Todoroki Ken

Он был пламенем, которое положит конец всем концам, столь ярким, что слепило глаза. Дом Старателя располагался в тихом, престижном районе. Возможно, это был не тот квартал, где за каждыми коваными воротами скрывались знаменитости, или тот, что напоминал военную базу, охраняющую несметные сокровища, но всё же это был прекрасный особняк. Во всём своём облике он сохранял традиционный стиль: черепичная крыша, каменные заборы, деревянные колонны. Его ворота были широкими, выше и внушительнее, чем у других домов поблизости. Когда наступала ночь, за ними всегда мерцал мягкий свет, встречая хозяев при возвращении. Прочный, но полный безмятежного спокойствия, это был дом, достойный героя. Такой, который отбросы общества никогда не смогут заполучить. Эндинг не считал, что жгучее чувство, разливающееся в его груди, было завистью. Нет, даже если между такими, как он, и такими, как Старатель, пролегала целая пропасть, он никогда не завидовал герою номер два. В этом мире не было смысла. А значит, он не мог ревновать к бессмысленным символам, которыми общество определяло ценность людей. То, что он искал, было намного проще. В доме Старателя теплилась надежда. Искра, которая, будучи раздута, могла разгореться в всепоглощающее пламя. Семь лет назад Эндинг потерпел поражение, был арестован и остался жить со своим преступлением. Оглядываясь назад, он понимал — он был неподготовлен. Слишком мало планирования, слишком мало осторожности, слишком сильно его поглотило пламя, к которому он стремился. Этой ошибки он больше не совершит. У него было семь лет на подготовку. Ведь, по правде говоря, в тюрьме не было больше ничего, чем можно было бы заняться. Надзиратели нахваливали программы реабилитации, терапевты и прочие специалисты разговаривали, вещали, тестировали… но никто из них не понимал. Этот мир не имел смысла. Жизнь была уродливым ублюдком, который раздавал оливковые ветви по прихоти, не заботясь ни о заслугах, ни о добродетели. Единственная справедливость, что существовала в этом мире, заключалась в том, что каждый мог сам выбрать свой конец. И у Эндинга уже давно был готов его собственный. Семя этого замысла было посажено в его сердце в тот день, когда он впервые увидел, как обжигающий огонь схватил воришку. Со временем оно проросло, напитанное жаждой встретить своего кумира — владельца этого ослепительного жара, подарившего Эндингу единственную надежду, которую он когда-либо чувствовал. Огонь. Такой слепящий, такой испепеляющий! Он прожигал землю, поглощал небо, сжигал всё на своём пути, пока не оставались только алое и оранжевое. Он был великолепен. Он был идеальным завершением последней главы в жизни Эндинга. У него не было ничего. Он не заботился ни о чём. Какой способ покинуть этот ненавистный мир мог быть лучше, чем превратиться в пепел? Не оставить ничего после себя. Отдать себя целиком. Без остатка. Сгореть в высокомерном адском пламени. Его плечи подрагивали от предвкушения, пока он прятался за углом улицы. Стоило закрыть глаза, и он почти мог почувствовать, как обжигающий жар ласкает его кожу, выжигая безжалостные отметины прямо на костях. Чёрный дым поднимался вверх извивающимися струями, проникал в лёгкие, заполняя их сладко-горькой болью облегчения. Его вкус густо оседал на языке, крал крик, оставляя лишь слезу, дрожащую на ресницах. Его конец. Его погибель. Огонь окутает его своими цветами, сожжёт все тяготы жизни, очистит его до самого основания. Вернув себя в реальность, Эндинг с трудом сглотнул вязкую слюну, скапливающуюся у корня языка. Горло сдавило, точно оно схлопнулось под собственной тяжестью, липкое от желания, разожжённого собственными