Источник жизни

      Эрен редко напивается с друзьями. Вообще-то такое случалось от силы три раза, но сегодня особенный вечер: день рождения Микасы. Сама она почти ничего не выпила, и когда они сидят в городской таверне, Микаса только смотрит на Эрена и на Армина любовным взглядом.       Жан говорит ей глупые комплименты, а она будто и не слышит их — Жан напился почище всех них. Конни хихикает с Сашей, и их взгляды тоже поплывшие. В таверну их стали пускать только после шестнадцати — и вот сейчас, когда Микасе стукнуло семнадцать, они занимают стол у дальнего окна совершенно легитимно. От оконной рамы веет морозом, но никому из них не холодно — по три кружки пива на каждого сделали своё дело. Впрочем, им и без пива очень весело, и холод не трогает никого из них. Разве что Эрена — совсем чуть-чуть. Спасибо алкоголю: воспоминания о будущем притупились под его действием, и Эрен смог вздохнуть спокойно. Как хорошо… Перед глазами — только те, кого он любит, и сейчас он ни за что не даст волю судьбоносному наследию, которое грызёт его во все дни этой ужасной жизни.       Чёрные глаза Микасы, добрые и понимающие — их он любит, сколько её знает; янтарные глаза Жана — лукавые даже под хмельком, и их он тоже любит, во всяком случае, сегодня они Эрена не бесят; светло-карие глаза Конни с вечно весенней зеленцой — самые простые и неунывающие; глаза Саши тёплого соломенного оттенка — доверчивые и верные, и их он любит так же, как и родственный им взгляд Конни. И ещё одни глаза — карие, глубокие как сама жизнь, самые близкие и вызывающие трепет в душе: Армин сидит сбоку и смотрит на Эрена с разомлевшим от пива лицом, с любовью и добрым собственническим взглядом, касаясь его плеча своим. Даже сейчас, сидя в шумной, пахнущей прокуренной древесиной таверне, Эрен готов расплыться под могущественным натиском этого взгляда, потому что Эрен принадлежит Армину. Он его продолжение и его исток — нет никого роднее на всём свете.       Потому Эрен и стискивает его пальцы под столом, пусть и не таясь, и не может отвести от него взгляда. Хочется его поцеловать — но это успеется. У них впереди весь вечер.       Когда они идут домой, в Штаб, всей большой компанией, тёмным зимним вечером под снегопадом, Эрен по-прежнему держит Армина за руку. Пьяный Жан зачем-то отвешивает Эрену добродушный подзатыльник на ходу, но в ответ он лишь усмехается — пускай чудит сколько угодно. Сегодня можно.       — Эх, Микаса, мало ты выпила, — говорит Конни, разойдясь и порывисто обняв Микасу за плечи — только он на такое и способен, да только ему Микаса такое и позволяет. Раз в сто лет, конечно. Это же Конни…       — Кто же вас, пьянчужек, отведёт домой, если напьются все? — спрашивает она с небывалой для себя нежностью.       — Правильно. Ты самая старая. Мать, — провозглашает Саша. Она довольна, как никогда. Наелась баранины и стала счастливой — от любимой компании, конечно. — Мать!!!       Микаса хихикает и дёргает Сашу за хвостик — Эрену благостно видеть её умиротворённой.       В казармах они расходятся по своим офицерским комнатам. Зайдя к себе, Эрен садится у двери и мечтательно вздыхает. Взгляд устремляется в потолок; хмель сходит на нет. А перед глазами всё ещё они — те, кого он так любит. Отдохнув, Эрен уходит в баню, чтобы по-быстрому помыться, и на пути своём встречает бредущего по коридору Армина. Тот уже возвращается в свою комнату, чистый и влажный после купания, и отчего-то подмигивает Эрену, когда они проходят мимо друг друга. Редкое явление… Эрен сразу же ускоряется — быстрее, быстрее.       Торопливость пошла ему на руку. Эрен уходит к Армину, едва закинув дневные вещи к себе в комнатку, и тот сразу встречает его с нежностью. Комната Армина тёплая и любимая — как и сам её хозяин…       Он принимает Эрена в свои объятия, и они ложатся в постель, и говорят — долго. Отчего-то в этот вечер им легко обсуждать всякие пустяки. Армин гладит его по голове, зарывшись в волосы всей пятернёй, а собственная щека лежит на его груди. Эрен весь в тепле любимого тела — надёжного тела, крепкого, маленького и сильного. Это тепло притягивает его, как источник жизни, и в этот благословенный вечер Эрену нет покоя, хотя и просто лежать в объятиях Армина — самая большая благодать, которую он может себе представить. Которую он может себе позволить. Со всеми своими страхами и знанием…       Но покоя нет, и Эрен опускает ладонь на его живот, и расстёгивает пуговицы на его рубашке, давая понять — он его хочет. Эрен только лежит и одной рукой обнажает Армину грудь и живот, а тот тут же подхватывает инициативу. Садится сверху и снимает с Эрена рубаху, а потом неторопливо оглаживает ему плечи и живот. Эрен вздыхает под его касаниями и так плавится, что кажется, глаза вот-вот закатятся — так уж ему трепетно.       