Дева Закавказья

К концу подходит тысяча девятисотый год. Все обитатели Зимнего дворца, что были близки с семьей Московских, поражались в один голос: «Как же чужие дети быстро растут!» ‒ «Их маленькому Ленечке скоро два годика, а вот кажется только пару дней назад родился!» Елизавета Михайловна, было видно, любила сына едва ли не до безумства и максимально возможное количество времени, когда тот не находился с няньками, старалась проводить с ним. Петр Федорович тоже был к Леониду неравнодушен, как и к своей супруге, однако большинство, если не все, видели лишь красивую картинку. Петр Федорович был в последнее время слишком занят работой, да так, что почти бегал из одного места в другое, чтобы все успеть. И даже в таком плотном графике он умудрялся выделить немного времени на семью. ‒Никаких более разговоров, ‒ на полтона громче, чем обычно, он отвечал коллегам ниже себя по статусу, натягивая на плечи пальто уже без чьей-либо помощи – опаздывал. – Я еду в Александринский театр, и вы мне помешать не в силах. Стоящие рядом мужчины довольно вяло пытались ему противоречить, при том упоминая о каких-то проблемах в Закавказье в виде забастовок и растущем влиянии социал-демократов, особенно в Грузии. ‒Пускай Леван Давидович сам эти проблемы решает. Ему у меня доверять повод есть: он сумел оперативно восстановить территории вокруг Тифлиса после землетрясения, прекрасно реализовал царские законы и реформы. Он человек с опытом, так что отныне меня этим не донимайте. Сразу после Петр Федорович спешно их покинул, не собираясь более отвечать на какие-либо их слова, просьбы и вопросы. Быстрыми и широкими в силу комплекции шагами он дошел до комнаты супруги и, негромко постучавшись, вошел внутрь. ‒Душа моя, мы опаздываем, ‒ с добрым упреком говорит Петр Федорович и только после замечает у нее на руках сына. ‒Прости, милый, до того не хочу с Леней расставаться, ‒ отвечает ему Елизавета чуть виноватым голосом, прижимая Леонида к себе в объятия только сильнее. Петр Федорович тихо вздыхает и подходит к ней, чуть приобнимает ее сбоку и смотрит на ребенка в ее руках. ‒Лизонька, ты его совсем разбалуешь, ‒ голос звучит недовольно, несмотря на улыбку на его лице. ‒Но он ведь такой кроха, как его не баловать, ‒ Елизавета широко улыбается и даже глаз не желает отвести от Леонида, трется носом о его нос, из-за чего ему становится щекотно и он радостно хохочет. Петр Федорович улыбается, но как-то вымученно. ‒Ты желаешь опоздать на сиамский балет, что приехал к нам впервые и единожды, из-за Леонида, которого ты без преград можешь видеть каждый день? Елизавета Михайловна грустно, обреченно вздыхает. ‒Папа нами недоволен, Лень. Придется прощаться, ‒ она тихонько целует его в лоб, чтобы предупредить его дальнейшие слезы. ‒ Слушайся своих нянек, понял? – Елизавета передает его в руки одной из женщин, что все это время стояли неподалеку. – Не скучай, мама скоро вернется, ‒ она машет ему рукой до тех пор, пока все-таки не покидает окончательно комнату, а Леонид по-детски и довольно неуклюже машет ей в ответ. ‒И все-таки ты слишком к нему привязана. Елизавета не решается возражать, только немного стыдливо опускает глаза и, взяв Петра Федоровича под локоть, идет следом за ним. Карета давно была готова, а Александра Петровна давно ждала их внутри. ‒Извини нас за столь долгую задержку, ‒ говорит Петр Федорович, садясь в повозку следом за Елизаветой. – Лизу от Леонида оторвать попросту невозможно. ‒Ничего, папенька, мы еще успеваем, ‒ с легкой улыбкой отвечает ему Александра, подбадривающе касаясь ладони Елизаветы Михайловны. – Чувства молодой матери легко понять, когда сама была такой же. Их карета медленно трогается. ‒Не скажи, ты к Виктору относилась куда проще. ‒Ах, Вы совершенно ничего не понимаете в сердцах женщин, ‒ Александра показательно вздыхает. ‒Я бы очень хотел с тобой сейчас поспорить, но предпочту молчать. Александра улыбнулась немного шире – видно, как она была довольна победой в ссоре, которой продолжиться было не суждено. По приезде карета оказалась у массивного, если не сказать огромного, здания Александринского театра, величественного и прекрасного. К его виду нельзя было привыкнуть, каждый раз, сколько в нем не прибывай