грёзами. Семь долгих лет он ждал. Скоро солнце примет его в свои объятия. Ему не хотелось праздновать или искать семью и друзей после выхода из тюрьмы. Он не заботился о том, чтобы найти работу или осесть на новом месте. Начать сначала? Зачем пытаться сделать что-то, что обречено на провал? Нет-нет, он был слишком умён для этого. У него была цель, и он был человеком решимости. Он отправился следить за Старателем. Он больше не допустит ошибки в написании собственной концовки. Старатель был героем, но он был и человеком. Тодороки Энджи имел детей и супруга. Слабость, которой обладают почти все ответственные мужчины. Конечно, первый и последний в этом списке были героями, будь то начинающими или ещё только проходящими обучение — впрочем, это не имело значения. Они создавали проблемы. Один владел не только пламенем, но и льдом. Лёд! Холодный, мерзкий элемент. Он не мог принести ни облегчения, ни радости, не сулил ничего, кроме липкой, удушающей тоски. Другой был… просто неправильным. Его пламя было иным, слишком… Эндинг не мог это объяснить, но он чувствовал, что это не то пламя. Оно не для него. Не для его конца. Так же, как обычный смертный огонь был жалким и пустым. Нет. Нет. Только Старатель. Только он. И Эндинг ждал. Смотрел. Запоминал. Была дочь. Прекрасная девушка. В другой жизни, возможно, у Эндинга тоже могла бы быть дочь. Или жена. Может, когда огонь Старателя, наконец, заберёт его, сны станут реальностью. Но сейчас у него был только план. Она — учительница с доброй улыбкой. Она подойдёт. Конечно, Старатель не останется в стороне, когда поймёт, что кто-то угрожает его маленькой девочке. Потому что семья — это святое, верно? Дети остаются детьми в глазах родителей навсегда. По крайней мере, Эндинг надеялся, что это правило верно и для героев. Был ещё один сын. Средний. Ни потенциала, ни амбиций. Или, по крайней мере, так говорили профессионалы и бдительные соседи. Этот не был героем. Он тоже подойдёт. Наверное, даже легче, чем дочь. Он чаще других покидал дом, появлялся и исчезал без особого порядка. Легче подловить. Легче схватить. Он ходил один, в наушниках, направляясь в места, где студенты собираются в странные часы. Конечно, Эндинг часто думал и о супруге. Тодороки Кен был бы отличной приманкой. Худой. Хрупкий. Настолько лёгкая цель. По сравнению с сыновьями — меньше. По сравнению с дочерью — старше. Его можно было бы одолеть без особых усилий. Одиночка. Или, скорее, тихий человек, который не мог повысить голос выше шёпота и избегал людных мест. Меньше внимания. Меньше шансов, что другие герои вмешаются. Любой из троих подошёл бы. Эндинг даже купил один из тех препаратов, усиливающих причуды, чтобы наверняка увеличить свои шансы. Его конец был уже близок. Но он должен был быть уверен, поэтому продолжал наблюдать. Из теней. Как крыса в канализации, жадно следящая за куском сыра по ту сторону отполированного магазинного стекла. Он следил за тем, как семья Тодороки живёт своей повседневной жизнью. День выдался туманным. Густая пелена влажного воздуха висела над улицами, размывая очертания зданий. Влага липла и к полосатому пиджаку Эндинга, пропитывая рукава тяжёлой, холодной сыростью. Холод прокрадывался и под штаны, медленно, неторопливо поднимаясь вверх по ногам. Это, конечно, было лучше, чем мокнуть под дождём, но с каждой минутой, что тянулась мучительно долго, мысли Эндинга зацикливались только на одном — на жажде тепла. Затем его цель пришла в движение. Тодороки Кен вышел из дома. Обычно по будням в доме оставался только он, домохозяин. Выходил в магазин с маленькой тележкой, заглядывал к соседям, помогая по мелочам, болтал о пустяках. Иногда