Эрен любит, когда Армин делает всё сам, когда раздевает себя и его, и потому лежит под ним не шевелясь. Ощущает на своих бёдрах его невеликую тяжесть и просто любуется: тем, как пальцы Армина расстёгивают им обоим ремни штанов; тем, как он снимает с себя рубашку и отбрасывает её на подоконник над кроватью; тем, как масляная лампа оранжевит нежную кожу его торса, отражается в его глубоких карих глазах и мерцает в шелковистых русых прядях волос; тем, как его рот приоткрывается в нарастающем возбуждении и украшается лёгкой улыбкой. Они избавляются от штанов и становятся голые, и Армин снова садится на его ноги, а потом наклоняется к Эрену и целует его в шею, горячими пальцами впиваясь ему в плечи. На шее влажно и горячо от любовного дыхания, и сам Эрен только тихо посапывает. Армин ласкает его, и от этих ласк Эрен обращается в самого блаженного человека на свете. Всё вокруг становится таким густым, будто время остановилось, а собственное тело расплавилось — стало податливым и беззащитным.       Наконец Армин целует его в губы, и язык его входит в Эрена вместе со стоном; на бёдрах подрагивает его тепло, и Эрен стискивает ягодицы Армина обеими ладонями — чтобы быть ближе. Чтобы быть его человеком. Упиваясь его касаниями и поцелуями, Эрен забывает обо всём — как и всякий раз во время такой близости.       А потом… потом мир совсем замедляется. Армин ныряет ему в ноги, разводит его колени и целует — в самые нежные места, ласкает языком и губами, делая Эрена чувствительным и податливым. Эрен плавится под его ладонями и поцелуями, как под колдовскими — даром что не стонет. Стонал бы, да не умеет. Он только и может, что сопеть и лежать разомлённым, и принимать в себя Армина: сначала — его умасленные пальцы, потом — большее, вместе — самую дорогую ласку и любовь. Он лишь лежит под ним, недвижимый, и сжимает его ходящее над собой тело дрожащими ногами. Слушает его громкое дыхание, перемежающееся со стонами и жаром опаляющее собственную шею. Он отдан Армину и от этого счастлив. Счастлив — потому что он в его руках и в его воле.       — Я тебя никогда не отпущу, — бормочет Эрен, возродясь из прошлого, когда они заканчивают и горячее тело Армина опадает на него всем своим весом. Не пошевелиться — так Эрен истомлён. Не отпустит — несмотря ни на что. Как бы ни было это эгоистично…       — Моя мечта… — так отзывается Армин на его зарок и благодарно целует Эрену плечо, влажными губами, со всё ещё неровным дыханием.       В эти минуты Эрен хочет получить себе хоть немного воли, сделать то, чего желает — говорить хотя бы маленькую правду. Часть правды… Он не знает точно, не диктуется ли судьбой и будущим даже его искренность, не знает и то, желает ли он на самом деле того, что произойдёт в будущем. В сердце — точно не желает. А Атакующий — да, но эта мысль кажется Эрену абсурдной, потому что там, в глубине, нет никакого Атакующего — только непостижимое проклятие.       Прямо сейчас побороть себя гораздо проще, так что добрые слова сходят с языка сами собой. Эрен оглаживает Армину покрытую испариной спину, водя по ней пальцами почти невесомо, по-прежнему чувствуя его в себе, и шепчет в самое ухо:       — Я тебя люблю. И всегда буду.       «Даже когда стану самой большой сволочью на свете», — заканчивает Эрен мысленно.       — Я тоже… — Армин поднимает голову, и из-под полуприкрытых ресниц Эрен смотрит на то, как на покрасневшем лбу его опадает венка.       — Ты помнишь, как мы впервые поцеловались?       В ответ Армин только нежно улыбается и кивает. Эрен проводит большим пальцем по его брови, и Армин наклоняет к нему лицо, чтобы коротко поцеловать в губы.       — Я тогда понял, что влюбился в тебя, — признаётся Эрен.       Армин целует его в лоб и шепчет:       — Малыш…       А Эрен припадает губами к его лицу. На языке солоно — когда Эрен влажно целует Армина в щёку, под губы ложится его испарина. Лицо у него горячее, со сходящей на нет краснотой. Армин бормочет что-то ещё — такое же трепетное, как недавнее «малыш», и, может, даже не вспомнит потом о своих нежных признаниях, ведь он так разомлён в эти минуты. Зато Эрен будет помнить их всегда: пусть Армин на них и не скуп, а каждое из них, многочисленных, останется Эрену драгоценностью; может, когда-нибудь память об этих ласках спасёт его от одиночества. Одиночества, которое ждёт его впереди, вместе с гневом Атакующего и разрушительным будущим.       Но сейчас он лишь покрывает Армина дрожащими прикосновениями, оставляя на его спине и плечах своё тепло, и принимает от него нежные слова и лёгкие поцелуи. В этот вечер Эрену больше ничего не надо — только бы ласкаться, плавиться под нежными касаниями и совсем ни о чём не вспоминать.