Todoroki Ken

Кен ожидал вспышки, ещё до того, как раздалась первая пощёчина. Удар оказался такой силы, что обычного человека он бы наверняка оглушил. Даже будучи гулем, Кен на краткий миг увидел перед глазами россыпь звёзд. Но он не сдвинулся с места, позволяя тишине заполнить пространство между ним и его мужем. Кто-то из них всегда сдавался первым. — Ты слишком много питаешься. Питаешься. Не ешь. Они провели эту границу давным-давно. — Неужели? Медленно Кен повернулся обратно к Энджи. Прошли годы с их последней по-настоящему серьёзной ссоры. В прошлый раз всё вспыхнуло из-за тренировок Шото. Кен знал, что у его мужа была болезненная зацикленность на том, чтобы вырваться вперёд в жизненной гонке, но то, во что это вылилось после пробуждения причуды Шото, переходило все границы. Шото был их сыном, а не товаром и не средством достижения цели. Кен всегда стоял на том, что детям необходимо настоящее детство. Даже если иногда требовалось слегка подтолкнуть ребёнка к его мечтам, это не оправдывало насилия. Забавно было осознавать, что такие мысли принадлежали гулю. Кости слегка ныли, когда в памяти всплыли старые уроки боли. Кафе. Лес. Ему не стоило думать об этом сейчас, не тогда, когда его муж был явно в ярости. Кен ел на глазах у своих детей. Он принёс домой кусок потенциальной улики. Десять лет назад он бы никогда на такое не решился. Возможно, возраст притупил его осторожность. А может, годы мира подарили ему дерзкую, почти наглую уверенность. За последнее десятилетие не случилось ничего. Ни героев, требующих его ареста, ни испуганных детских криков о том, каким чудовищем был Кен. Ничего. И в этот раз он тоже был осторожен — съел ровно столько, чтобы сохранить рассудок, и забрал лишь то, что можно было уместить в кастрюле, избавившись от остального. Прошлый Кен пришёл бы в ужас от одной мысли об охоте так близко к дому. Нынешний Кен лишь улыбался своему мужу. Энджи нахмурился, и ни один из них не отводил взгляда — немой поединок, молчаливый вызов. Кто-то из них всегда сдавался первым. Ещё до рождения детей тишину в доме Тодороки порой разрывали кошмары прошлого Кена и вспыльчивый характер Энджи. Но это было нормально. Не существовало отношений без трения, и всё было бы хорошо, потому что они верили друг в друга. Гуль не боялся быть сожжённым. Герой никогда не отступал. С робкой улыбкой Кен провёл пальцами по шершавым костяшкам, остановившись на остром выступе запястья Энджи. Здесь кожа была самой тонкой, натянутой поверх кости, под которой накапливался жар. Медленно к потолку пополз запах жареного мяса, переходящего в гарь. Повышающаяся температура обожгла — всего на секунду, потому что мысли Кена уже были далеко, погружаясь в омут бирюзовой ярости. «Мой конец. Мои руины». Возможно, в словах злодея была доля правды. — Это ничего не оправдывает, — прорычал Энджи с явным раздражением. Он повернул руку, и пламя исчезло, а затем схватил Кена за запястье, приподнимая обожжённую ладонь подальше от остаточного жара. — Что происходит? Обгоревшая плоть осыпалась с ладони Кена, обнажая новый слой свежей кожи. Она заживала быстрее, чем когда-либо прежде, ясно показывая, сколько он съел, раз регенерация шла так стремительно. — Некоторые говорят, что мир погибнет в огне, — прошептал Кен, наклоняясь вперёд и вжимаясь всем телом в объятия мужа. Энджи вздрогнул от неожиданности, но его тёплая ладонь легла Кену на поясницу, широкая часть прижалась к выступающим тазовым костям. — Он ждал тебя. Он хотел быть очищенным твоим пламенем. — А? — Энджи растерянно приоткрыл рот, его хмурый взгляд стал ещё тяжелее. — …Ты хочешь сказать, что кто-то намеренно желал умереть от моей руки? Ответом Кена было то, что он уткнулся лицом в грудь Энджи. — И ты его съел. Герой застонал, едва слова сорвались с его губ. Его