Вот и верь ему!

В сказках, когда герой становиться королем и берет принцессу в жены, все проблемы сразу решаются и начинается сплошное счастье, но это в сказках. Наследника похоронили, часть дел удается делегировать, самое срочное разгребается и становится немного полегче. Всеми его торговыми делами, очень кстати свободными теперь от налогового бремени, теперь занимаются управляющие. Смешивать свои личные финансы с государственными Морадан не собирается. При этом среди своих любовников, обживающих потихоньку Западные покои, и подобия порядка навести не удается, Лаэллин даже не пытается скрывать свою неприязнь к Артагиру, хотя последний вроде и пытается наладить отношения. Когда Норт прямо просит забыть уже все недоразумения, помириться и пожать друг другу руки, эльф категорически отказывается. — Хорошо, не будем торопить события, — очаровательно улыбается Артагир и оставляет их наедине. — И что это такое? — возмущается Морадан. — Лаэ, вот лично тебе он что плохого сделал? Любовника похитил? Так вот он я, цел и невредим. Во время моего похищения тебя тоже старались не убить и не ранить, если ты не заметил. Наговорил не очень приятных вещей? Так и ты ему наговори, сволочь он та еще порой, я ж не спорю. И успокойся. За все остальное только мне решать, прощать его или нет. — Ты простишь, потому что великодушен, а он нагло пользуется этим, — обреченно говорит эльф. — Уже простил, потому что не умеешь себя беречь, потому что жизнь свою не считаешь великой ценностью! А ведь лучник мог попасть ниже и левее, а ведь и другие стражники в тюрьме и солдаты в казармах могли убить тебя, а не выслушать, а ведь любой камень мог и тебе в голову прилететь и вообще за всю эту заварушку тебя столько раз могли убить! Разве можно сознательно и без спроса так рисковать жизнью того, кто тебе действительно дорог? Тем более, в мирное время, а не на войне, когда хорошего выбора порой нет и приходится просто выбирать между разной степени рисками? — Ты не понимаешь, маленький мой. Арт просто во мне и в моей удаче не сомневается. — Это ты не понимаешь, — нолдо, прижавшийся к нему еще на словах «вот он я, цел и невредим», замирает, когда Морадан задевает ему забавный ежик волос сзади — он считает потерю даже части волос, сбритых при обработке раны, едва ли не уродством. Приходится начать его туда целовать. Юки тоже не то, чтобы очень рад возвращению Аруто-сана — они хоть до ухода Арта и пришли к некому хлипкому равновесию, даже порой забавлялись друг с другом, но все равно без самого любимого и самого хитрого любовника Норта бывшему пирату определенно жилось комфортнее. А вот к Лаэллину Юки, несмотря на свои предрассудки, с самого начала относился неплохо, а некоторая снисходительность ушла, когда он увидел его в бою. Еще в усадьбе бывший пират находил время позаниматься с ним умбарским, объяснять кое-где непростые местные правила, а теперь они и вовсе сдружились, не иначе как против общего недруга, хотя умница Юки открыто при этом с Артом не враждует и отношения у них с первого взгляда примерно прежние. Официально должность распорядителя Западных покоев досталась Юкимуре, Артагир становится его помощником, так как-то спокойнее, как решает в итоге Норт. И при деле будет, и Юки уж точно под его влияние не попадет. На Арта ложится подбор новых наложников, оформление помещений и тому подобное, у Юкимуры вкусы и на то, и на то весьма специфические, Западные покои его мечты — это, кажется, пустая комната, где есть футон и куда частенько заглядывает Норт. Зато Юки строг, сильно забаловать новым наложникам точно не даст, быстро даст всем понять, что не в сказку попали, а артову любовь к непомерным тратам несколько подприжмет. Старшему распорядителю Западных покоев и его помощнику, разумеется, дозволен свободный выход за пределы покоев и дворца, но об Артагире, особенно об его внезапных встречах и подозрительных перемещениях Норт получает донесения сети шпионов — так, на всякий случай. Доверяй, но проверяй. Вроде и разумно — но почему-то так гадко на душе. Давно