Nothing Else Matters

      

Так повествует Висенья Таргариен

      Мимо неё промчались гончие на длинных цепях, — псарь вёл их к конюшням с грифельными крышами, где грумы готовили лошадей к грядущей дороге. Рабы сгружали утварь в обозы, попарно запряжённые разномастными тяжеловесами, а слуги накрывали грубой холщовой тканью и обвязывали толстой льняной тесьмой гобелены, сундуки с украшениями и шелками, домотканые полотна с бахромой, бронзовые статуи, позолоченную посуду, древние рукописи и ветхие фолианты. Магистр Моря куда охотнее озаботился сохранностью нажитого достатка, нежели благополучием верных его знамени людей. Когда стало известно о кровавом марше Триархии по землям Андалоса, многие магистры и богатые господа сокрыли нажитые богатства за стенами Пентоса, а теперь, когда осада осталась позади, стремились как можно скорее вернуть сокровища домов в родовые имения, подальше от алчных взоров бедняков и завистливых намерений иной знати.       Как пояснил ей Эймонд, владения Магистра Моря раскинулись на юге подвластных Пентосу земель, северо-восточнее Златолесья, излюбленного охотниками угодья в основании Змеиного хвоста, отрезка выдающейся в море суши, опоясавшего Пентошийский залив до самой Пасти. Если бы морское сражение оказалось проиграно, владения Ардано были бы разорены в первую очередь, но удачное расположение в укромной бухте близ далёкой от Пентоса верфи сохранило земли магистра от прямого посягательства мирийцев. Тогда Висенье сделалось ясно, отчего Магистр Моря столь щедро чествовал её дядю. Пламя Вхагар и флот Простора уберегли его достаток, чего нельзя было сказать о Магистре Шелков, чьи плодородные земли, по словам горожан, возвышались над равнинами обнажёнными, чёрными останками, словно обугленные кости мертвецов.       Висенья медлила, ступая по мощёной дорожке и вслушиваясь в правящую вокруг суету с отяжелевшим от предвкушения предстоящей дороги сердцем. Спереди и позади неё латники из конвоя толковали о рагу из молодой оленины, перебрасывались остротами о заячьих шкурках, лишённых былой мягкости и красоты неумолимым летним зноем и последующей за ним линькой, о смраде дикого вепря и его предсмертном визжании, когда брошенное неопытным охотником копьё попадало в брюхо, а не в сердце.       Бейла взяла её за руку, отвела в сторону, подальше от пытливых глаз, и, осмотревшись, возжелала утешить, ведая, что любви к охоте Висенья не питала с самого детства.       — Ободрись! — сестра сняла перчатки и похлопала её по щекам, стремясь вернуть бледной коже украденный волнением румянец. — Эймонду не подобает знать о твоих тревогах. Вдруг ещё подумает, что ты не в восторге от приглашения. Раз уж он столь настойчиво жаждет твоего общества и хочет похвалиться умением метать копьё и держаться в седле, не стоит его огорчать.       Но слова сестры не принесли в её душу покоя. Истосковавшись, Висенья радовалась возможности выбраться из владений принца, однако досуг с незнакомцами, вдали от родни, верхом на лошадиной спине не сулил искромётными впечатлениями. Одно дело ездить рысью с Тианной по улицам пышущего жизнью города, и совсем иное нестись галопом среди лиственниц и лающих псов, преследуя быстроногого оленя. На мгновение Висенье захотелось набросить на голову капюшон и затеряться среди толпы, что собралась под стенами конюшни понаблюдать за покидающей стены города процессией. Так могла поступить девочка, не знающая первых месячных кровотечений, но отнюдь не девушка, которой подобало уступать, когда того требовал случай.       — Так легко меня отпускаешь… Я полагала, ты будешь в гневе, — её голос не дрогнул, однако глаза на Бейлу Висенья не решилась поднять, опасаясь встретить вспыхнувшее в тёмной бездне порицание.       — Вовсе нет. Меня радует, что ты ему интересна. К тому же, отсутствие Эймонда во владениях принца позволит мне перевернуть вверх дном его покои. Ещё ни одному лжецу не удавалось лгать вечно, — Бейла фыркнула, нахмурив аккуратный нос, и вывела Висенью на пыльную дорогу, точно зная — долго шептаться наедине, уповая на отсутствие постороннего внимания — непозволительная беспечность. Затея сестры ей крепко не нравилась, учитывая, что во владениях принца оставался Дейрон, чей пристальный взгляд не сходил с Бейлы вот уже который день, но спорить с сестрой она не взялась. Если Бейле было важно обыскать покои Эймонда, она не могла её судить, ибо сама не столь давно осмелилась на подобное бесчестие. — Вот что, сестрица, запоминай всё, что услышишь. Даже если оно покажется тебя неважным. Хочу знать всё, о чём они будут толковать. Этот Ардано, похоже, честолюбец и мятежник Эймонду под стать.       — Непременно расскажу тебе, кому достанутся оленьи рога на исходе охоты.       Однако Бейла, огорчённая её беспечной утехой, лишь нахмурилась, подобно отцу, не скрывая ни недовольства, ни осуждения за родственной учтивостью.       — Куда интереснее мне будет узнать, кому достанется расположение магистров Пентоса, — Бейла осмотрелась, и лишь удостоверившись, что тщеславного родича не нашлось среди собравшегося люда, добавила: — А рога Эймонд может оставить себе.       Висенья снисходительно покачала головой в ответ на злую колкость Бейлы, и сёстры после недолгих, но крепких объятий распрощались. Конюший тотчас подал подаренную Тианной лошадь, и Висенья, огладив пышную, ухоженную гриву кобылы, взялась за поводья, не торопясь забираться в седло.       Она осмотрела лица воинов из конвоя, слуг и снующих меж обозов рабов, признав среди незнакомцев одну лишь Айнайян, скромно улыбающуюся в обществе таких же молодых щебечущих, словно птички, служанок. Молодая летнийка обладала тихим, кротким нравом и куда чаще молчала, нежели проявляла интерес. Висенья заверила сестру, что она привыкла к служанке, и девушка смогла бы достойно ей услужить даже в чужом доме. Нехотя ей довелось признаться себе, что ответственность, возложенная на плечи против воли, ей нисколько не нравилась, но с Айнайян подле Висенья ощущала себя куда увереннее, вопреки тому, что в глазах магистра наверняка казалась одним из многих украшений Эймонда, которого в действительности господа желали видеть в качестве гостя куда больше, нежели её.       Айнайян со слугами полагалось ехать в телегах с продовольствием, винами и сундуками, а ей подле Эймонда, Магистра Моря Ардано, его старшего сына и близкого друга семьи Миракис во главе кавалькады. Висенья доселе не имела чести быть представленной ни магистру, ни его родичам, но предстоящее знакомство мало беспокоило её, в отличие от долгого времени пребывания наедине с Эймондом вдали от брата и сестры.       Лошадь фыркнула, опалив тёплым дыханием её плечо, возмутившись отсутствию угощения. Септа любила рассказывать ей, что леди не подобало ездить верхом быстрее, нежели рысью, и, дабы рассеять всякие сомнения воспитанницы, вспоминала девиц, что сворачивали шеи, падая с конской спины. Упоминала септа и принцессу Визерру, ненавистную ей более прочих детей Джейхейриса. Септа часто сравнивала её с Визеррой, говорила, что принцесса была такой же скверной и непослушной девицей, вдобавок ещё и безнравственной распутницей, и прочила ей такую же судьбу, если Висенья не будет есть овсянку, репу и свёклу, пить холодные сливки, учить стихи из «Семиконечной Звезды», молиться перед сном вместе с ней и не овладеет швейной иглой до брачного возраста.       «Уж лучше свернуть себе шею…», — думалось в те лета Висенье, когда она гладила под столом иссечённые прутьями пальцы.       