заходил в кофейню неподалёку, где увлечённо обсуждал с пожилым владельцем всё, что касалось кофеина и обжарки зёрен. Несколько раз Эндинг видел, как он на машине добирался до офиса Старателя, привозя бэнто и домашнюю выпечку. Но сегодня Тодороки Кен отправился в другую сторону. Эндинг не видел, чтобы он раньше выбирал этот путь. Узкий переулок за продуктовым, в стороне от магазинов. Дальше не было ни ресторанов, ни кафе — только дорога, идущая вдоль канала, да мост, нависающий над водой. Место не выглядело опасным или подозрительным — школьники из ближайшей школы часто срезали здесь путь к станции. Но в этот час тут было пусто и темно, туман густел, бетон моста отбрасывал тяжёлую тень. Вода лениво плескалась о камни и бетонные стены канала. Влажный воздух приносил с собой тихий шелест стекающих в воду сточных вод. Тодороки Кен шагал под мост. Худощавый, сгорбленный под тяжестью простого серого дождевика. Серый. Такой скучный цвет. Глаза у него тоже были серыми. Безликими. Эндинг задумался, что же Старатель мог найти в этом человеке? Дети? Уют в доме? Но это не имело значения. Существование Тодороки Кена никак не влияло на яркость пламени Старателя. Он на секунду ускорил шаг, когда понял, что больше не видит фигуры Тодороки Кена в тумане. Дорога впереди была прямой, но тень моста смешивалась с краем мглы, стирая границы. На мгновение Эндинг заколебался. Ускориться и догнать его, сделав вид случайного прохожего? Или на сегодня хватит? Колени дрогнули, когда он шагнул под мост, ноги закоченели от долгого слежения у дома Тодороки. И тогда он почувствовал, как что-то холодное и скользкое сомкнулось у него вокруг талии. Дыхание застряло в горле. Следующий шаг — и под ногой оказался не твёрдый асфальт, а пустота. Его руки судорожно взметнулись в воздух, и тут же вокруг ожили дорожные знаки. Они рванули к нему, как живые, ленты металла извивались, смыкаясь вокруг, острые концы разворачивались внутрь, готовые вонзиться в плоть. Его удар достиг цели. Не металл. Но и не плоть. — Я бы на твоём месте этого не делал. Голос над ним был жутким и ровным, слишком спокойным, чтобы быть случайностью или совпадением. Что бы ни схватило Эндинга, оно сжалось крепче. Рёбра сомкнулись, словно когти в автомате с игрушками, впиваясь внутрь, перекрывая воздух, останавливая кровоток. Возможно, и его способность мыслить тоже. Всё его тело отказывалось защищаться. А наркотик безмолвно покоился в кармане — липкая, вязкая мощь, ждущая, когда её освободят. Если бы только он мог до него дотянуться. Из горла готов был вырваться крик боли, но густая, тёмно-красная плоть закупорила его, загнала обратно. Его глаза горели, зудели, будто невидимые паутинки стягивали веки, переплетаясь с ресницами, запечатывая зрение. Сквозь мутный туман боли он различил кончик своей изуродованной руки. Два пальца — раздутые, ярко-лиловые, пульсирующие воспалённым багрянцем. Ни капли крови не вытекало из бесполезных, мёртвых отростков, когда-то бывших живыми. По щекам хлынули слёзы. — Ты тоже пришёл за огнём? Эндинг с трудом выдавил звук. Голос его треснул, словно радио, поймавшее глухие помехи, но, может, это просто сердце стучало слишком громко, заглушая дыхание. — Огнём? — Старатель. Мой конец. Мои руины. Мысль о пламени принесла странное облегчение. Может, именно так Старатель покончит с ним? Заберёт вместе с этим монстром, что его пленил. Не лучший конец, но всё же он сгорит, как всегда, мечтал. — Старатель заберёт нас всех… Ты тоже пришёл к нему за этим? Чтобы быть уничтоженным? Чтобы увидеть свой последний акт? То, что держало его, рассмеялось. Мягко, почти успокаивающе. — Или ты не любишь делиться? Мысли