ли сам Альве говорил, что за родными не шпионит? А если вдуматься, то кто может быть ему роднее этого жука, с которым они вместе прожили половину жизни? Прокрутив в голове всю ситуацию неоднократно, сопоставив слова Альвы и все произошедшее, Норт соображает, что Арту-то пришлось сначала переигрывать все на ходу, узнав после похода о пророчестве и даре, а потом списывать Арисаву со счетов, когда сам он затеял заговор с Кимурой, ведь в такой ситуации ему фактически пришлось выбирать между ним и Мораданом. Как там он говорил — мы с тобой умеем расставлять приоритеты? Еще немного подумав, Морадан все-таки приказывает убрать Артагира из ориентировок шпионской сети. Вряд ли Арт не придумает, как это обойти, если действительно надумает когда-нибудь и его убрать, а вот с самого себя противно Норту уже сейчас, он уже переплюнул подозрительность покойного шогуна, что дальше-то будет? Да и стоит ли вообще жить, если у них дойдет до такого? Лаэллин сначала бегает на конюшню проверить, как там устроили Асфалота и его собственного коня, потом бегает их навестить, сетуя, что там все устроено не так, как надо… — Так сделай как надо, — ухмыляется Норт, назначая его старшим распорядителем конюшен. Первое время увлекшемуся Лаэллину порой приходится напоминать, что надо уметь не только работать, но и отдыхать, и что вечерами шогун Умбара рассчитывает расслабляться и в компании очаровательного эльфа в том числе. Пока отряд Элессара здесь, Кинтаро старается оторваться с запасом. Иногда они проводят время с ним и Артагиром втроем, иногда — вдвоем, а когда Кинтаро, усмехаясь, напоминает эльфику, что тот, вообще-то, обещал больше наедине их не оставлять, тот внезапно и правда решает к ним присоединиться. Ну как — присоединиться, больше смотрит, конечно, с трудом, кажется, находя в себе силы не вмешиваться, когда ему кажется, что Норту больно — а судит он всех по своему болевому порогу. Но потихоньку смелеет, и довольно скоро позволяет Кинтаро держать себя за руки и лапать, а Норту при этом трахать. Морадан, разумеется, заранее предупреждает легко увлекающегося варвара, что конкретно этот эльфик очень нежный, хреново переносит боль, с ним поосторожнее надо, и если он просто рыпается — ему в кайф, а вот если он говорит «нет» — то значит нет, а не ломается. — Ты же говорил, что тебе нельзя спать с другими эльфами, кроме твоего любимого! — припоминает Лаэллин. — Так я тебя и не трахаю, — искренне удивляется Кинтаро. — А уж уснуть с вами точно не уснешь! Как интересно можно было бы оторваться их компанией впятером или хотя бы вчетвером! Но увы — Лаэллин не переносит Артагира, а Юки категорически против расширения количества партнеров в принципе, он готов спать с ним и иногда с Артом — но только по очереди. Не, можно и парочку новых наложников добавить, конечно — но тут Кинтаро упирается, он всегда привередливый был. Договоренности с Государем заключены заново, причем в расширенном варианте, но скорее, еще более удачном для Умбара, а также для торговли Норта. Задерживается в Умбаре делегация только из-за борьбы с холерой, в которую эльфы вписались со всем своим наивным энтузиазмом. Лаэ тоже упрашивает пустить его помогать больным, обещая, что это будет не в ущерб конюшням. Ну пусть помогает, тем более, эльфы скоро уезжают, пусть проведет с ними побольше оставшегося времени, эльфы дружные ребята, нолдо и так наверняка будет тосковать. Дар Морадана заметно слабеет — впрочем, и пока он был на пике, болезни ему давались очень плохо. Тяжелые ему и были не под силу, даже средние случаи с таким трудом даются, что и смысла нет, исцелил кое-как одного, но и сам свалился и ослаб теперь не на один даже день, а столько времени он не может позволить себе терять, поэтому возвращается к методу с отварами и изоляцией заболевших. Холера треплет бедные кварталы куда сильнее, а у бедняков как — день не поработали, вот тебе и голод, поэтому еще и приходится на время изоляции оказывать им помощь, подвозить готовую еду. А эльфы прямо как бедняков не видели раньше, так расстраиваются