Примерно так чувствовал себя Влад каждый раз, когда нужно было хоть как-то эмоционально отреагировать. Он посмотрел в ламинированные, покрытые эмалью цинизма и логики глаза, очарование которых искажали пиксели, лишь на секунду, затем быстро схватил какой-то ненужный листок и разорвал на мелкие кусочки, сжимая каждый из них в руке, пытаясь чувствовать напряжение мышц рук, но в конечном итоге лишь забывая, зачем он это делал: — Я просто уже ничего не понимаю, — Влад легко разжал ладонь, разбросав мелкий бумажный мусор по столу и холодному ламинату комнаты. Никакого отчаяния, чувства вины, ничего он не испытывал. Просто казалось, что он должен найти Софу и помочь ей. Должен и всё. — Ну-ну, — когда Мара улыбалась и смеялась, у неё всегда оголялись десны, что как будто делало улыбку ещё более искренней, но тем не менее такой же неуместной: смех у неё могло вызвать что угодно, кроме действительно забавных вещей. — Давай подумаем о том, что ты можешь сделать с этим здесь и сейчас. Влад моментально впал в бесцельную задумчивость, но Мара оборвала его своим странным голосом. Иначе как странным его было назвать нельзя, потому как он не попадал под определение «высокий» или «низкий», «звонкий» или «глухой». Он звучал как расстроенное пианино или плохое радио — неравномерно и фальшиво, будто ломался. — По-моему, тебе пора смириться с тем, что ты просто ребёнок. Такой же ребёнок в этой семье, как и твоя сестра. Ты конечно можешь найти ей лечебницу, но слушать тебя никто не станет, а если и станет, заплатить за её лечение ты не сможешь. — Откуда тебе знать, у тебя нет семьи, — пробормотал Влад, — чёрт, прости, я кажется опять… — Я понимаю, вполне справедливое замечание, — смиренно ответила Мара, поправляя покрашенные в серый короткие прямые волосы. Затем она усмехнулась, нарочито громко отхлебывая из кружки. — Какое, блять, справедливое замечание? — у Тарасова снова не получилось разозлиться, но, кажется, получилось выругаться матом, и он понял, насколько это разряжается, и у него даже вырвалось удивлённое «ого». Он помотал головой. — Мне казалось, что я знаю, что со мной происходит, и что я готов к тому, что потеряю абсолютно все эмоции, но, похоже, ты права. Я не справился. — Как твои исследования? Ты понял, как это остановить? — Кажется, я почти у цели, — Влад пролистал эти слова страницами книги в воздухе. — Любопытно, — снова усмехнулась Мара, делая очередной глоток, по громкости напоминающий храп немолодого мужчины, и, хитро стреляя глазками, прокрутилась на компьютерном стуле, — ты же знаешь что я с тобой только потому, что могу исследовать либо редчайшую невероятную аномалию, либо тяжёлую форму шизофрении? — Ты можешь тише пить? Раздражает, — вполголоса пробормотал мой друг. — Обязательно, — Мара закатила глаза, давая понять что пропустила замечание мимо ушей, — ты до меня доебался для того, чтобы не отвечать на вопрос? — Вовсе нет, просто сёрбать неприлично, — медленно пробубнил Влад, копаясь в файлах ноутбука. — А ты думаешь, я не знаю? Тебе вот нравится ерундой заниматься. Сторонний человек наверняка мог бы подумать, что они ссорятся или во всяком случае сейчас это произойдёт. Конфликты были обычным делом для Мары и Влада и, кажется, они вообще никогда из них не вылезали и всегда были друг с другом несогласны. Но это несогласие парадоксально было одним из связующих веществ этого дуэта.

