Скараторе: текстовый аск /сборник драбблов/

Руки пристегнуты к столу — ни дернуться, ни пошевелиться. Все, что остается — только вертеть головой, но и на лбу скоро оказывается эластичная лента ремня. Так уже было, так еще будет не раз — кукла-прототип несовершенна, то и дело что-то внутри — ломается. От рук тянутся капельницы, иглы воткнуты в вены, и бежит по ним не кровь, а чистое электричество, сила Архонта, что наполняет куклу и позволяет ей двигаться. — Больно не будет, — обещает Дотторе, оказавшись рядом, но Скарамучча знает, что он врет. Приходится закусить губу. Сломанное — срастется, выжженое — восстанет из пепла, старое заменится новым и начнется новый круг; Скарамучча останется тем же, но при этом — станет совсем другим. Он прикрывает глаза, ожидая боли, готовясь закусить ремень, которым обычно занимают его рот — но не чувствует ничего, кроме легкого прикосновения под подбородком. Открывает глаза — видит склонившегося Дотторе, и смотрит тот так, что разом становится жарко. Кончики пальцев пробегаются по подбородку до щеки и обратно, мажут по шее, движутся ниже; больничная роба — не преграда для них. Перчатки на руках Дотторе холодные, и Скарамучча вздрагивает. — Не бойся, — мягко говорит Дотторе. Эти интонации как раз и пугают. Капельница гонит лекарство по венам, голова туманится, словно в этот раз Дотторе расщедрился на наркотик, который притупит боль и поможет забыть болезненные и унизительные процедуры. Скарамучча молчит, вновь закусывая губу — изо всей силы, но боли уже не чувствует. Вместо нее — холодные ладони, ведущие с силой от груди к низу живота. Ладони — холодные, а внутри искрит горячим электричеством неуместное в данный момент желание. Скарамучча выгибается навстречу прикосновению, дергает руками, но ремни держат крепко — не дают пошевелиться. Вдох. Выдох. Ладони достигают бедер; кончики пальцев невесомо проводят линии по внутренней стороне. Вдох. Выдох. Ремни на щиколотках расстегиваются с щелчком. Скарамучча пытается свести колени, но туман в голове лишает способности не то что действовать — шевелиться вообще. Он чувствует ладони Дотторе на бедрах; чувствует, как ему разводят ноги, заставляя открыться. Скарамучче и холодно, и жарко одновременно. — У нас есть в запасе еще десять минут, прежде чем ты отключишься, — сообщает Дотторе. В его голосе — пугающая нежность, в его движениях — ненормальная ласка. Скарамучча прикрывает глаза, смотрит из-под полуопущенных ресниц. Дотторе — между его ног на операционном столе; сгибается над ним, касается жарким дыханием уха, прикусывает раковину. Туман в голове все гуще, возбуждение искрит все сильнее. Скарамучча неосознанно приоткрывает рот — и губ тут же касаются губы. Он не любит нежности, не любит поцелуи; сейчас он уже в этом не так уверен. Дотторе гладит его бедро, подбирается к ягодицам. Каждое прикосновение — белая вспышка перед глазами, и Скарамучча не сдерживает стон. Слышит тихий смех — будто издалека. Он тонет — в ощущениях, в собственной реакции, в близости. Дотторе отстраняется, гладит его по щеке; касается губ пальцами и слегка давит на них. Скарамучча тихо вздыхает и вбирает их в рот, облизывает, смачивая слюной. Он надеется, что забудет. Он надеется, что не забудет. — Совершенное творение, — голос Дотторе доносится будто бы издалека, и Скарамучча уже не понимает, о чем тот говорит. Туман в голове разросся, и до разума уже не доносится удовлетворенное: — Только мое.