каждый раз, когда видят грязь, нищету, истощенных детишек, калек, слепых стариков, и это сейчас еще все сыты. С отварами надо приходить и контролировать прием каждый день, самым ослабевшим эльфы еще и рвутся помогать, а бедняки так восхищаются прекрасными добрыми эруфу, которых при обычном раскладе и не увидели бы никогда, они для них как из сказок явились, что получается ерунда в итоге, само собой. У каждой бедной семьи есть своя печальная история, там отец семейства калека, там вообще погиб, там мать умерла, а детишки еще малые совсем, там старики больные, там просто мал мала меньше, там были обмануты, а кое-где опустились, спились, проигрались, сами проворовались или обленились, за что были выгнаны с работы, например, но про такое же не расскажут добрым дурачкам, расскажут только про болезни и несправедливость, про злых хозяев и так далее. А наивные эльфы, желая помочь своим новым друзьям купить одежду детишкам, закрыть долги и так далее, вываливают все свои в основном невеликие деньги, пытаются продавать свои почти бесценные тончайшей работы украшения, при этом не представляя их настоящей цены, да и беднякам кто ж даст нормальную цену за те же бриллианты, к примеру, или крошечную часть, или вообще попытаются задержать как воров. После исцеления Норт вынужден отлеживаться, и дальше эльфы с охраной и отварами ездят сами, на нем и так куча повседневных обязанностей шогуна сверху, поэтому до него вся история эльфийского великодушия доходит, только когда одного из бедняков задерживают с мифриловым украшением, приняв за вора. Разумеется, эльфы тут же кидаются к нему с заверениями, что несчастный не виноват. В итоге бедняка освобождают, большую часть украшений эльфам удается вернуть, но Норт, разумеется, строго наказывает им больше так не делать — вреда от этого больше, чем пользы, неразумно большое подаяние бедняков только портит, отучая полагаться на свои силы, а еще часть попрошаек их просто обманывает же! Ушастые выглядят подавленными, начинают задавать кучу наивных вопросов, но у него не водится лишнего времени и сил лезть в философские дебри и объяснять дурачкам, почему человеческий мир устроен так, а не иначе. Не устраивают такие условия — спасибо за помощь, справятся и без них. Хотят продолжать помогать — прекрасно, но они взялись помогать с лечением, и этого вполне достаточно. Впрочем, Лаэллину все равно приходится объяснять, причем лекцию начинать приходится черти откуда — с ограниченности ресурсов государства, расположенного на полуострове, с тех, на кого опирается власть в стране и почему ее устройство нельзя поменять нахрапом и так далее. Эльф пытается доказывать, что жить без бедности прекрасно можно, просто чуть справедливее распределяя те самые ресурсы, помогая друг другу. А еще чистота украсит и самое скромное жилище, и болезней будет меньше. Эльфы вот… Морадан начинает потихоньку злится. Сравнил, ага. Эльфы вот не болеют, не стареют, не размножаются последнюю пару веков, сильно выносливее обычных людей, спят меньше и при этом могут долго жить на меньшем количестве еды. Лаэллин точно не замечает разницы? А немощные или маленькие члены семьи, которые есть практически в каждой большой и небогатой человеческой семье — это минус еще один работоспособный человек, который вынужден за ними ухаживать. Умбарцы, кстати, чистоплотны в большинстве своем, грязь, возмутившая многих эльфов, у них в жилищах бывает скорее тогда, когда времени и сил на уборку не остается совсем. Он представляет себе, по сколько часов в сутки работают многие бедняки? А у больных откуда силы на уборку, если и у здоровых их почти не оставалось? — Но зачем же их заставляют так много работать, что у них не остается сил убрать у себя? — совершенно искренне недоумевает Лаэллин. Морадан все еще терпеливо объясняет, что тому же владельцу мастерской, к примеру, надо получить больше денег вовсе не только из жадности, и расписывает весь процесс — от того, сколько лет короткой человеческой жизни уходят на обучение ремеслу в качестве ученика, сколько стоит