***

— Алиса! — мой крик мешался с тем неприятным звуком, который издаётся, когда вы шаркаете ногой по мокрому асфальту. — Алиса! — голос срывался от одышки. — Алиса! — Ты дебил? — звонкий, пронзающий, почти электрический голос раздавшийся за спиной заставил меня остановиться и обернуться. Герасимова стояла слева от меня, в лесу. — Чё ж тебя так таращит, я специально полегче забила, — тяжело вздохнула она, неспешно в пьяной походке доковыляла до меня и по-свойски обняла за плечо, продолжая движение вперёд по трассе. Прикосновение той, о которой я мечтал с начала лета, было геометрически чётко дружеским, а то и вообще приятельским, из-за чего её несвойственно тёплая рука показалась холоднее любой зимы. Я почувствовал тяжесть, будто Алиса пыталась придавить меня к земле, растаптывая меня ещё больше, когда мой мир и так сузился до двух серых глаз с длинными рыжими ресницами. — Алиса, — неоднозначно выдавил я из себя, будто у меня забирали воздух. — Заебёшь, чё тебе надо от меня? — устало пробормотала она, перебив меня. — Послушай, пожалуйста, — пробормотал я, — просто послушай, и не перебивай? Можешь так? Спасибо. — мой голос стал грубее. — Ты в себя поверил? — проигнорировав мою просьбу рассмеялась Герасимова, чем снова меня разозлила. И снова я разозлился из-за неё, на всех, на себя, но не на неё. Она была неприкосновенной. — Я твоё желание выполнил, — смягчился я, — теперь твоя очередь. — Поцеловать, или прям здесь? — в наигранно томном выражении лица пролепетала она. — Зачем же так сразу, — вздохнул я, — для начала… — я собирался спросить её о Лохматом, о чувствах ко мне, их наличии или отсутствии, но вдруг понял что не могу никак сформулировать свой вопрос. Появилось чувство, будто я упускаю какую-то важную деталь, которая и ответит мне на всё сразу. И я стал искать, вспоминая о том, как сама Алиса разглагольствовала о важности анализа всех и вся, в то время как мне не хватало базовой внимательности. Герасимова словно это считала и больше ничего не говорила, продолжая молча идти вперёд, не оборачиваясь, зная, что я и так её хвостик. Я понял, что у Алисы не было никакого запаха, который есть у всех людей. Бабушка Бета пахла нафталином и белым шалфеем. Папа, сколько я его помню, не изменял аромату «Le Male» от Жан Поль Готье. Мама пахла чем-то маково-булочным, и её запах у меня вызывал больше тактильные ощущения, чем непосредственно обонятельные. Её запах был мягким, пористым, я слышал шипение этой текстуры, какое бывает, когда отламываешь свежий хлеб. Софа пахла книжными страницами и чем-то холодно-водным, будто она долго пробыла на морозе, с отголосками чего-то цветочного, полагаю, тоже какой-то парфюм. От Влада исходил пластмассовый запах, словно от куклы или коробки из-под диска, словно кривое зеркало запаха его сестры. После наших совсем мимолетных моментов наедине с Алисой я вспоминал её круглые полуприкрытые, будто подозревающие или охотящиеся глаза с желтоватой, как у кошки, радужкой, острый, чуть опущенный нос, небольшие и такие же выточенные розовые губы, бархатистые холодные руки, словно не человеческие, а какого-то получеловеческого нереального существа. Но я вдруг осознал, что никогда не запоминал, как пахнет сама Алиса. И, возможно, это одна из вещей, которая подсознательно меня пугала в ней. Хотя додуматься до этого я не смог и уж тем более обратить внимание на более очевидные признаки опасности, к примеру, скверный характер и сомнительные поступки по отношению ко мне. Я начал догадываться, почему Алиса кажется мне особенной, откуда такое чувство, что такой, как она, больше никогда не будет. И слава богу, ещё одну такую я не переживу. Она очевидно знает гораздо больше, чем говорит. Она появляется из ниоткуда, уходит в никуда. Такой другой разве что Шилов. И пока я пытался сложить два и два, Герасимова не переставала таращиться двумя чёрными жемчужинами, поедающими серый цвет глаз. — Что у тебя с глазами? — Всё-то тебе объяснять надо, — её голос прозвучал жутко, как из куклы с динамиком, но всё же моя влюбленность оставалась непоколебимой. Алиса