Одна только мысль о повиновении септе вызывала в ней бурю страстей: от безотчётного отвращения до пылкого негодования. Сколько раз ей хотелось столкнуть септу со ступенек Ветрогона и смотреть, как она катится вниз, истошно вопя и взывая ко всем Семерым в одночасье, но после пылких наставлений и ударов нередко следовало снисхождение — септа приносила ей книги, которые любила читать в её летах, ухаживала за ней, когда Висенью лихорадило после долгих купаний в море, расчёсывала волосы перед сном и закрывала глаза на многие прегрешения, за которые юной леди полагалось принимать наказание. Септа бывала к ней добра куда реже, нежели строга, но с летами обида в сердце Висеньи уступила место пониманию к этой волевой и несколько жестокой женщине.       Висенья расправила кожаный плащ с вышитым серебряной нитью трехглавым драконом и достала из нагрудного кармана завёрнутую в тряпицу четвертину спелого яблока. Лошадь обнюхала её ладонь, смочив слюной кожаную перчатку, и обхватив мясистыми губами плод, звонко захрустела.       — Славный у Вас клинок. Грозное оружие для столь изящной и узкой ладошки.       Знакомый голос застал Висенью врасплох, ибо встреча с его обладателем среди всадников кавалькады магистра виделась ей наименее вероятной в том обществе и положении, в котором она оказалась. Обернувшись на зов, она тотчас признала Эстрана, с которым судьба более не сводила её после трапезы во дворце. Одет он был скромно, пренебрегая свойственным пентошийцам изыскам и излишествам в шелках и украшениях: льняная рубаха с крепко накрахмаленным воротом оттеняла глубокую черноту волос, стянутых льняной тесьмой на затылке; серебряная брошь крепила к кожаному дублету синий плащ, поверх которого, словно кипящая смола, струились щедро умасленные тёмные пряди, поблескивая в лучах утреннего солнца; из ножен, пристёгнутых к поясу, робко выглядывал эфес полутораручного клинка. В тех местах где утяжелённые сталью покровы соприкасались с бриджами, кожа несколько затёрлась, из чего Висенья сделала вывод, что Эстрана и в половину так не заботил внешний вид, как возможность блеснуть колкой словоохотливостью перед смятенной его внезапным появлением девицей.       — Изумляюсь избирательности Вашего участия. Вам ножны вскоре на бриджах дыру протрут, но взор Ваш и внимание прикованы к девичьим ладоням, — Висенья сложила руки на груди, как бы защищаясь от острот противника, глядя в лицо своего недавнего спасителя с вызовом, но без глумливой насмешки. Эстран, ни на унцию не уязвлённый её колкостью, лишь миролюбиво улыбнулся.       — На иглу в Ваших руках я бы поглядел с большим удовольствием, нежели на клинок, — Эстран задумчиво погладил покрытый густой тёмной щетиной подбородок, словно рассуждая над тем, какой ответный выпад оказал бы на неё наибольшее влияние. — Право слово, под подобным предлогом женщины ещё меня не раздевали, но ради того чтобы узреть Вас за шитьём, я готов расстаться не только с бриджами.       Кровь обожгла ей щеки, и от столь смелых слов у Висеньи оборвалось дыхание. Она нахмурилась, глядя как Эстран едва сдерживает смех, прикрывая ладонью губы под откровенно неубедительным предлогом прочистить горло от пыльного воздуха кашлем.       — Расстанетесь с головой, если вновь позволите себе подобную шутку, — обиженно ответила Висенья, возвратив спустя мгновения тихого негодования утраченный в порыве чувств дар речи. — Или же с тем, что прячете в портках.       — Ни моя отрубленная голова, ни отсечённое мужество не принесут Вам столько счастья, сколько откованный руками клинок, за который Вы так крепко схватились, стоило мне лишь немного Вас огорчить, — Висенья обнажила несколько дюймов стали и перевела взгляд с дола на Эстрана, с неохотой признаваясь самой себе, что в этой схватке красноречия он одержал победу, сумев изумить её своим мастерством. Эстран с горделивым довольством вскинул подбородок, польщенный тихим восхищением её блуждающего взора. — Подчас узнаю почерк мастера.       — Искусно вы себя похвалили, — парировала вспышку его самолюбия Висенья, но вспомнив вдруг слова Рейны о том, сколь важную роль играло в начинаниях мужчин честное признание их заслуг, заставила себя смягчиться. — Не менее искусно, нежели сковали клинок.       — Скромность — это недостаток, порождённый слабостью духа. И красит она лишь тех, кому более нечем гордиться, — уверенно заявил Эстран, поглаживая гриву её лошади. Висенью столь близкое присутствие молодого мужчины подле себя несколько взволновало, однако виду она не подала. — Так всегда говорил мне отец, когда видел, что я приношу в жертву одобрению посторонних людей собственные убеждения.       Висенья услышала, как дрогнул голос Эстрана, стоило ему упомянуть об отце. Когда речь заходила о родичах, она ощущала себя уязвимой и беззащитной, ибо более всего на свете сама стремилась в отцовскому одобрению, и солгать о неважности его в судьбе молодого мужчины не находила совести. Эстран притих, и разговор их, что совсем недавно пестрил колкими выпадами, превратился в траурное молчание.       Дабы несколько развеять тоску, Висенья решила уж было полюбопытствовать, какова цель визита кузнеца, когда исполненную неловкости тишину, минуя суетившихся у ближнего обоза рабов, прервало появление магистра в обществе троих мужчин, в одном из которых она признала дядю, шествующего от Ардано по правое плечо. Одного лишь взгляда на магистра ей достало, чтобы понять, чьим незаконнорождённым сыном был Эстран.       Магистр, мужчина крепкий, немолодой, под стать сыну темноволосый и синеглазый, оправдывал высокое положение дороговизной, вкусом и помпезностью одеяний. Дорожный кафтан его, расшитый серебром и ляпис-лазурью с длинными широкими рукавами, мог стать предметом зависти не одного западного лорда с не уступающим магистру достатком. Ножны короткого меча, пристёгнутого к украшенному подобной же вышивкой кожаному поясу, пестрили драгоценными камнями и жемчугами. Подобная роскошь по обыкновению справлялась не под вместилище стали, а во имя демонстрации превосходства в богатстве и благополучии алчущим взорам иных магистров и зажиточных господ.       Эстран приосанился, едва заметив отца, и Висенья почувствовала, что отношения между магистром и его сыном-кузнецом держались на безропотном повиновении и уважении последнего. Остановившись против них, Ардано праздно подбоченился и бегло оглядел сына, после прильнул взором к Висенье, долго и внимательно рассматривая её, заметно удручённую неловкостью ситуации.       — Так вот, какова она, Ваша невеста… — бодро заговорил Ардано, обращаясь к стоящему позади него Эймонду. В глубоком и ровном голосе умудрённого жизнью мужчины ощущалась сила, которой недоставало отяжелевшему от стоунов веса Мелларио. В отличие от принца магистр сохранил статность фигуры и приятное сложение тела даже в почтительных летах. Ростом и мужественной красотой лица Эстран определённо пошёл в отца, завидного красавца ещё две дюжины лет назад. — Рад нашему знакомству, принцесса Висенья, и, разумеется, польщен Вашей красотой. Уста Вашего дяди о ней не лгали.       Эймонд, сложив руки за спиной, наблюдал за беседой с едва скрываемой улыбкой, гордый от знания того, что красотой его невесты восхищался не один лишь он. Висенья ощущала себя кобылой на торговой площади, которую не продавали, а лишь показывали, дабы пробудить в сердцах иных коневодов злую зависть.       — Благодарю Вас, сударь, — с прилежной учтивостью ответила Висенья, почтив магистра скромным реверансом. — И до меня доходили слухи о Вашей щедрости и рассудительном нраве.       О своей осведомлённости в хулении простолюдинами и господами Пентоса магистра за связь с Миром и Лиссом вплоть до кровавого марша Триархии Висенья решила умолчать, памятуя о наставлениях сестры. В том, как держался Ардано, ощущалась самоуверенность и даже надменность. Висенья сразу поняла, что человеком магистр был непростым, упрямым, честолюбивым и крайне уязвимым к порицаниям, и союз подобного мужчины с её дядей-гордецом казался Висенье чем-то естественным и определённым, как дружба отца с принцем Мелларио.       — Вы имели удовольствие познакомиться с моим сыном? — полюбопытствовал магистр, от чьего пристального внимания не скрылась правившая меж Висеньей и Эстраном растерянность. — Собеседник из него скверный, однако прекрасный кузнец. До того трудолюбивый, что из кузницы его не достать.       — Ваш сын оказал мне услугу на поле боя и дал добрый совет, — поторопилась объясниться Висенья, желая как можно скорее окончить с разбирательствами в досадном недоразумении. — К сожалению, я была слишком беспечна и пренебрегла им.       — Вот как, — упреждая ответ Ардано, вымолвил доселе хранивший молчание Эймонд. Висенья узнала этот мрачный, холодный тон, предвещающий долгие расспросы и предпочла остаться в стороне от назревающего недовольства дяди. Эймонд подступился к ней с левого плеча, скрывая хрупкую фигуру Висеньи в густой тени величественного превосходства, и, обратив внимание к Эстрану, добавил: — Не знал, что Вас с моей невестой связывает общая битва.       — Не представилось повода объясниться, — сухо оправдался Эстран, нисколько не посрамлённый сокрытой в обращении Эймонда надменностью. — Общими воспоминаниями о минувших битвах едва ли можно гордиться. Мне приятнее думать, что нас связывает откованный мною клинок, который принцесса хранит в ножнах, нежели окровавленные ступени, на которых мы разделили питье.       От столь смелого заявления Эймонд едва не скривился. Висенья заметила, как дрогнула густая бровь на точёном лице, прежде чем дядя, пересилив себя, растянул уста в снисходительной улыбке, как если бы великодушно миловал приговорённого к плахе преступника.       — Я ведь говорил тебе, батюшка, стоило искать Эстрану супругу в Лиссе, а ты всё сватаешь ему девиц с Бархатных холмов, — взявший слово юноша, разодетый в бирюзу и лазурь, очевидно, приходился Ардано ещё одним сыном. Он унаследовал глубокую синеву отцовских глаз, молочно-белую кожу и нос с горбинкой, но волосы его, медно-рыжие и курчавые, похоже, перешли в дар от матери. На подбородке и над верхней губой ещё золотился мальчишеский пушок, свидетельствующий, что сын магистра был едва ли старше её милого брата Эйгона. — Недаром брат столько о Вас толковал после снятия осады. Всё твердил и твердил, что из мехов его пила сама принцесса Таргариен. Уверен, он более не омыл горлышко, которого коснулись Ваши уста.       Эстран, устыдившись, смежил веки, и по смуглым щекам кузнеца разлился густой румянец. В то мгновение он показался Висенье по-юношески очаровательным в своём робком смятении, и невольной ей подумалось, что все его колкие выпады были ничем иным как неуклюжими ухаживаниями несведущего в девичьей чувственности мужчины. Эстран бахвалился и потешался над ней, походя на Визериса, что не упускал возможности упрекнуть или ужалить красноречием всякую приглянувшуюся ему девицу, будь она служанкой, якобы скверно очистившей его очаг от золы или же дочерью лорда, что во время танца оттоптала ему ноги.       «Достанет ли мне хитрости воспользоваться его чувствами?» — прозвучал в её сознании уветливый голосок старшей сестры, и увидев пред мысленным взором лукаво улыбающееся лицо Рейны, Висенья испугалась внезапных суждений, которым дозволила пробиться сквозь непреодолимую стену здравомыслия.       — Лучше бы тебе помолчать, Элио, иначе до Лазурного Берега поедешь верхом на своём длинном языке, — осадил младшего брата Эстран, недовольный неуместным вмешательством, и, обращаясь к Висенье, продолжил: — Простите моего брата. Он ещё слишком юн и порой позволяет себе лишнего. Если бы он владел мечом вполовину так хорошо, как болтает, то смог бы в одиночку сокрушить легионы Гиса.       Элио тихо посмеивался над удавшейся остротой за отцовской спиной, пока Висенья обдумывала, как ей сгладить недопонимание, причиной которого справедливо полагала себя. Ардано развёл руками, как бы извиняясь за разыгранное сыновьями представление перед Эймондом, чьё настроение более не было ни добрым, ни даже снисходительным.       — Вам обоим манерам ещё поучиться, — подал голос мужчина, которого заметить прежде Висенье помешало душевное волнение, ибо среди иных спутников магистра он, пожалуй, наиболее выделялся. — Подобное ребячество к лицу суетливым крестьянским мальчишкам, а не сыновьям магистра. Довольно уже оскорблять своего отца и достоинство его гостей нелепыми выходками.       Бейла рассказывала ей о том, что Магистр Моря, в былое время сам путешественник, а в нынешнее почитатель культур соседствующих с Пентосом Вольных городов, имел страсть не только к миловидным иноземным девицам, но и к сметливым юношам, которых не брезговал нанимать на службу в качестве моряков и подручных даже тогда, когда немногим ранее кровавого марша хмельные лиссенийские моряки учинили расправу над экипажем пентошийского торгового судна в Доме удовольствий близ торгового склада семьи Рогаре.       Одним из таких молодых мужчин оказался приближенный к магистру Ардано мириец, разодетый в вольного кроя рубаху, отороченную на рукавах пенистыми кружевами искуснейшей работы, и кожаный дублет с пёстрой вышивкой фамильных цветов семьи Миракис. Этот красивый мужчина немногим старше Эстрана с утончёнными, почти по-девичьи мягкими чертами лица, более свойственными певцам, нежели воинам, представлялся Висенье плотским подобием одного из тех юношей для утех, о которых рассказывала Саррэ праздными и жаркими полуднями в дворцовом саду, такой же поджарый, складный и гибкий, с тёмно-лиловыми глазами и капризным изгибом губ он, вероятно, имел среди недалёких предков лиссенийцев. От мирийцев он унаследовал свойственную ройнарам оливковую кожу и манеру окрашивать волосы в пёстрые цвета: тёмно-синие пряди, собранные в длинную, тугую косу, перемежаясь с мягкими оттенками бирюзы, придавали внешнему виду мужчины броской причудливости. Из оружия при нем был лишь один мирийский стилет в скромных, небогатых ножнах, пристёгнутых к несколько изношенному поясу. Внешний вид выдавал в товарище магистра человека небогатого, но сведущего в опрятности и тонкостях умеренного вкуса.       За всю свою недолгую жизнь на Драконьем Камне и Дрифтмарке Висенья встречала мирийцев не более пяти раз, и всех их, преимущественно торговцев и моряков, от жителей Вестероса и даже соседствующего Лисса отличала некоторая затейливая вычурность внешнего вида, которую девочкой Висенья находила несколько потешной. Но детское любопытство уступило недоверию и предубеждениям, когда, став свидетельницей осады Пентоса, она имела возможность ощутить на себе ядовитые стрелы метких арбалетчиков Мира и остроту припрятанных под наручами стилетов. Испытания этого для неё было вдоволь, дабы впредь подходить к общему досугу с представителями этого жестокого народа со здравым опасением.       — Полно, Кидрас, — вмешался Ардано. — Нет ничего дивного в том что молодые мужчины отстаивают себя в спорах. В их летах покорное молчание порок, а не добродетель, — магистр взял Висенью за руку, как если бы помогал спускаться с помоста, и накрыл второй, широкой и горячей, выражая покровительство и утешая волнение. — Мой дорогой мирийский друг Кидрас уже столько лет трудится на благо нашей семьи, что я без обмана, преувеличений и лести могу назвать его своим четвёртым и самым рассудительны сыном. Я наслышан о Вашем увечье, полученном во время битвы, но пусть происхождение Кидраса Вас не тревожит. Моё доверие он заслужил долгими летами верной службы.       