построить, снять или купить здание, сколько стоят инструменты, сырье, уборка, налоги, а готовые изделия еще продать надо, и это либо лавка, продавцы, опять налоги, риски, либо перекупщики, которые платят в разы меньше, а еще спрос может упасть по тысяче причин, а еще сколько и других трудностей подстерегает владельца на этом пути — от воров до пожара. Чтобы не разорится в таких случаях, нужен запас, нужно расширяться, хорошо бы иметь не один источник дохода, а несколько… Вот на все на это владелец мастерской, лавки и так далее тоже отчасти закладывается, и выгоду ему получать тоже надо. А чем беднее работники, чем больше у них семьи, тем им, в свою очередь, нужно больше денег, поэтому они хотят работать больше часов, а еще работников больше, чем рабочих мест — поэтому в итоге на работу берут только тех, кто согласен работать больше часов за меньшее количество денег. — Это неправильно! — горячо возмущается эльф. — Да, люди и жили, и будут продолжать жить неправильно, точнее, по своим правилам, и им абсолютно похрен, что по этому поводу думают несколько десятков оставшихся в Средиземье эльфов, — пожимает Морадан плечами. — Ты не поверишь, но и в других странах люди тоже живут неправильно. Пока Норт находится в Западных покоях и не занят с кем-то еще, Лаэллин ходит с ним за ручку, на колени принародно стесняется залезть, конечно, но сесть всегда старается вплотную, прижаться, прикоснуться, не особо охотно уступая порой второй его бок Кинтаро, который тоже очень любит сидеть бок о бок, заваливаться на него, обниматься и прикасаться. Самому Морадану все это более чем нравится, уютно ему в таком теплом клубке. В конце концов, варвар скоро уезжает, а Норту сейчас нелегко приходится, быть шогуном — это не только куча хлопот, это бы еще куда не шло, к такому ему не привыкать, но это еще и безумное количество всяких ограничений, надо же ему теперь хоть где-то расслабляться? Эльфик зашел и дальше — мыться Морадан ходит теперь с ним, уход за его волосами Лаэ как-то незаметно полностью взял на себя и считает это своей почетной привилегией, вызнает рецепты у слуг, чем-то там их полоскает, намазывает, от чего они становятся более блестящими и при этом более мягкими, да еще и начинают расти заметно быстрее, как в юности. Норт пытается возмущаться, отказывается с этим всем долго сидеть, он не баба и не эльф, оно ему вообще не надо, и до задницы копну ему тоже не надо, все равно подстрижет до существующей длины, длиннее уже неудобно будет — но при этом он, как назло, просто балдеет, когда у него в волосах копошатся, что-нибудь втирая, перебирают их, массируют кожу головы или нежно расчесывают. Ну довольно чувствительная у него башка, что поделаешь, Артагир котиком его отчасти поэтому и прозвал, подметив. Сам Арт баловал его подобным массажем нечасто, он-то его тело изучал не ради расслабляющих ласк, а прежде всего ради ласк, их обоих заводящих. От долгих намазываний Норт все-таки отговаривается нехваткой времени, а с остальным смиряется… и не без удовольствия. Артагиру прикосновения вне койки так сильно не нужны, хорошенько оторвавшись и расслабившись там, живет он больше головой, соблазн используя как свое оружие. Он может присесть на колени или приобнять, застенчивым он отродясь, наверное, не был — но скорее тогда, когда Морадан злится или психует. А если сам попробуешь его обнять, когда говоришь о делах — то услышишь в лучшем случае «думать надо не хреном», хотя всего лишь хотел сильнее почувствовать, что он тут, рядом. Но Арт почему-то упорно считает, что начинать обниматься, если тема разговора не слишком волнующая — это или попытка его отвлечь, или прямое неуважение. Норт привык, понял, что вне постели у их тел довольно разный язык, и давно не обижается. В том, что они настолько разные, есть и своя прелесть. Впрочем, и Юки, куда более холодному и сдержанному, чем Кинтаро или Норт, тоже не нужно такое, этот вообще вне постели или при людях держит почтительную дистанцию. Это никогда не было проблемой — без Лаэллина и без Кинтаро свои