гнев будто сдулся вместе с последними остатками сомнений в том, что его муж действительно это сделал. Кен знал: Энджи всегда понимал, на что он способен. Он видел, как гуль не раз ломался под тяжестью прошлого, и этого было более чем достаточно, чтобы знать, какое чудовище жило внутри Канеки Кена. Но Канеки Кена больше не существовало. Из кокона прошлого вышел Тодороки Кен. Вместе с обещанием нового начала, выстроенного на любви. Молчание было проявлением доброты, жестом любви, на который требовалось не меньше мужества. — Что на тебя нашло?.. Э-Это… — голос Энджи сжался, сорвался почти в хрип, что было совершенно не похоже на обычно несгибаемого Старателя. — Это неправильно. Есть законы! Почему ты просто не позвонил мне? Да, Кен это прекрасно знал. Ему не нужно было ничего делать. Если бы он позвонил Энджи или в агентство, как только заметил злодея, правоохранители оказались бы здесь в мгновение ока. Он мог бы отвести преступника к герою. Он мог сделать множество других вещей, не пачкая собственные руки. — Это из-за голода? — продолжил Энджи. — Он усиливается? Кен хотел бы, чтобы ответ был настолько простым. Если бы его к питанию подталкивала одна лишь биология, ему не пришлось бы оправдываться под обеспокоенным взглядом мужа. Будучи когда-то полноценным человеком, Кен на самом деле знал очень мало о том, как у гулей работают возраст и старение. Зато он прекрасно знал, что такое голод. Этот первобытный зов приходил к нему — иногда в облике Ризе, а иногда в виде сокрушительной волны, накрывающей с головой, — и заставлял его срываться, действовать самым нецивилизованным и уродливым образом. Его губы приоткрылись, едва заметно, скорее дрогнув, чем сложившись в слова. — Я испугался, — выдавил он наконец. Это, разумеется, не было ложью. Кен никогда не любил конфронтаций и сражений, но страх часто подталкивал его вперёд. Он боялся того, что преступники могли сделать с его семьёй. Поэтому он планировал. И ел, смывая тревожное напряжение каждым глотком свежей крови, скользящей по горлу. Энджи, казалось, воспринял это маленькое признание как проявление уязвимости. Он вздохнул — на этот раз громче и куда более устало, — прежде чем легко подхватить Кена на руки. — Если ты собираешься приносить мясо в дом… — произнёс он. — Я бы предпочёл, чтобы оно было из леса. Услышав это, Кен чуть сильнее сжал ладонями спину Энджи. Его пальцы вцепились в ткань на спине героя — недостаточно, чтобы смять поло, но ровно настолько, чтобы удержаться. Уступка. Ни один из них не горел желанием срывать покров — мелкие ложь и умолчания, — который все эти годы сохранял их дом в покое. Пусть он и был хрупким, тонким, как мокрая рисовая бумага… но лучше отвести взгляд. Каждый делал шаг назад. Немного уступить — и немного получить взамен. Так и работали их отношения. — Прости, что заставил тебя волноваться, — пробормотал Кен, уткнувшись в шею Энджи. Энджи издал глухой звук, и Кен легко представил, как рыжеволосый закатывает глаза. — Ты не единственный. Они свернули в коридор, направляясь на кухню. — Нацуо замыкается в себе каждый раз, когда я спрашиваю, как у него дела с девушкой. Растения Фуюми уже заполонили гостиную. Тоя ещё нескоро вернётся домой. Говорит, у него несколько дел, так что он предпочитает ночевать в Агентстве. Да и в офисе я его почти не вижу… — Энджи старался держать нейтральный тон, но по опущенным плечам было ясно: перед Кеном стоял уставший, сломленный отец. — Этот мальчишка… всегда сначала убегает, а потом извиняется. — Проще попросить прощения, чем получить разрешение. Энджи бросил на Кена тяжёлый взгляд и фыркнул: — Интересно, от кого он этому научился. — Прости, — тихо рассмеялся Кен, чувствуя, как улыбка растягивает губы. — Правда, прости. Давай я заглажу вину. Начнём с хорошей чашки кофе.