звонко рассмеялась — Так бывает, когда тебе весело. — Мне не весело, — пробубнил я, переминаясь с места на место. — Ну извиняй, не в цирк пришёл, — сказала Герасимова задрав нос и скомандовала, — пошли! Очевидно, что вопрос «куда?» я не задал, и мы пошли вдоль трассы в абсолютной тишине. Вокруг нас не было совсем ничего кроме бескрайней дороги и непонятного неба, не выражающего конкретного времени суток — какое-то межсуточье, не совсем утро, уже не ночь, точно не день и похожее на вечер. И ёлки. Чёртовы ёлки, в таком количестве я, кажется, их никогда не видел. Я следовал за изящными, будто у лани, длинными ногами в лёгком платье, и они казались самым светлым местом в этой картине, потому что трава, лес по обе стороны и сама дорога слились в непонятную серо-зелёную кучу, размываясь и превращаясь в непонятные кляксы. Голова постепенно начинала трещать, будто в виски колотили барабанными палочками всё быстрее и быстрее, будто я зритель циркового выступления и сейчас вот-вот будет исполнен смертельный номер. Приближающаяся кульминация, которая никак не наступал, начинала бесить. Меня тошнило, морозило, но одновременно существовала какая-то причина, по которой я продолжал идти. Я не знал, что со мной происходит, чувствует ли Алиса тоже самое. Почему-то казалось что нет, от чего я ощутил свою полную беспомощность. И снова чувство одиночества, но уже в какой-то другой форме: оно скорее было похоже на ощущение невидимости. Я здесь, сейчас, мне плохо, это не сложно заметить, но никто не торопиться этого делать. Окружающий вездесущий лес начал сужаться и возвышаться, будто пытаясь нас проглотить в своих тёмных хвойных жерновах. И произошло это так быстро, будто я наступил на что-то, что активировало ловушку. Уж слишком это было игрушечно. Я посмотрел на свои руки, которые в темноте почему-то оставались бледно-белыми, и, кажется, даже светились. Вытянул кисти, перевернул, осмотрел ладони. Зрение приобрело зернистость старой плёнки, будто я сильно зажмурил глаза, а потом резко открыл. В эту зернистость начали проскальзывать тёмные пятна, будто какая-то плесень. Секундой погодя появились и тактильные ощущения. Что-то не то кололо, не то щекотало мои ладони, а затем и лицо, и ноги и казалось, что меня сейчас полностью поглотит эта непонятная субстанция. И мои глаза тоже заволокло бы колючей чёрной плесенью, если бы не вспышка огня, проступившая в моём ограниченном поле зрения. Устав бороться за ясность разума, я отключился. В конце концов, вдруг это был всего лишь сон и на самом деле я просыпаюсь? Ведь данная вспышка огня вполне себе может быть всего-навсего лучом утреннего солнца в моё окно на втором этаже нашего брусчатого домика. И самым страшным будет лишь отходняк.

***

Измученное лицо Софы оглядело неприбранную комнату. Именно лицо: её некогда волшебные сапфировые глаза казалось уже давно ничего не рассматривали и таращились безумной напуганной дрожью куда-то в пустоту. С рюкзачком перекрашенным акриловой краской из розового в ярко-синий, Софа бесшумно, едва наступая кончиками пальцев ног на ступеньки, спустилась вниз, где её уже ждал Влад. — Спасибо, что ты меня понял, — неожиданно даже для самой себя сказала Тарасова. Они редко говорили друг другу что-то, не похожее на гадость, потому что совсем забыли о том, что они близкие люди, а не соперники на соревнованиях. — Да не за что, — отстранённо сказал Влад, — я ведь всё делаю для твоего блага. Действуем по плану? Ты готова? План был позорно незамысловатый для Влада: обмануть родителей с помощью способностей Софы, украсть немного денег и уехать в Тверь на первой электричке. Оттуда в Москву. — Тебе бы книги писать с такой фантазией, — скептично произнесла Софья некоторое время назад, когда они еще были наверху в её комнате. — Язвишь — хороший симптом. Я чего-то не понимаю, ты же этого и хотела? Вообще удивляюсь, что ты раньше это не провернула. С твоей-то любовью сбегать из дома. — И? Меня всегда находили, — она вздохнула. — Ты думаешь что я это делала, чтобы поотрываться где-нибудь? — Нет? — Нет, — в скобочках этого несогласия