и сколько мимо не проезжай, невольно глядишь на него с восхищением и поражаешься красоте, которую способна создать человеческая рука и мысль. И это лишь его внешняя оболочка. Зал же, залитый светом и оттого яркий и способный вместить в себя просто огромное количество людей, вызывает невольную оторопь и марш мурашек по всему телу, будучи поистине эпическим и в этом мало с чем сравнимым. Их места были неподалеку от царской ложи – достаточно высоко, чтобы лишний раз продемонстрировать свою статусность. Несмотря на то, что выступление и впрямь должно было вот-вот начаться, Петр Федорович уже не выглядел слишком взволнованным из-за опоздания, размеренно разговаривая с одним из своих многочисленных знакомых где-то в глубине коридоров. И именно из-за его долгого отсутствия Елизавета решила завести разговор с Александрой на тему, о которой ее супруг сказал и вовсе не упоминать. ‒Александра, разрешите кое о чем у Вас поинтересоваться, ‒ начала она полушепотом, немного наклонившись к ней на всякий случай, во избежание наличия лишних ушей. – Мне Петр запретил об этом с кем-либо говорить, но я не могу унять свое любопытство. Вы помните, как в том году, когда был праздничный вечер после крещения Лени, в Зимний дворец пришел какой-то мужчина? Вы его, очевидно, знаете. Расскажите, кто он, прошу Вас. Эмоции на лице Александры Петровны сложно было понять: шок вперемешку с недовольством и волнением; но даже так было понятно, что Елизавета была права в своих предположениях. ‒Я… ‒ начала она свой ответ, но тут же замешкалась. – Я не могу. У нас не позволено о нем говорить. ‒Александра, прошу Вас. Я ведь не знаю, может, нам что-то угрожает, может, этот человек опасен. Расскажите, и я продолжу молчать, как до этого. Елизавета Михайловна смотрела на нее с такой мольбой, что отказать столь чудной девушке для Александры не представлялось возможным. Скрепя сердцем и оглянувшись по сторонам, она все же заговорила – тихо, так, чтобы могла слышать только Елизавета. ‒Он… Он тоже наш родственник. Его имя Соколов Михаил, и папенька очень сильно его недолюбливает. Впрочем, это взаимно. У них разные взгляды на жизнь, только и всего. Михаил действительно может быть опасен, но точно не для Вас – не думаю, что Вы для него представляете какой-то особый интерес. Но Вам лучше знать его заведомо, неизвестно, что ему в голову взбредет. ‒И Вы не можете сказать, зачем он тогда пришел в Зимний дворец? Александра слегка качнула головой. ‒Это может знать только он сам. После ее ответа Елизавета Михайловна вновь села прямо. На ее лице явно читалось беспокойство и волнение, она что-то сильно хотела сказать. ‒Как я могу его найти? ‒Елизавета! – громким шепотом возразила Александра и тут же еще раз оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что последней части их разговора точно никто не слышал. – Зачем он Вам? Не привлекайте лишнего внимания. ‒Я хочу узнать, кто он, у него лично. Вы ведь сами сказали, что он не представляет для меня опасности. ‒Да, но… ‒ Александра Петровна почувствовала, что ее завуалированные и неконкретизированные аргументы кончаются. Еще немного порыскав у себя в голове в их поисках, она вздохнула, сдаваясь. – Все верно. Но сами Вы его найти не сможете, его местоположение всегда тщательно скрывается и не им одним. Но если Вы ему зачем-то понадобитесь… он найдет Вас сам. Слова Александры оставили у нее в душе неприятный осадок, однако смятение на своем лице пришлось быстро скрыть – Петр Федорович вернется с минуты на минуту. Что ж, тайский театр действительно представился Петербургу чем-то крайне необыкновенным и диковинным. Сочетание танцевальной драмы с музыкой и пением, а также национальными символами и чертами Сиама сливалось на сцене в красочное зрелище, от которого только человек избалованный отведет взгляд. Актеры в масках и декорации преподносили свою историю и эмоции, передавая их зрителю и заставляя его бежать и рассказывать всем знакомцам об увиденном иностранном чуде. Разумеется, в хорошем смысле этого слова. Вот и Петр Федорович, будучи человеком высокой культуры и много поведавшим на своем веку (по крайней мере, он сам так о себе говорил), не мог не обсудить увиденное представление со всеми своими