Висенья украдкой взглянула на мирийца, отдающего распоряжение слугам и конюшим и, дабы более не становиться причиной неудобств Ардано, скромно поблагодарила магистра за заботу, тем самым позволив ему со спокойным сердцем вернуться к сборам вместе с сыновьями. Элио шутливо хлопнул Эстрана по плечу, и, наблюдая за потешными братскими распрями, Висенья невольно вспомнила о том, сколь сильно истосковалась по Эйгону и Визерису, по их общему досугу вечерами у очага, по пылким спорам и сдержанным рассуждениям.       Они с Эймондом остались одни среди шума и суеты, и его обличающее недовольство вонзилось в её равновесие чувств, словно острие хладной стали в свободную от ворота рубахи кожу шеи. После возвращения из Ни Сара меж ними правило согласие и благополучие, вопреки тому, что Висенья по-прежнему держала алчущего её внимания дядю на расстоянии мимолётных прикосновений и редких поцелуев, опасаясь допускать его к себе слишком близко, дабы случаем и самой не поддаться соблазну. Ей хотелось верить, что путешествие в имения Магистра Моря и долгое пребывание подле друг друга не посеет меж ними смуту, однако Эймонд уже пребывал не в лучшем расположении духа.       — Не опозорь меня, — скорее повелел, нежели попросил он, сурово нахмурившись. — И не давай поводов для кривотолков. Люди здесь голодают, когда долго молчат, а я не намерен потчевать их слухами о себе или своей невесте.       Висенья понимала, что всякое её слово, будь то одобрение или возражение, Эймонда не порадует и дабы несколько растопить ледяную маску угрюмости на его лице и сторговать себе толику расположения, поднялась на цыпочки и легонько коснулась губами дядиной щеки, гладкой, сухой и тёплой. Эймонд, подкупленный её скупой лаской, на мгновение растерялся, а после скромной милостивой улыбки проявил внезапное внимание и помог племяннице забраться в седло, избавив от лишних хлопот озабоченных подготовкой лошадей кавалькады конюших, а после оседлал своего жеребца, вороного, длинноногого, с поджарым лоснящимся крупом, не менее ловко, нежели всходил на спину Вхагар по верёвочной лестнице.       Подручный грума, юноша чуть младше Висеньи, пристегнул дорожную сумку с мехами к её седлу. Висенья почувствовала, как вспотели ледяные пальцы, скованные теснотой мягкой кожи перчаток, когда под копытами лошадей, гневно лая и рыча, пробежали раззадоренные грядущим путешествием гончие. Мальчишка-слуга отдал ей поводья, ещё раз проверил стремена и, погладив напоследок бок ее мирной, гнедой кобылы устремился на зов старшего конюшего. Вокруг правила звонкая суета погожего летнего дня: шёпот горячего ветерка, терзающего знамёна, штандарты, плащи всадников и холщовую ткань, скрывающую от любопытствующих взоров нажитое магистром богатство в обозах; фырканье лошадей, нетерпеливо бьющих копытами о каменную кладь в ожидании бодрого галопа; собачий лай, людские голоса, смех и восторженные оклики ребятни, собравшейся у конюшен близ Закатных Врат, дабы поглазеть на помпезность и роскошь покидающей Пентос процессии. Пахло сеном, кожей, масляной смазкой для стального каркаса телег и продовольствием торговцев, что с приходом утра стали стекаться в город.       Оседлав коня, Ардано раздал последние указания, и всадники, выстроившись по двое, дабы дать дорогу телегам купцов, неторопливо двинулись в путь. Знаменосцы магистра открывали кавалькаду. Молодые мужчины в посеребренных доспехах, верхом на белых быстроногих жеребцах, словно сошедшие со страниц излюбленных неискушёнными девицами баллад, несли штандарты с тремя вышитыми волнами, окружающими пёстрый солнечный диск. За ними следовала четвёрка латников из конвоя, а после сам магистр с мирийским товарищем и сыновьями. Они с Эймондом ехали подле, правя лошадьми в темпе движения процессии. Позади, гремя тяжёлыми латами, скакали полдюжины конных конвоиров Хайтауэров, предусмотрительно отобранных Эймондом за несколько дней до путешествия, умелых и верных его воле воинов. Слуги с обозами и остатками стражи растянулись почти на четверть лиги. Обернувшись, Висенья не увидела конца телегам и повозкам, решив более не пытаться отыскать взглядом Айнайян.       Висенья пришпорила лошадь, и кобыла перешла на рысь, держась в нескольких ярдах от жеребца Эймонда. Беседа с родичем не складывалась, и Висенья не настаивала на его внимании, с большей охотой увлекая себя созерцанием красот равнин, обласканных щедрым солнечным светом. Лошади держали размеренный темп, преодолевая не более четырёх лиг в час, дабы кавалькада не растягивалась слишком далеко, и обозы в окраине избежали разорения разбойниками, на бесчестные деяния которых поступали бесчисленные жалобы Магистру Законов.       Тианна не солгала, когда сказала, что лошадь мирная и чуткая. Её не утомляло движение в кавалькаде, она не упрямилась и следовала командам шпор и поводьев, словно была рождена для долгих размеренных путешествий под ласковой рукой робкой всадницы. Ко второму часу пути Висенья обвыкла к седлу. Она уже видела равнины с высоты драконьей спины, но объезжать их верхом на лошади оказалось не менее приятно, нежели облетать.       По обе стороны от широкой песчаной дороги на узких листьях тусклой игла-травы сверкали хрустальные капли утренней росы. Душистый ветер тревожил её и разносил медово-пряные запахи на много лиг к востоку от тракта. В воздухе витал свежий аромат полевых цветов и злаков, кружилась золотистая пыльца и дорожный прах, поднятый копытами лошадей. Кавалькада двигалась на юг, пейзажи сменяли друг друга ненавязчиво и степенно, и с каждой преодолённой лигой меж зелени диких лугов, словно струпья гноящихся ран на пышущей жизнью плоти природы всё чаще являлись взору выжженные войсками Мира поля, некогда засеянные овсом, пшеницей, рожью и ячменём. Висенье казалось, что над останками былого благополучия ещё курился слабый дымок.       Увлечённая созерцанием ужасов и великолепий видов Андалоса, Висенья не сразу заметила, что Эймонда похитил к себе презирающий тоску Ардано, и теперь она следовала за их лошадьми в гордом одиночестве, смятенно скользя взглядом по широкой спине дяди и ниспадающим на котарди чёрного бархата ровным волосам, позолоченным утренним солнцем. Разговоры — одно из немногих развлечений во время долгой дороги — не утихали ни на мгновение. Ещё недавно Висенья полагала словоохотливыми женщин, но глядя, сколь воодушевлённо и бойко рассыпался в долгих рассказах магистр, засомневалась в истинности прежних убеждений.       К ней обращались нечасто, не требуя красноречивых ответов. Скромного одобрения учтивой улыбкой было вдоволь, дабы мужчины, посмеявшись над её застенчивым немногословием, вновь взялись толковать о своём. Первое время Висенья вслушивалась в их беседы, памятуя о подозрениях Бейлы: магистр вёл долгие рассказы о своих морских странствиях, порой обращаясь к Кидрасу, дабы мириец его поправил или подтвердил истинность слов. После Эймонд рассказывал о Староместе, об обычаях жителей Простора, и вопреки тому, что семья магистра исповедовала единобожье Владыки, к рассказам об обрядах Звёздной Септы они подходили с уважением и искренним участием. Особенно любознательным оказался молодой Элио, чья нога ещё не ступала в Вестерос. Улучив момент, он тотчас брал слово, порой впопыхах забывая, о чём уже спрашивал, а что только желал узнать. Эстран и Кидрас были скорее слушателями, нежели инициативными участниками беседы, и в их сдержанном молчании Висенья угадывала некоторую отрешённость.       