Эндинга лихорадочно метались. Да, он видел других — преступников, отчаявшихся людей вроде него самого. Все они верили, что видят в пламени что-то большее, чем просто огонь. Одни мечтали задушить его, спрятать в коробке. Другие — наблюдать, как оно сгорит, испепеляя само себя. Некоторые были проще, не столь коварны. Они хотели лишь кусочек… или просто смотреть. Преследователи. Так называл их Эндинг. Бездарные наблюдатели. Без искренности в своих стремлениях. Без преданности каким-либо целям. — Жизнь была бы утомительной, если бы я заботился о каждом фанатике, что собирается вокруг. Но ты… ты подходишь слишком близко. Бледная рука опустилась сверху, украдкой забирая остатки мутного света из поля зрения Эндинга. — Ах, не бойся. Я просто хотел поболтать. Видишь ли, у меня возникли трудности с выбором ужина. И нет, даже не думай об этом. Эндинг не чувствовал своей правой руки. Из кармана исчез груз. Наркотик. — Все эти игрушки и инструменты, тщетно пытающиеся подражать богу… Холодный металл шприца коснулся его щеки. — Это ужасно, знаешь? Заставлять свои клетки работать за гранью возможностей. Да и вкус у этого отвратительный. Неудивительно, что Цукийяма предпочитал всё в натуральном виде. И вот оно — вспышка красного глаза во тьме, пристально смотрящего на Эндинга сверху вниз, точно демон, изучающий свою добычу. Тени под мостом были густыми, но не настолько, чтобы скрыть цепь расстёгнутых молний, разошедшихся в стороны, словно пасть, обнажившую ослепительно белые зубы. Он улыбался ему.

***

— Так здорово, что Шото приводит своих друзей домой! Фуюми порхала по кухне, помогая Кену готовить ужин. Они купили свежие ингредиенты на фермерском рынке и начали лепить пельмени с нуля. Кен мелко нарубил креветки и мясо, смешивая их с приправами для начинки, а затем занялся фаршировкой спринг-роллов. Свежие овощи лежали в корзине у раковины, каждый зелёный лист тщательно промыли. Тем временем Фуюми закончила подготовку креветок для темпуры. Шото рассказал им немного о предпочтениях своих друзей в еде, так что они предусмотрели и другие блюда. — Эти дети заслуживают угощение за свою усердную работу, — рассмеялся Кен. На ужин у них было запланировано много мяса и углеводов. — Твой отец, наверное, заставляет их выкладываться по полной. Разница между профессионалами и новичками — это пропасть, которую можно преодолеть только с опытом. Энджи не был лёгким учителем, его методика включала жёсткие, требовательные занятия и обучение через действия. Шото пригласил на стажировку к знаменитому герою Старателю двух своих друзей — Мидорию Изуку и Бакуго Кацуки. Оба, по воспоминаниям Кена, были замечательными ребятами. Один был немного громким, а другой мог уйти в свои мысли, но у обоих был огромный потенциал, чтобы стать великими героями. Энджи признавал это в частных беседах, когда они оставались наедине. Было здорово видеть, как подрастает новое поколение. — Я просто рада, что у Шото появились люди, рядом с которыми он может чувствовать себя свободно и общаться нормально, — тепло сказала Фуюми. Быть детьми известных героев — это отдельное испытание. Даже несмотря на то, что семья Тодороки старалась не привлекать внимания, рано или поздно все узнавали, что они — родственники самого Старателя. Особенно тяжело было Шото, который не умел заводить непринуждённые беседы и медленно воспринимал социальные сигналы. Его естественно нейтральное выражение лица тоже не способствовало тому, чтобы к нему тянулись люди в средней школе. Кен тоже был рад за Шото. Младший сын был в чём-то похож на него — такой же замкнутый, предпочитающий уединение шумным компаниям. Хорошо, что у него появились