Источник жизни

      Я вспоминаю тебя и теряюсь.       Каждый раз так — стоит воскресить перед глазами твой прекрасный облик, и я сразу становлюсь сам не свой. Время же должно лечить? Тогда почему оно будто остановилось? Возможно, вместе с проклятием Имир с наших душ сошла та скоротечность, которой пылали и наши тела в те годы. Я ведь больше не умру в двадцать восемь… И проживу долгую жизнь. Такую, какую ты для нас желал.       На что мне долгая жизнь без тебя?       Я знаю, что я слабый, что я слабее Микасы. Всегда был, вообще-то. Она смогла восстановиться — а может, только делает вид, но если это так, то на притворство у неё сил хватает. А у меня — нет: ни притворяться, что всё хорошо, ни желать, чтобы стало лучше. Лучше уже не будет — рана превратится в шрам, а шрам превратится в память. Навсегда. Всё, что осталось после тебя — это смятение и любовь: смятение почти растворилось в медленном ходе жизни, а любовь осталась. А кроме неё у меня ничего больше нет — да ничего больше и не надо.       Сегодня мне двадцать пять. Иду к твоему дереву, по нашей с Микасой традиции: как бы часто я ни появлялся тут в обычные месяцы, а в свой День прийти обязан — ведь когда-то мы всю жизнь проводили наши дни рождения вместе, втроём. На этот раз Микасы нет со мной — она слегла с простудой, ей так плохо, что она с постели подняться не может — а ведь хотела собраться с силами и пойти со мной, упрямица. Но, может, даже лучше, что я бреду к тебе один: на этот раз мне особенно грустно. Унылая выдалась осень — шум вокруг партии наконец поутих, наступили холода. И эти дожди… дожди льют постоянно. Хотя бы сегодня сухо. Потому я сажусь у твоей могилки прямо на землю, погружаясь в закатный свет, который на исходе осени уже не греет.       Может быть, я просто устал за последние годы и потому меня так тяготит всё это. Но сегодня тоска по тебе особенно сильна.       Утром мне приснился сон о тебе. Необычный — там ты снова был пятнадцатилетний, взъерошенный, игривый и широко, счастливо улыбался. Я не видел от тебя такой улыбки собственными глазами целых десять лет, а сегодня довелось. И всё утро и весь день её вспоминаю, и мысли о тебе навязчивее, чем обычно. Этот сон, похоже, зарядил меня на такие плотные воспоминания, но я и не против.       Смотрю вверх на жёлтую крону, которая по-прежнему не обнажилась до конца, и по щекам стекают слезы. Мне тебя очень не хватает. Какого угодно: хоть радостного и наивного, как в детстве, хоть скрытного и мрачного, как после океана. Мне недостаёт воли, чтобы принять твою смерть как данность, я просто не могу с ней смириться. Знаю, что можно сказать себе: тебя нет на земле, но твоё тепло всё ещё со мной, а сам ты по-прежнему во мне, и значит, нет повода унывать. Я должен так рассуждать — не ради себя даже, а ради тебя и памяти о тебе, — но у меня не получается. Я пытался, но сегодня понял, что эти дурацкие, бесполезные попытки нужно оставить. В конце концов, я всегда был бесхребетным — с того дня в Тросте ничто не изменилось. Ничто.       Из груди рвётся вздох. Солнце закатывается, да и с глаз сходит пелена — теперь я вижу только редеющую крону, оранжевящие её вечерние лучи и синеющее к ночи небо. Мне вдруг стало спокойнее. Прямо как было в том сне, с тобой.       Твоё дерево изобилует жизнью, оно — источник воспоминаний: почему-то, стоит мне только опуститься к земле на этом холме и прислониться спиной к твоему древесному стволу, я вспоминаю только самое хорошее. Каждый раз так. Наверное, в день рождения и не стоит думать о мрачном. И пока что я держусь тебя. Сегодня перед глазами ты, живой и светлый — так положено.       Воспоминания о тебе — мой источник жизни. Я так решил. Конечно, цепляться за прошлое неправильно, но мне плевать: пока я буду помнить тебя, всё будет хорошо. Сейчас ты дремлешь один на один со своим деревом, и наш привычный ход времени тебя больше не касается. Где-то ты, может, и есть, воплощённый или нет. Как бы то ни было, я всё ещё твой. А значит, ты есть…       Может быть, если бы я лежал сейчас в земле рядом с тобой, то был бы счастливее и спокойнее. Но я всё ещё на земле, и я прекрасно понимаю, что Микаса была абсолютно права. Тогда, в Тросте, Эрен. Когда сосредоточила свою силу на твоём образе и верила, что нет на свете большего благодеяния, чем просто хранить воспоминания о тебе и питать их своей жизнью. И я тоже верю. И стараюсь быть сильным, как бы мне ни было пусто.       Я так тебя люблю, Эрен…