было что-то в роде «ну ты и тупой». — А зачем? — Это слишком сложно объяснить, — Софа от чего-то заговорила оживлённее, чем последнее время. Будто она сидела перед зеркалом на интервью у самой себя и отвечала на желаемые и исключительно удобные вопросы. — Ты хочешь привлечь их внимание? — Влад стрельнул глазами вниз и помотал головой, будто указывая на первый этаж и комнату родителей. — А то мне его не хватает, — проворчала она, встав наконец с подоконника. Софа остановилась возле кровати, и если до этого она разговаривала с братом лицом к лицу, то теперь отвернулась к полу, перебирая разбросанные вещи, перекладывая их с места на место, но при этом никак не устраняя бардак. — То убери, это выучи. Задолбали. Что нам мама всегда говорит? Влад задумался, не понимая, что сестру не интересует его ответ. — У всего есть свои последствия, — хотела бы процитировать Софа, но получилось передразнить, — вот пусть они знают, что это работает не только для нас. Ты вообще замечал, что их собственные правила работают только тогда, когда это удобно? — она громко шлёпнула учебником по химии по полу и устремила взгляд на Влада — Как только ко мне придирается училка — я взрослая, чтобы всё решать сама, как только я хочу уйти после девятого класса — я слишком маленькая, поэтому они решили за меня, что я пойду в юридический. Раз уж я гуманитарий, это тоже самое что книгопечатное, да? — Да. — Влад, бляха муха. Это опять был не вопрос, — Софа уже начала раздражаться. — Я просто хочу, чтобы они чувствовали то же самое. Я не надеюсь что они изменятся или хотя бы услышат меня, но от этой маленькой гадости мне станет чуточку легче. Поэтому это не ты что-то там предложил, придумал, я не знаю… Я сама сбегаю, я сама так решила и я сама буду строить свою жизнь дальше! — Мне кажется или нам пора перестать соревноваться? Тебя так выбесило, что я догадался о твоих намерениях? Так это неизбежно, мы с тобой брат и сестра и как-никак друг друга знаем. Я не собираюсь с тобой соперничать. — Не поняла, — в голосе Софы можно было распознать одновременно обиду, копившуюся на родителей и брата столько лет, и удивление, ведь она почему-то даже не задумывалась о том, что брат может чувствовать то же самое. С каждым несправедливым наказанием, с каждой повешенной на Влада ответственностью и с каждым ощущением стыда, внушенного Софе, росла ненависть двух близких людей друг к другу, и возможно в такие моменты она объединяла их гораздо больше, чем кровное родство. А всё потому что они слышали те же обидные слова, злились по тем же причинам и даже не замечали, что непосредственно друг с другом им делить нечего. Влад не виноват в своей предрасположенности к наукам, а Софа не виновата в том, что творческая личность. — Я никогда не хотел с тобой соперничать, — после долгой паузы с несвойственной себе растерянностью добавил Влад, отстрачивая категоричность и чёткость своей мысли, снова выделяя слово, — никогда. — Почему-то раньше ты никогда об этом не говорил. — Потому что каждый наш с тобой разговор оканчивается руганью. Я тебе слово — ты мне десять. — Вот сейчас всё испортишь, — без какой-либо злобы ответила Тарасова, совершенно не замечая того, как стала выглядеть несколько лучше. Стоило только поговорить с братом, выпустить пар, немного посмеяться, и жизнь уже переставала напоминать болото пубертатных комплексов, приправленное ощущением того, что эта жизнь разрушена в свои тринадцать и нужно начинать другую. Влад перестал стоять, подпирая спиной шкаф и теребя пол носком, будто он рисовал дугу на снегу от скуки. Не в силах оторвать всё ещё встревоженного взгляда от порозовевшего исхудавшего лица Софы, он присел на край кровати рядом с ней. — Вы совсем охуели? — цвет лица Ивана Семёновича слился с розово-бежевыми стенами, поэтому брат с сестрой даже не заметили его голову в его проёме. Софа издала нервный смешок, не ожидая услышать матерное слово от человека, который туалет называет уборной и только так. — Я что-то смешное сказал? — отец свирепел с каждой секундой. — Пап, не матерись, — смущенно пробормотал