друзья, с которыми он мог делить и радости, и трудности. Скоро аромат готовящейся еды наполнил весь дом. В воздухе смешались пряные и пикантные нотки, разносился аппетитный запах свежеприготовленного мяса, посыпанного чёрным перцем. — Эй, папа, Фуюми-нэ, вам помощь не нужна? — донёсся голос Нацуо из столовой. Он вошёл на кухню, окинул взглядом кастрюли на плите и потянулся к самой маленькой. Это был жёлтый глиняный горшочек, достаточно маленький, чтобы в нём уместилась всего одна порция супа. Из-под крышки вырывался пар, а его содержимое весело кипело внутри. — Ах, не этот, Нацуо, — Кен мягко направил руку сына в сторону с помощью кагуне. — В большой кастрюле мисо-суп. Он уже готов, можешь отнести его на стол. Кивнув, Нацуо осторожно взял кастрюлю с супом. Тем временем из прихожей послышались звуки движения. — Они пришли! — радостно взвизгнула Фуюми. — Я первая их встречу! Кен посмотрел ей вслед. Он уже слышал, как подростки оживлённо переговариваются в холле, а вместе с этим — тяжёлые шаги мужа. Дом сразу наполнился жизнью, став намного оживлённее, чем обычно, и Кену это нравилось. Хотя Тоя не смог прийти сегодня вечером, предстоял всё равно замечательный ужин. Ему очень хотелось послушать об учебе Шото и о том, как дела у его друзей. Доделав последние приготовления, он выключил плиту. Взяв глиняный горшочек, Кен отправился в столовую, улыбаясь. — Добро пожаловать! — поприветствовал он гостей с широкой улыбкой. — Надеюсь, вы пришли с хорошим аппетитом, мы приготовили всего вдоволь! — Господин Тодороки, рад снова вас видеть! — Мидория почтительно поклонился. — Спасибо, что пригласили нас. Бакуго кивнул в знак приветствия, и все начали усаживаться за стол. Кен поставил перед собой глиняный горшочек. Когда он снял крышку, внутри оказался суп, куда более простой, чем другие блюда на столе. Несколько кусков мяса на кости томились в нём больше часа, медленно варясь на слабом огне, пока мясо не стало мягким, а вкус костного бульона полностью не раскрылся. В сравнении с остальной едой на столе это блюдо выглядело почти скромным — всего лишь мясо, вода и немного соли. Для любого другого человека это был бы пресный, лишённый специй суп. Но глаза детей Тодороки расширились. — Папа?.. — голос Шото дрогнул. Нацуо сжал кулак у себя на коленях, словно хватаясь за ткань брюк в напряжённом ожидании. Фуюми переводила взгляд с Кена на Энджи, явно чувствуя напряжённость момента. Но прежде, чем кто-то успел что-то сказать, Кен взял в руки палочки для еды. — Моё тело не очень хорошо справляется с едой, — спокойно объяснил он гостям. В их глазах мелькнуло понимание, напряжение немного спало. — У меня есть некоторые проблемы, из-за которых я не могу есть много. К сожалению, почти ничего не задерживается. Но Шото привёл гостей домой, и я вижу, как вы все растёте, становитесь сильнее, идёте к своей мечте… Я подумал… Я подумал, что стоит попробовать. Эти последние слова он сказал, глядя на Энджи. Глаза мужа были широко раскрыты, но он не проронил ни слова, его губы всё так же оставались плотно сжаты. Возможно, он хотел что-то сказать, но его взгляд метнулся сначала к подросткам, потом к сыновьям и дочери, и в итоге он промолчал. — Это замечательно! — Фуюми положила руку на ладонь Кена, и в её глазах загорелся свет. — Нацуо! Шото! Давайте тоже начинать! Она предложила Бакуго и Мидории чаю, ловко переводя разговор на школу, работу и простые, но радостные житейские темы. Кен молча слушал, улыбался и осторожно попробовал первую ложку супа. Мясо буквально таяло на языке, а жир скользил по горлу тёплым, мягким потоком. Ужин с семьёй, которую он любил, действительно был самым вкусным.