потребности в неэротических прикосновениях Норт вполне себе закрывал тем же массажем разок, а то и пару раз в неделю, в Умбаре есть просто шикарные массажисты, мордорский костоправ по сравнению с ними бледная тень. Делать себе прически посложнее на приемы и тереть спину он раньше доверял Тахиро, с повседневными прическами и всем остальным прекрасно справлялся и сам, не дряхлый пока, к счастью, но когда тереть тебе спинку и причесывать голову прямо-таки рвется любовник, которому это доставляет такое удовольствие, это весьма и весьма приятно. Когда несколько дней подряд не появляется новых заболевших, а старые в большинстве своем пошли на поправку, наступает пора признать, что холера побеждена. Эльфы все предложенные им за помощь награды просят отдать беднякам, страданиями которых так прониклись. Ну вот что с ними поделаешь? Беднякам — так беднякам. А каждому эльфу на память об Умбаре достается кимоно из самого лучшего шелка, роскошный веер и шкатулка с умбарскими украшениями для волос, отделанными лучшим местным жемчугом — гордостью страны. Кинтаро в их последнюю перед отплытием гондорцев встречу совсем невесел. Норт отдает ему письма и заготовленую речь для Гила, которую надо выучить и которую можно передать только наедине, так будет понятнее, почему он не передал письма с другими эльфами, а послал свое доверенное лицо, а еще пусть Глорфиндел немножко помучается, думая, все или не все рассказал ему Гилморн, уговаривает взять деньжат на дорогу… От вина варвар мрачнеет еще больше, никакие байки его не веселят, даже то, что шогун Умбара примерно через год собирается и сам навестить Гондор, его не особо утешает. Морадану и самому плохо. Он по любимому брату и по старине Фарамиру меньше будет тосковать, чем по этому охламону, который в свое время провертел в нем дыру, плохо совместимую с жизнью. Впрочем, и по ним он теперь тоже теперь будет скучать острее. Он трахает варвара — жадно, неистово, словно пытаясь заполнить его еще сильнее, чем обычно и сделать своим до конца. Когда они лежат, отдыхая, Кинтаро прижимает его к себе так, что становится больно. — Может, останешься все-таки? — сдавленно говорит Норт. — Ты меня раздавить пытаешься, что ли? — Нет, не могу, — варвар все-таки разжимает свою хватку и погружает лицо в его волосы. — Какие мягкие стали, охрененно! — Лаэ старается, — ухмыляется Морадан. — Эльфы от длинных волос с ума сходят. — Многие носят волосы ниже плеч, но за ними влюбленные эльфы не бегают что-то, — все-таки улыбается Кинтаро. — Ну не только ж от волос! — Не только, — соглашается южанин. — Все хотел у тебя спросить — а вы с Фарамиром спали? — Такое спрашивать неприлично, дубина! — Значит, спали. С трудом вас вместе представляю, если честно. — Да мы спали не от великой страсти… ну как бы тебе объяснить… — задумывается Норт. — Мы с ним вообще сошлись не от хорошей жизни, а как товарищи по несчастью, скорее. Оба росли без матери, у обоих отцы были сволочи с поехавшей крышей, и у них мы были нелюбимыми сыновьями. Мы со своим хоть стоили друг друга, и мой погиб вскорости, а Фарамиру-то за что такое? А он еще и был куда более ранимый, чем я, он от презрения и жестокости отца не ожесточался в ответ, а заканчивался, вымерзал просто, понимаешь? Мне хотелось, чтобы он снова почувствовал себя живым, кому-то нужным, вспомнил, что в мире и хорошего немало, что свет клином на его отце не сошелся. — Ну и как, получилось? — Что-то получилось, наверное, — Норт задумывается. — Да и он мне немало дал, я с ним, пожалуй, тоже развеялся неплохо, а еще и сам почувствовал, как это хорошо, когда тебя понимают и поддерживают на равных, и какая гора падает с плеч, когда можешь доверять кому-то, мы с ним в первую очередь друзья все-таки. Хороший он мужик, я очень рад, что сейчас у него все замечательно. — Твой целительный хер его спас, не иначе, — варвар ойкает, чувствительно получив от Морадана локтем в бок. — Все, все, молчу! А отец твой сам погиб или не без твоей помощи? — У меня к нему вопросы были, и еще какие, но погиб он сам. Мы с ним