Влад, кажется, тоже сдерживая смех. — Я вам сейчас устрою не матерись. Пятый час, а вашу возню на первом этаже слышно. Разошлись по комнатам, сейчас же. Влад молча поднялся и пошёл в сторону двери, обходя отца не обращая на него никакого внимания, будто это было незначительное препятствие. — Владислав, какой пример ты подаёшь сестре, ты же старший! — причитал Иван Семёнович. — Так, — вмешалась Софа, — хватит, папа. Влад такой же ребёнок, как и я. Тарасов старший усмехнулся, не оставляя при этом своего возмущения: — Ребёнок? А перегар как у вполне взрослого алкаша. — Надо же, ты заметил, — Софа вскочила с кровати, вставая перед замершим на месте Владом, будто прикрывая его, хоть тот и был выше и чуть шире сестры, — а как насчёт этого? Лицо Ивана Семёновича вмиг приобрело бело-зелёный оттенок, грозные глаза приподнялись, раскрылись и замерли в недоумении и ужасе, когда Софья расстегнула длинную кофту силуэта мусорного пакета, за которой пряталось худое бледное тело, совсем не подходящее взрослеющей девушке. — Вспоминай! — закричала Тарасова, заставляя отца не видеть ничего кроме гипнотических синих глаз, которые последнее время управляли им без его ведома. — Вспомни всё, что я у тебя забрала, — уже более спокойно, но всё ещё внушающе говорила она. И Иван Семёнович вспомнил, как около месяца назад он заметил, что Софа едва притрагивается к еде за завтраком, обедом, и ужином. Хоть они всегда ели все вместе — для порядка и дисциплины, всё происходило в тоже время раздельно. Никто не ждал, пока все сядут за стол, не было никаких тёплых разговоров, лишь обсуждение высокого и редкие нравоучения, делавшие процесс приёма пищи в такие моменты невыносимыми даже для здорового человека. Лидия Васильевна всю жизнь была помешана на здоровом питании и частенько сидела на диетах, повторяя о том, как важно следить за фигурой. — Софья, — так начинались нотации: с полного имени, — куда ты столько сахара в чай кладёшь? И вообще, ты в последнее время ешь много шоколада, ну куда столько? Скоро в дверь бочком проходить будешь, прекращай. Софа ничего не ответила, но тем не менее высыпала вторую ложку обратно в фарфоровую сахарницу бледно-желтого цвета с розовыми вензелями. Подобным образом выглядела вся посуда в доме Тарасовых, но именно в тот момент Софья почувствовала отвращение. Вся её комната с рождения была розовой, вся одежда была то с бантиками, то с рюшами или хотя бы розовой. И Софа даже никогда не задумывалась о том, что ей не нравятся ни платья, ни юбки, ни ленточки, ни розовый цвет. Вензеля сахарницы, на которые она посмотрела в очередной раз, показались ей похожими на червяков. Стуча ложкой по чашке Софа подумала ещё и о том, что все вокруг последнее время словно зациклились на внешности. В лагере, откуда они с Владом недавно вернулись, её хоть никто и не обзывал, но чувствовала она себя неуютно в компании миниатюрных стройных девчонок в босоножках и платьицах. Софе стало вдруг стыдно за себя. За свою внешность, за одежду, за то, что она чем-то отличается от других, и Софу злило, что она не может понять, чем именно. Одежда у всех была примерно одна и та же, причёски, привычки, вкусы — всё из одного журнала и форума, но Софья всё равно не могла никуда деться от съедающего по кусочкам её ещё не подросший мозг чувства отличия от других, которое означало то, что она всегда будет одна и никто не сможет её понять. В один момент её увлечения и вкусы оказались глупостью, а её высокий рост и крепкая фигура сделали из неё дылду. И нужно было срочно что-то с этим делать, иначе Софа не сможет достичь, кажется, самого главного: быть принятой. Хотя бы обществом, ведь мало кому интересно, что она думает сама про себя. Отец схватился за голову, будто она внезапно у него очень сильно заболела. Способность Софы была обратимой, в некотором смысле: мороки, которые она создавала, воспоминания, которые она ловко извлекала из головы, могла запросто исказить как-нибудь ещё спустя время или вовсе вернуть всё как было. И человек даже ничего не почувствует. Этот феномен открыл именно Влад, точнее, почти Влад.