знакомыми, которых вообще возможно было встретить в Александринском театре. Елизавета Михайловна старалась держаться подальше от мужа в таких ситуациях, опасаясь привлечения к своей персоне лишнего внимания. Оно было ей ни к чему. И именно ей посчастливилось выйти замуж за приближенного к царской семье. А вот Александра Петровна давно пропала где-то среди всех этих богато выделанных коридоров. ‒Московская Елизавета Михайловна? – негромко и совершенно неожиданно обратился к ней мужской голос, который с трудом можно было различить в общем шуме. Елизавета оборачивается в его сторону и видит уже знакомого ей человека. Соколов Михаил… «… он найдет Вас сам…» Елизавета молча кивнула ему в знак приветствия, не задавая лишних вопросов. Действительно, почему-то не возникало вопроса о том, откуда он может знать ее полное имя. ‒ Пройдемте со мной, ‒ произнес он, машинально протягивая руку в галантном жесте, но почти сразу же опустив ее после увиденного на лице собеседницы замешательство вперемешку с приемлемой настороженностью. – Если не боитесь, ‒ добавляет Соколов и медленно разворачивается, чтоб направиться в противоположную от толпы сторону. Елизавета Михайловна смотрит вслед, опасливо оборачивается к мужу и быстрым уверенным шагом, стараясь не цокать каблуками, идет за Соколовым. Он не приводит ее в закрытое помещение – лишь в пустующий коридор, хотя не было бы желательно, чтобы кто-нибудь узнал в ней супругу Московского наедине с подозрительным мужчиной. Но он намеренно оставил ей путь отступления, чтобы лишний раз не напрягать отношения и позволить ей уйти, если что-то в его поведении и словах вызовет подозрения или нежелание разговаривать. Но Елизавета вела себя сдержанно, стараясь не показывать обычной слабости духа. ‒ Вам наверняка обо мне ничего не рассказывали? – тихим и твердым голосом спросил Соколов. Смотрел на нее из-под полуприкрытых век, и это придавало его глазам еще более строгое и отчасти надменное выражение. Но Елизавета увидела в нем еще и усталость. ‒ Вы – родственник Московских. И, насколько я знаю, у Вас далеко не лучшие отношения с Петром Федоровичем, ‒ честно пересказала она ему всю информацию, в которую ее посветили буквально сегодня. ‒ Все верно, ‒ ответил Соколов без тени насмешки, что была бы весьма уместна. По крайней мере, будь он более похож по характеру на Петра Федоровича. – Ваш супруг не очень меня жалует лишь из-за расхождения в, поверьте, бытовых вопросах и запретил прочим хоть как-то со мной пересекаться. Однако, что бы там Вам ни говорили, я не желаю для него ничего плохого, ‒ говорил он честно и уверенно, что в правдивости его слов не хотелось сомневаться. ‒ Это так жестоко, ‒ Елизавета не поднимала на него глаз, но тон ее голоса отлично выдавал сострадание. Отделить человека от семьи из-за какой-то мелочи, «расхождения во взглядах», не представлялось ей чем-то хорошим. Скорее несправедливым. ‒ Я знал, что Вы поймете. Вы очень умная женщина, ‒ в этих словах, на удивление, не было ни грамма кокетства. – Это и впрямь жестоко. Мне даже не дали увидеться с вашим новорожденным сыном. Хотя, уже не новорожденным, ‒ несмотря на явно шутливый подтекст, его лицо так и осталось непроницаемым. ‒ Если Вы хотите, я могла бы… ‒ Елизавета осаживает саму себя за проявленное сострадание к этому человеку, которого едва знает, ‒ … могла бы поговорить с Петром, ‒ конец предложения звучит без прежнего энтузиазма, даже со стыдом. ‒ Боюсь, Ваши слова не окажут на него влияния. Он, если простите, чересчур на меня обижен, ‒ Соколов замолк, незаметно наблюдая за ее реакцией. ‒ Но если бы Вы могли устроить нам встречу с… ‒ он не заканчивает, ведь не знает имени мальчика. ‒ Леонид. Московский Леонид Петрович, ‒ она заканчивает за него, но заметно мнется, теряя все самообладание. Он понял ее изначальные мотивы, а значит точно не глуп. Может быть, даже опасен. ‒ Я не могу Вам этого обещать… ‒ Я понимаю. Не обязываю Вас исполнять мои просьбы. Но был бы крайне признателен, ‒ Соколов кивает на прощание и уходит прочь, оставляя Елизавету в одиночестве с молчаливым обещанием еще минимум единожды объявиться в ее жизни. Так же внезапно, без предупреждения, чтобы так же внезапно исчезнуть вновь на неизвестный срок.