говорили, он разорался, руками махал, его конь перепугался и понес, ну и улетели они в ловушку на кабана. А там, сам понимаешь, острые колья и наконечники копейные на дне, а папаша большой был и тяжелый, я в него пошел, да еще и попал он при падении неудачно вниз, а Уголек упал сверху. А вот нечего было коней лупить, как отец любил! Жалко Уголька было, такой красивый конь, а жил тяжело и умер страшно, так ржал жалобно, бедолага, и вообще последнее это дело коня обижать! — Ну да, конь — не варвар, чай, коня-то жалко! — Иди пожалею, — Норт вроде и усмехается, но гладит его и правда ласково и даже целует в висок. — Кони мне жизнь спасали не раз. Впрочем, и варвар один старался, но это ж позже было! Этой ночью они больше разговаривают, гладят и обнимают друг друга, чем трахаются, каждый словно освободился от извечного желания круче выглядеть в глазах другого. Кинтаро тоже откровенничает, рассказывает немного о своей жизни после войны, Норт не без удивления узнает, что какое-то время степняк со своими спутниками сопровождал эсгаротские караваны, а теперь занимается этим и без них. — Да мы и тут совпали! — смеется он. — Я тоже один сопровождал! — А ты когда успел? — удивляется Кинтаро. — До Мордора еще? — Не, после тебя уже! Гилморна, эльфа своего, удивить хотел, и вообще мы с ним тогда не договорили! Он рассказывает кратко, без интимных подробностей, разумеется, как все получилось. — Эх, попался бы ты мне тогда — ты бы так легко не ушел! Эльфы слишком добрые вечно! — Что, мечтал небось, чтобы я тоже у тебя в плену побывал? — Было такое, — признается Кинтаро. — И что бы ты делал? — Сам знаешь, — ухмыляется варвар. — В любом случае присунул бы тебе хорошенько. И тут же заводится, главное, наглец! На проводы дорогих гостей шогун Умбара и делегация провожающих являются при полном параде. Жалко, что ему теперь даже присвистнуть нельзя, увидев эльфов в подаренных кимоно и украшениях. Хороши, как весенние цветы! Норт им примерно так и говорит — какие же они прекрасные и добрые и как он и все умбарцы рады, что они почтили Умбар своим присутствием. Лаэ их провожать тоже в кимоно явился, и никак не может отлипнуть от своих друзей, Норту даже становится страшно, что эльфик сейчас передумает оставаться с ним, в конце концов, он же сам ему говорил, что он может уехать с гондорцами и вообще в любой момент, если захочет. Но Лаэллин все-таки находит силы оторваться от эльфов и подходит поближе к нему, улыбаясь, и на душе у Морадана становится поспокойнее. Он тепло прощается с Элессаром, хлопает по плечам многочисленных гондорцев, наплевав на все умбарские церемонии — здесь не принято обниматься, хлопать друг друга по плечам и жать друг другу руки, к самураю, а уж тем более к шогуну, вообще прикасаться смертельно опасно, но успеет он еще этих церемоний нахлебаться с умбарцами. Тургону он обещает навестить их семью, когда будет в Гондоре. Обнимает Фарамира, крепко обнимает брата. Амрис не без труда удерживается от слез — но удерживается, ну в конце концов, увидятся же они теперь даже меньше, чем через год, и будут видиться регулярно! Альва обниматься не лезет, разумеется — но еще раз благодарит его за свое исцеление и кротко просит милорда не держать на него зла. С Кинтаро они обнимаются как-то слишком быстро и смазано — да всю ночь тискались ведь перед этим, но все равно мало, мало! — Для меня было большим счастьем заново познакомиться с тобой, друг мой, — говорит Норт. — Надеюсь, мы еще встретимся. Кинтаро, кажется, с удовольствием отпустил бы шуточку в своем неповторимом стиле по поводу их нового знакомства, уже и ухмыльнулся соответствующе, но слишком много глаз на них смотрит и слишком много любопытных ушей вокруг. Поэтому он отвечает прямо как порядочный: — Для меня это была огромная честь. И я тоже на это надеюсь. И, о чудо, даже немного склоняет голову, на что никакие церемонии его сподвигнуть не смогли бы. Взойдя на корабль, Кинтаро сразу скрывается в каюте. А у шогуна такой возможности нет. Впрочем, он получше владеет своим лицом. Наверное.