***

— Это не гипноз, как я думал, — сказал он, спокойно сидя на стуле и глядя в компьютер, пока Мара куда-то стремительно шла по коридору своего общежития. Её лицо то пропадало в тени неработающих ламп, то освещалось холодным светом. Влад не мог упустить возможности поворчать, поэтому сказал, — ты как всегда. Мы же с тобой договаривались в четыре созвониться. — Да ты офигел! — без всякой обиды, но с честным возмущением воскликнула девушка по ту сторону монитора — Я после работы, на минуточку. Влад поймал себя на мысли, что он чувствует некоторый прилив необъяснимой полуэйфории, когда Мара злится. То, что он чувствовал впервые, и то, что осталось единственным ярким импульсом в выцветший и высохший мозг. И всё же это чувство было не влюбленностью, а чем-то биологическим и более приземленным. От этого быстрого осознания ему стало стыдно, и показалось, что Влад даже покраснел. Не получив ответа, Мара, смутившись, продолжила говорить, наконец добравшись до своей комнаты и присев на нижний ярус кровати: — Это точно не гипноз, — уверенно сказала она, будто отчитывалась о проделанной работе, — это нейропсихическая инверсия. Твоя сестра внешний оператор мозга другого человека. Она проникает в зону восприятия, редактирует воспоминание и создаёт состояние когнитивного комфорта. И вот последнее самое главное, я уж не знаю, специально или случайно, но она попросту подстраивается под то, во что удобно поверить. Влад мог бы выразить восхищение тем выводам, которые сделала Мара, однако он посчитал это неуместным, поэтому, словно эта мысль была черновиком, скомкал её и выбросил в мусорку. — Знаешь, надо ей попробовать внушить что-то совсем… — не найдя слов, Мара растопырила ладонь и покрутила у виска. — Ты о чём? — Надо проверить, может, это не аномалия и не мутация, — Мара будто бы боялась всего, что связано с чем-то хоть чуть-чуть иррациональным, и от этого избегала слова «сверхспособность». — Просто то, что ты описал, можно списать на совпадение, или вовсе тупость другого человека. — А я тебе говорю, что это магия. Мара расхохоталась и Владу даже показалось, что она злорадствует: — Влад, ну я конечно понимаю, что ты ещё дитё, но не настолько же! — Влад! — вдруг послышался возглас за дверью, а затем та немедленно открылась. Это заставило Тарасова виновато захлопнуть ноутбук и быстро взять в руки первую попавшуюся книгу. Отец просунул голову в дверной проём и сказал. — Иди за стол.

***

— Ты думаешь, я правильно поступаю? — устало спросила Софа, переступая порог дома. — Не знаю, — пожал плечами Влад, изображая безрассудство, — тебе так нужно моё мнение? — Нет, — сказала сестра чуть задумчиво — просто… Не знаю, я как будто не привыкла действовать одна. — Как это? Ты же не первый раз сбегаешь. В этот момент Софья была ближе всего к тому, чтобы развернуться, вернуть родителям все воспоминания, стать примерной дочерью, поступить туда, куда хочет папа, одеваться и выглядеть так, как хочет мама. Но ведь она уже пыталась и поняла, что чувствует себя домашним питомцем. Да даже непонятно кем: кошечку или собачку любят просто за то, что они есть, а ей почему-то обязательно нужно было стараться. Но сомневаться она не перестала и покинула родительский дом с огромным скрываемым страхом о том, что теперь она остаётся одна. То, чего Софа и хотела, но, встретившись с этим лицом к лицу, ей совершенно не было радостно. Брат с сестрой синхронно уверенным шагом двинулись в сторону калитки. Петровское в большинстве своём уже проснулось. На крыльцах домов дежурили бабушки с вязанием, картами или кроссвордами, пока из открытых дверей или радио раздавались последние новости. «Согласно распространённому поверью, майя предсказывают конец света 21 декабря 2012 года». Женский дикторский голос прервался шипением радиопомех. Соседская старушка поднялась с кресла-качалки на крыльце, аккуратно согнав с коленей пучеглазую маленькую собачку, и принялась крутить антенны в разные стороны, но у неё ничего не получилось, и радио сквозь шум издало лишь слова «всемирная катастрофа», «трансформация», «человечество». — Да и чёрт с ним! — бабуля оставила попытки заставить прибор работать исправно и продолжила чистить яблоки на компот или пирог, вернув собачку на прежнее место. — Ого, оказывается, недолго нам осталось, — усмехнулась Софа, ступив на крутую улицу, ведущую вверх, к станции. — Брось, это всё глупости. — Влад, ну ты же изучаешь всякие космические эти… Планеты, астероиды, метеориты. На нас же в любой момент может шандарахнуть какое-нибудь космическое тело — и пиши пропало. — Я думаю, что ты жестоко поступила с ними, — Влад резко сменил тему и сделался серьёзнее, чем когда-либо. — Что? — еле слышно спросила Софа. Услышанное кольнуло её где-то под сердцем, хотя она и так понимала, что натворила. Но думать об этом не хотелось. — Я считаю, что это неправильно, — сказал мой друг всё также невозмутимо и уверенно, повернул голову, как только показалось всё Петровское. — А ещё я думаю, что конец света наступит намного раньше, чем в декабре. И мы проживём его ещё много раз. Софа раскрыла рот, как задыхающаяся на суше рыба и не смогла выдать больше ничего. Горел Серый лес и только что открывшаяся после ремонта станция.