Когда речь зашла об охоте, она утомилась слушать. Греть уши, подобно воришке Висенья не любила с самого детства, вопреки тому, что подслушивать её толкало скорее детское любопытство, нежели злой умысел, да и о сокровенном в её присутствие мужчины говорить не решались. А может и вовсе все опасения Бейлы были напрасны. Но если сестра её могла ошибаться в виду своего запальчивого нрава, какова выгода Тианне покрывать ложью Эймонда и магистра Ардано? Висенья закусила губу, стараясь усмирить всполошившиеся, словно птицы в предчувствие грозы мысли. Лошадь во много раз уступала в скорости драконьим крыльям, и вопреки тому, что Ардано полагал, якобы они двигались достаточно быстро, Висенье путешествие казалось утомительным и мучительно долгим. Кавалькада миновала Обозный Перекрёсток, откуда на северо-восток уходила старая валирийская дорога, ровная, словно стрела, им же предстояло двигаться на юго-запад ещё много лиг до привала у Вдовьей Башни.       Вскоре её лошадь взмокла и сделалась капризной, фыркая и сминая губами удило. Висенья осмотрелась в поисках источника воды для изнывающей от жажды кобылы, и взор её остановился на спешившихся конвоирах магистра, что поили лошадей поодаль от дороги. Решив не прерывать беседу мужчин, Висенья кивком предупредила латников дяди о необходимости отлучиться и увела кобылу с дороги к источнику, вымывшему широкий овраг, густо усеянный пробивающимися среди высокой травы златоглавами и синеглазками. Едва ощутив, что всадница ослабила поводья, лошадь тотчас припала к кромке воды. Висенья ласково поладила животное по влажной, горячей шее, слушая мелодичные песнопения полевых жаворонков на ветвях краснолистного неклена. В лучах солнца заговорщически блестела водная гладь, тёплый ветер развевал полы дорожного плаща, а под бёдрами перекатывались жгуты напряжённых лошадиных мышц.       — Нет, нет, нет, погоди!       Вдоволь напившись, кобыла фыркнула и повела шеей, и Висенья едва подоспела натянуть поводья, дабы изнеженная лошадь не опустилась в манящую прохладу ручья и не искупала вместе с собой всадницу. Кобыла ударила копытами по воде и с неохотой попятилась на траву. Висенья услышала тихий смешок за спиной и, обернувшись, признала Эстрана, наблюдавшего за развернувшимся действом с пологого склона оврага.       — На Вашем месте я бы дал ей искупаться, — приставив ребро ладони к правому уголку губ для пущей слышимости, крикнул ей кузнец. — Она посидела бы немного и встала, даже не обронив Вас из седла. Обсохли бы обе по дороге ко Вдовьей Крепости.       Висенья поджала губы, едва удержав себя от желания ответить на глумливый выпад Эстрана. Легонько пришпорив кобылу, она поднялась на вершину лощины, сохранив беспристрастность лица, и, уверенно миновав всадника, направила лошадь к дороге, окутанной клубами поднятой конскими копытами и обозными колёсами пыли.       — Так торопитесь плестись позади дядиной лошади? — бросил ей вслед Эстран всё тем же лёгким насмешливым тоном. Висенья нахмурилась, довольная тем, что кузнец не видел излившихся на её лице чувств. На сердце у неё сделалось тяжело от осознания скромности своего положения. Заметив, что она остановила лошадь, кузнец с сожалением полюбопытствовал: — Вам не по сердцу мои потехи? Скажите, если я Вас обижаю.       — Вы не умеете ухаживать за девушками. Верно, оттого у Вас доселе нет жены, — даже не почтив его взором, заключила Висенья и, горделиво приосанившись, поскакала прочь.       Обиженная горечью правды, она мало думала о том, сколь бессердечно мог прозвучать её голос и способны ли были ранить Эстрана подобные слова. Сейчас её волновала лишь собственная гордость, втоптанная в грязь глумливыми обиняками почти незнакомого человека. Если иные люди позволяли себе потешаться над её положением, быть может ценность её и впрямь была не столь велика?       Эстран настиг её в разгар неприятных измышлений, и охваченная разноречивыми чувствами, Висенья не заметила, как кузнец, перехватив её поводья, перевёл кобылу с рыси на шаг и увёл лошадей на край дороги в тень оливкового дерева.       — Отпустите поводья, — настоятельно попросила она, обдав кузнеца ледяным взглядом. Эстран повиновался, смиренно предъявив ей раскрытые ладони, обтянутые мягкой кожей перчаток для верховой езды, и Висенья, узрев истинное раскаяние на его лице, несколько смягчилась. — Чего Вам?       — Вы бессовестно милы в гневе, но мне не по нраву быть его причиной, — с улыбкой признался кузнец. Висенья, застигнутая врасплох его внезапной честностью, смутилась, растеряв самообладание, словно пьяный купец серебряники из прохудившейся мошны. — Я хочу не обидеть Вас, а порадовать. Разумеется, если позволите.       Висенья задумалась. Никогда прежде за ней не ухаживали так неуклюже, смело и искренне, как делал это Эстран в своей честной простоте. Это подкупало её чувственность, на долгие годы запертую в стенах родительской обители, однако столь беспечно позабыть о прежних выпадах кузнеца Висенье не дозволяло отцовское честолюбие. Оправившись от избытка неуместной застенчивости, она расправила плечи и, лукаво прищурившись, заявила:       — Только в том случае, если отрада Ваша обойдётся без потех о снятии и штопаньи бриджей.       Эстран растерянно выдохнул и застенчиво облизал губы, тщетно силясь достойно ответить. Висенья за его потугами наблюдала с нескрываемым довольством, полагая себя на толику отмщённой. Понимая, что девице её положения не подобало вступать в столь бесцеремонные толки, она, однако, решилась уступить уязвлённой гордыне, дабы сполна насладиться смятенным лицом Эстрана. Даже пожелай он поведать иным людям об их непринуждённой беседе, кому бы поверили охотнее: принцессе или кузнецу? Висенья засмеялась, польщенная мимолётным превосходством в споре и куда миролюбивее добавила:       — В изумлении Вы по-рыбьи красноречивы. Пусть мои слова будут скромным возмездием за Ваше утреннее остроумие.       Эстран ответил ей улыбкой, уступчивой, но не поверженной, и тотчас подал знак рукой одному из латников отца, предупредив, что желает ненадолго скрасить досуг принцессы. Последующий путь они продолжили степенной рысью по тропе, уходящей на юго-запад от обозного тракта. Лошади едва умещались на узкой дороге, соседствующей с зарослями жгучей травы, настолько высокой, что узорчатые листья её хлестали Висенью по бёдрам всякий раз, когда она уводила кобылу от жеребца Эстрана, дабы всадники не стесняли друг друга и случаем не навредили крупам утомлённым солнцем лошадей.       Беседа завязалась легко и не сулила ни щедрых признаний, ни изобличения тайн, в существовании которых уверила её Бейла. Эстран предложил скрасить путешествие к обещанной отраде беспечным пустословием, и Висенья, со сметливой расчётливостью желая расположить к себе кузнеца, охотно позволила увлечь себя ненавязчивым любопытством об именитых ремесленниках Вестероса. Не возлагая больших упований на светскую словоохотливость Эстрана, она оказалась приятно удивлена, когда, миновав чуть более лиги пути, поймала себя на мысли, что ни на мгновение не утомилась и не истосковалась.       Близился полдень. Летнее солнце испило последние капли утренней росы и теперь палящий жар его изливался на спины всадников, словно огненный дождь. Висенья извлекла из нагрудного кармана льняной платок и отёрла проступившую на лбу и висках испарину, сожалея, что не дозволила лошади окунуться в прохладный источник.       — Мой наставник в кузнечном деле любил говорить: «Если не покрыться потом в молодости, можно пролить его слезами в старости», — подбодрил её Эстран, заметив, сколь буйно взмокла его спутница.       Разумеется, слова эти большею мерой утешали трудолюбов, стремящихся к благополучию и достатку, нежели праздных путешественников, не обвыкших к жаркому восточному климату, однако Висенья, тронутая выказанной поддержкой, решилась на ответное расположение:       — Как судьба привела сына одного из богатейших магистров Пентоса к кузнечному горну? Вы могли бы командовать гарнизоном или водить под парусом торгового когга моряков, но избрали куда менее подобающее высокому положению ремесло.       — Мог бы, пожелай матушка пойти за отца, когда он был ещё молод и небогат, но для неё, вольной и непокорной браавосийки, жизнь в рабовладельческом Пентосе стала бы наказанием, а не благодатью, — Эстран ненадолго умолк, придерживая жеребца. Песчаная дорога окончилась, и лошадям довелось, фыркая, пробираться чрез заросли колючей травы, притаптывая копытами пожухлую от палящего солнца листву. Висенья с ужасом представляла, как перед вечерним омовением Айнайян будет выискивать на её обнажённом теле клещей. — Мой отец занял титул Магистра Моря не более дюжины лет назад, когда его предшественник скончался в Доме подушек, подавившись фиговой косточкой. Задолго до смерти магистра он нёс службу на одном из коггов, торгующих шафраном, перцами и имбирём. От своего отца он унаследовал фамилию, родовое имение и долги, с которыми не мог расплатиться, будучи юношей несведущим и легковерным, и, дабы окончательно не обеднеть, ему довелось браться за работу тяжёлую и неприятную. Труд воспитал из мальчика мужчину. На торговле с Вольными городами и заливом Работорговцев он заработал на собственный когг, а через год приобрёл ещё пять, однако первым своим достатком он во многом обязан моей матушке. Она родилась в семье торговцев и потому жила с уверенностью, что у всего есть цена. С отцом они познакомились в порту Браавоса, тогда у него не было вдоволь серебра для красивых ухаживаний, но матушка не отличалась особой любовью к украшениям. Я многого не знаю о времени, что они провели вместе, но матушка всегда уверяла меня, что оно было счастливым. Отец стал её первой любовью, и во имя его будущего благополучия она продала свою девственность богачу из Лората, а отцу солгала, что упросила родичей поддержать его начинания, — когда речь зашла о прошлом, благодушное настроение Эстрана омрачилось. Он старался не выказывать досады от тягостных воспоминаний, однако порой уголки его губ подрагивали, словно от укола иглой. — Она отказывала состоятельным женихам, дабы провести несколько безмятежных недель в год с отцом. Вскоре отец скопил достаточно средств для того чтобы осесть в родовом имении и править владениями оттуда. Он приобрёл земли, корабли и рабов и, наконец, предложил матушке руку и сердце. Её отказ окончился их стремительным расставанием, а вскоре родился я. Моя мать искренне верила в то, что нельзя заставить мужчину любить: ни женщину, ни детей, которых он не желал, потому никогда не обременяла отца обязательствами. Мы не бедствовали, но и не жили в достатке. Всё детство я провёл в море на её торговом когге, и её любви мне было вдоволь. Отец и вовсе не знал о моём существовании до тех пор, пока матушка не скончалась от зелёной лихорадки, и мой дед не осыпал гневными письмами Лазурный Берег с требованиями обеспечить моё обучение кузнечному ремеслу в Квохоре. Достаток отца обеспечил меня всем, чего лишила беспечность матери, исключая лишь любовь. Когда я закончил обучение и мы, наконец, встретились, то была беседа не отца и сына, а двух взрослых мужчин, что мало знали и понимали друг друга, но нам удалось достичь взаимного понимания. Разумеется, отец много раз предлагал мне помощь, но быть моряком я никогда не хотел. Кочевая жизнь с самого детства утомила меня и заставила стремиться к благам постоянства, да и воинская слава мила не всякому мужчине. В убийстве людей мало удовольствия и чести. Я всегда хотел трудиться честно и богатеть без стыда.       — Немногие люди обретают богатство честностью, — выслушав кузнеца, возразила Висенья. Рассказ Эстрана тронул её до глубины души, побудив к сочувствию и безотчётной тоске, и лишь из великого уважения к его искренности Висенья выразилась со всей откровенной сердечностью.       — Я намерен стать одним из них, — уверенно и беззлобно заявил Эстран, гордый собой, словно мальчишка, впервые не свалившийся с лошади. — Не гневитесь, но Вам меня не понять. Вы — принцесса, единственная дочь своей матери: желанная, любимая и рождённая в законном браке. Стремления иных людей едва ли постижимы Вашему сердцу.       — На сей раз истина за Вами, — нехотя признала его правоту Висенья, обращаясь мыслями к безмятежному детству на Драконьем Камне и Дрифтмарке и последнему месяцу, проведённому в Пентосе. Нечто схожее ей говорила и Саррэ, и тогда Висенья ретиво взялась оспаривать её убеждения, но увиденное на площади и долгая беседа с Тианной убедили её в том, что недолгая жизнь её была счастливой и кроткой. — Я и впрямь никогда не знала ни нужды, ни горечи лишений. Обо мне всегда заботились… — Глаза Эстрана, чистые и прозрачные, словно вода в лесном озере, внезапно потускнели, и Висенья тотчас прикусила язык, порицая себя за неуместное многословие. — Простите мне эти слова. Порой моя честность губительна для чужих чувств.       — Полно, — воспротивившись, поднял руку Эстран. — Вы не вкладываете в слова злого умысла.       Висенья крепче стиснула поводья, стараясь сосредоточиться на дороге. Что, если однажды страдания людей станут приносить ей радость? Она уже испытала гневный восторг, когда латники уносили из палат Совета труп Лорсо, как кровавая дорожка тянулась за его мёртвым телом по мраморной мозаике вощёного пола. В то мгновение внутри неё разлилось невыразимое блаженство, сладкое и тёплое, схожее с ощущением от ласк, которыми щедро осыпал её тело Эймонд укромными и страстными ночами.       «Он был плохим человеком», — откупалась она от беснующейся совести, точно лорд от навязчивой девицы, не желающей мириться с расставанием после сладости взаимных удовольствий.       Некоторое время они молчали, опасаясь обидеть друг друга неуместным вопросом или определением. В глазах магистра и его семьи она была кроткой невестой завоевателя, истинного и чествуемого, и этот облик ей во что бы то ни стало следовало уберечь во имя сохранности благочестия брата и сестры. Висенья не знала, с какой стороны подступиться к Эстрану, дабы вновь увлечь его непритязательными толками и в течении беседы выудить из кузнеца волнующие покой Бейлы частности отношений Эймонда и Ардано, и на выручку ей пришла внезапно откликнувшаяся болью от длительного пребывания в седле голень.       — Кто поведал Вам о свойствах могильника?       — Вам известно о дурной славе Квохора, принцесса? — располагающе начал Эстран, и дождавшись её уклончивого кивка, продолжил: — Это город чародеев, заклинателей крови, выдающихся лекарей и искуснейших ремесленников. Десять лет я обучался у кузнеца, сведущего в перековке валирийской стали и обращении с ядами. Изготовляя клинки для знатных господ, он нередко окроплял лезвия излюбленными ядами заказчиков. Мирийцам был милее прочих могильник, — Эстран вдруг остановил лошадь и подкатал рукава рубахи до локтей, открывая взору Висеньи иссечённые бледными шрамами предплечья. — Однажды я застиг мастера за таинством, на которое являться мне не дозволялось, и адепты Чёрного Козла высекли меня прилюдно на потеху толпе. Таким было наказание за юношеское любопытство.       Старые шрамы, оставленные дядиным клинком, заныли под мягкой кожей перчаток, словно сочувствуя знакомой боли. До неё доходили слухи о таинствах, что исповедовали в Квохоре, но Висенья и подумать не смела, что люди, обитающие у одного из притоков Ройны способны к подобным зверствам. Быть может истории о принесённых в жертву древнему кровожадному Божеству младенцах, которыми пугали её моряки в Высоком Приливе, и в самом деле правдивы? Висенья вздрогнула, сбрасывая с себя тревожное наваждение. Эстран опустил рукава, и лошади вновь взялись пробираться сквозь траву под мерный шелест листвы и тихий стрекот сверчков.       — Полагаете, принц Эймонд по Вам истосковался? — с лукавой улыбкой вопросил Эстран, польщённый тем, что Висенья предпочла скромный досуг с ним тоскливому пути в кавалькаде. — Или же общество моего отца для него куда желаннее Вашего?       Сердце Висеньи пропустило удар, однако лицо сохранило бесстрастность. Ей стоило огромных усилий не выказать утраченного равновесия чувств, ни взглядом, ни движением мышц под согретой солнцем кожей. Наконец ей представилась возможность узнать больше, чем дозволял ей Эймонд, по природе своей осторожный и расчётливый, и она, собрав воедино всё скопленное мужество, нарочито уклончиво ответила:       — Мудрые мужчины предпочитают общество друг друга.       — Мудрые? — Эстран хохотнул и вскинул бровь, не разделяя слетевшей с уст Висеньи тонкой лести. — Уж не знаю, столь же остер ум принца Эймонда, сколь и его меч, но мой отец кто угодно, только не мудрец. Он умён, однако ему недостаёт осторожности, иначе с Вашим дядей он не водил бы тесной дружбы.       Как всякий мужчина, Эстран легко поддавался порывам честолюбия и зависти, невольно сравнивания себя с теми, кому уступал положением или чистотой крови. Гнев — коварный недруг лжи и верный союзник правды, срывал маски даже с самых искусных лицедеев, а сведущим в играх истин Эстран была куда менее, нежели в кузнечном деле, и Висенья полагала себя обязанной воспользоваться этой мужской слабостью во имя интересов своей семьи.       — Это слова уязвлённого мужчины или же верного сына, ревностно отстаивающего любовь и одобрение недальновидного отца? — вызывающий тон Висеньи бросил искру на сухую личину мальчишеских обид и сомнений Эстрана.       — Полагаете, я ревную отца к принцу Эймонду? — не скрывая обиды, ополчился на неё кузнец, и Висенье представилось, что она почувствовала жар, исходящий от крепкого мужского тела. На мгновение ей сделалось тревожно. Наедине с мужчиной, сильным и разгневанным, ей стоило разумнее и осторожнее подбирать слова, если она не желала за них поплатиться. — Ничего подобного! Я не какой-то отверженный отцом мальчишка, а взрослый мужчина, озабоченный тем, что Ваш дядя не добился желаемого от принца Мелларио и теперь уповает обольстить тех, в чьи сердца его могущество и привилегированное положение ещё внушают трепет.       — Мой дядя здесь во имя мира и союзов, выгодных не только Вестеросу, но и Пентосу, — с подобающей принцессе сдержанностью ответила Висенья.       — Принц Эймонд не может знать, что выгодно Востоку, прожив всю жизнь на Западе, — упрямо напирал Эстран, распаляясь от её учтивой прилежности, словно лесное пламя от сухого ветра. — В Вольных городах правят иные порядки, и в благородство намерений чужеземного принца мне верится неохотно. Если он разумный мужчина, то обязан таить определённый интерес, а выгода крайне редко оказывается взаимной, если уж Вы говорите о союзах. Не желаю, чтобы отца моего оставили в дураках.       Лошади вновь вышли на тропу. Висенья смахнула с дорожных бриджей золотистую пыльцу и бледно-зелёные семена полевых сорняков, выпутала с гривы своей кобылы несколько головок репейника и припала губами к горлышку мехов. Эстран смиренно ждал от неё ответа, но лишь обуздав жажду Висенья вновь решилась на разговор:       — Способность к состраданию и беспокойству высшая степень человечности. Не стыдитесь своей любви к отцу, — протягивая кузнецу меха, она нарочно долго задержала ладонь на дублёной коже, дабы пальцы их соприкоснулись. — Я разделяю Ваши опасения, ибо дядя мой человек непростого нрава и неуёмной гордыни. Если Вам известно что-либо о его намерениях из уст отца или собственных догадок, прошу, будьте со мной честны.       Шумно выдохнув, Эстран нехотя позволил ей отнять ладонь, после скромным глотком промочил горло и возвращая меха, склонился настолько близко, что Висенья сумела разглядеть крохотные трещинки на мужественных, сухих губах кузнеца и ощутить ласкающую кожу щеки тяжесть горячего дыхания. Надёжный и верный, Эстран подкупал грубоватой простотой, что порой обижала её, изнеженную красивыми обманами. В сердце его не отвелось места ни тьме, ни лукавству, ни злому умыслу, но и простодушным глупцом кузнец отнюдь не был.       — Изобилие знаний губительно для покоя женской души и свежести лица. Сведущие дамы стареют быстрее простушек, — погодя ответил Эстран, словно противясь тяжкому недугу соблазна, отравляющему разум и снедающему плоть. — Спите спокойно, принцесса. Распри мужчин не цена тревогам женщин, — плавно отпрянув, он повёл лошадь чуть западнее песчаной дороги к кустарникам дикой мяты и шалфея, где гнездились молодые пятнистые перепела.       Висенья едва удержала при себе гневно стиснутые кулаки, дабы не пустить руки в пляс по телу Эстрана, чьи напряжённые уста обличали тщательно подавляемую улыбку. В глубине души её восхищало мужество, с которым кузнец противился неумелому девичьему обольщению, отстаивая себя потехами и подчёркнутым высокомерием. Будь на её месте Рейна, Эстран бы немедля припал губами к стройным пальцам сестры, околдованный её красотой и красноречием, с тихим почтением моля о расположении её, непреклонную и величественную, словно древнее Божество.       Эстран помедлил, сметнув, что спутница его не торопилась вести лошадь следом, и Висенья бросила взор на тень под копытами поджарого жеребца, стремясь подсчитать оставленное позади время солнечного дня. Сердце у неё в груди сжалось от ужаса, и Висенью тотчас бросило в холодный пот, проступивший крупными каплями на шее и висках. В отброшенной наземь тени угадывалась широкая грудь молодого мужчины, пронзённая одинокой стрелой. Оперённое древко выступало из мрачного очертания облика скверным предзнаменованием, и Висенья тотчас подняла глаза, узрев позади Эстрана выдающуюся вбок ветвь иссушенного зноем и жаждой оливкового дерева, тонкую и вольную от убранства зелени с одиноко трепещущим на тёплом ветру бледно-жёлтым листом.       — Что с Вами? — обеспокоился Эстран, подводя жеребца к её кобыле. — Бледны, словно призрак.       Висенья смежила веки, смахивая с глаз пелену наваждения и дорожную пыль. Эстран возложил ладонь на её плечо, опасаясь, что она упадёт из седла, и от тепла его пальцев тревожное оцепенение её растаяло, словно предрассветная мгла с приходом солнечного утра.       — Жарко… — солгала она, заставив уста изогнуться в располагающей улыбке. — Полагаю, жарко… Я не первая чужестранная девица, что едва не сомлела от полуденного юго-восточного зноя.       Не пожелав оспаривать предложенную ему истину, Эстран, однако, старался впредь уступать ей место в тени. Сердце её всё ещё билось быстро, а мысли метались в сознании, беспорядочные и яркие, словно искры над лесным костром. Быть может долгая дорога и впрямь её утомила? На Драконьем Камне она по обыкновению предпочитала полёты конным путешествиям, всеми силами избегая общества лошадей.       Вскоре извилистая тропа привела всадников к рощице, сокрытой от злаков и трав за невысокими кустарниками молодого орешника и стеблями, увенчанными цветами бледноглавых маков. Раскинув руками гибкие ветви, сплетённые друг с другом, словно пылкие любовники и подобрав волосами и лошадиной гривой несколько колосовидных соцветий, Висенья безропотно последовала за Эстраном к толстоствольным деревьям, утонувшим в буйной зелени лопастных, зубчатых листьев. Кузнец остановил жеребца у одной из согнувшихся доле ветвей, отяжелевших от сочных иссиня-чёрных плодов, протянув руку к побегу, сорвал несколько ягод.       — Памятуя о Вашей любви к книгам, я подумал, что знакомство со священными деревьями местного люда порадует Ваше любопытство. Дикие тутовники, близкие родичи смоковницы, росли здесь задолго до начала андальских завоеваний западного Эссоса. Валирийские историки полагали, что впервые их высадили здесь иббенийские ремесленники, почитающие многообразие полезных свойств тутовых плодов и древесины. Сейчас жрицы в Красном храме изготавливают из листьев жёлтую краску; на музыкальных инструментах, вытесанных из тутовой древесины, играют в домах зажиточных господ и вельмож во многих Вольных городах, а на Торжестве Солнцестояния вкушают тутовое вино с мёдом и травами, и пекут сладкие пироги с фигами, морвой и ежевикой, — раскрыв ладонь пред лицом Висеньи, Эстран предложил ей угоститься лежащими на кожаной перчатке ягодами.       Висенья взяла одну, смущённая неловкостью касания, неспешно поднесла к кончику носа, вдохнув приятный аромат, и робко обхватила губами, вкушая медовую сладость спелого плода. Эстран наблюдал за ней с красноречивой улыбкой, в которой угадывалось искренне участие и юношеское волнение. Висенья позволила себе поглядеть на кузнеца дольше положенного. Под кожей камзола для верховой езды угадывалась фигура обвыкшего к тяжёлому труду мужчины. Высокий, крепкий, широкоплечий, смуглолицый и темноволосый, Эстран уступал Эймонду гибкостью и изящностью фигуры, но Висенья находила его красоту мужественно простецкой и очаровательно неуклюжей, а его попытки увлечь её занимательной беседой несколько льстили девичьему самолюбию. Висенья устыдилась ликующей гордыни, и стремясь избежать долгого, пристального внимания кузнеца на себе кивнула на серебряную паутину, овившую листья и побеги тутовника.       — Похоже, не только людям по вкусу тутовые плоды, — подметила она, касаясь указательным пальцем трепещущей на ветру паутинки. — Кто так усердно потрудился? Гусеницы или летние кругопряды?       — Шелковичные черви, — исправил её Эстран, вплетаясь ладонью в липкий покров и извлекая из тончайших сетей прядильного ложа полдюжины молочно-белых коконов. — Незнание не порок для девицы, что коротала юность в замках, а мне в удовольствие преумножить Вашу осведомлённость. Шелкопряды одни из самых трудолюбивых созданий на свете. Гусеницы питаются тутовыми листьями, а после оплетают себя шелковичной нитью, образующей кокон. Их непосильным трудом девицы пользуются каждый день: платья, простыни, носовые платки. Во имя девичьей красоты умертвили тысячи куколок, ибо нить шёлка можно извлечь лишь из цельного кокона, который не испортила созревшая бабочка, — Висенья сложила ладони чашечкой, и Эстран высыпал ей на перчатки пригоршню коконов, лёгких, твёрдых и блестящих то ли от древесной влаги, то ли от слюны гусениц. — Они смягчатся, если окропить их горячей водой. Расплетите один и взгляните, как мерцает серебро на шелковой глади тончайшей нити, — Висенья смиренно спрятала коконы в дорожную сумку и, выпрямляясь в седле, ощутила прикосновение пальцев Эстрана к бледной коже щеки. Она замерла, затаив дыхание от внезапной близости и смелости ласки, невольно позволив кузнецу взять в ладони её лицо. — Я вспомнил о шёлке, когда увидел Ваши волосы… Ещё тогда, когда не знал, останусь ли жив на исходе битвы. И с тех пор я вижу их, когда засыпаю, и лишь очнувшись понимаю, что куда слаще томиться в грёзах, нежели прозябать наяву.       Эстран склонился к её губам, и лишь опалившись о жар его дыхания, Висенья повела головой, упреждая побуждение кузнеца запечатлеть на нежной коже поцелуй. Во рту у неё сделалось горько от волнения, а слова претворились в тугой, колючий ком, осевший глубоко в горле. Прежде она ощущала подобное лишь тогда, когда коротала досуг в обществе дяди, и ныне подле иного мужчины сердце её тяжелело от непосильного бремени совести. Эстран нехотя ослабил пальцы, позволяя ей отпрянуть. Выдержав почтительное к отвергнутым чувствам кузнеца молчание и оправившись от лихорадочной дрожи, охватившей её тело, Висенья ответила:       — Вы хороший человек, Эстран, и непременно встретите достойную женщину, что будет Вам любящей и верной женой, но мне не стать ею, даже если бы сердце моё не было сковано узами обязательств. Прошу, простите мне эту правду…       Висенья, незыблемая в своих убеждениях, развернула лошадь и уверенной рысью повела кобылу мимо кустарников орешника к песчаной дороге, не отыскав в сердце храбрости вновь встретиться с глазами человека, чувства которого столь безжалостно отвергла. В мире, где господствовали мужчины и соблазны, разжигаемые их сладкими речами, единственным верным союзником молодых благородных женщин оставалась рассудительность, и Висенья не желала пренебрегать их хрупким согласием во имя призрачной надежды на ответное расположение со стороны того, в чьих глазах она была не более, нежели молодой, хорошенькой девицей.

***

      Миновал полдень, когда они с Эстраном в отстранённом безмолвии нагнали кавалькаду, пустив лошадей лихим галопом, и, лишь заняв отведённые им места среди процессии, вновь перевели животных на степенную рысь. К часу песчанки сменился ветер, охладив знойный воздух зябкими, сухими порывами с северо-запада, и погода испортилась. Солнце скрылось за буйной зеленью древесной листвы, и лишь одинокие блики касались волос и кожи Висеньи. Тёплый солнечный след уходил на запад, и казалось, если потянуться рукой, ещё можно было схватить за хвост трепещущий золотистый луч. По небу, словно корабли под пепельно-сизыми парусами, плыли грозовые тучи, неумолимо застилая небеса иссиня-дымчатым пологом. Птицы, предвестники надвигающейся непогоды, более не брали высоту, предпочитая потчеваться сорванными порывистым ветром с ветвей деревьев слепнями и комарами. Близилась буря, воздух сбился и отяжелел, а до Вдовьей Крепости оставалось чуть более дюжины лиг. Взмокшая спина под мягкой кожей камзола озябла, и Висенья тревожилась, что сполна неокрепшее после увечья здоровье может напомнить о себе внезапным недугом, если ближайшим временем она не согреет горло тёплым вином или тарелкой сытной похлёбки.       — Ваш племянник лорд Дрифтмарка, принц Эймонд, — голос Ардано вырвал Висенью из раздумий, и она тотчас обратилась в слух, притворяясь глубоко увлечённой созерцанием искрящихся чешуек колосков, покусывающих ноги, словно стрекозы, пойманные у берега реки. К часу их с Эстраном возвращения магистр толковал с Эймондом о флотилиях Вольных городов. Не дивно, что после рассуждений о кораблях Браавоса он решился вспомнить и о Вестеросе, едва ли полагая, с какой неприязнью встретит Эймонд беспристрастное любопытство о человеке, некогда лишившем его глаза. — По-Вашему, милорд Люцерис годится в преемники самому Морскому Змею?       Лицо Эймонда омрачилось, словно у мертвеца, не сыскавшего покоя в могиле, отражая свирепое противостояние чувств под фарфоровой маской бледной кожи. Люцериса он не любил, пожалуй, куда более иных её братьев, и причиной тому было увечье, что скрывала повязка из мягкой кожи, и Висенье думалось, что дядя не преминет воспользоваться случаем, дабы запятнать в глазах магистра ненавистного племянника. Люцерис никогда не упоминал о том роковом дне с сожалением. Он полагал себя жертвой клеветы и защитником жизни брата. Лета превратили Люцериса в мужчину, но порой в милом старшем брате угадывался всё тот же упрямый мальчишка, что вступил в неравную схватку с кровным родичем, с которым им полагалось быть товарищами по крови, оружию и духу.       О лорде Корлисе говаривали разное: кому-то он запомнился предприимчивым и дерзким дельцом, иным же — человеком гордым и не в меру надменным, но все единодушно сходились во мнении, что более достойного и сметливого лорда Дрифтмарк прежде не имел. Брат же её Люцерис не любил море и вполовину так сильно, как лорд Корлис, полагая своё наследие воплощением несбывшихся чаяний деда. Эта великая привилегия, за право обладания которой сир Веймонд некогда лишился головы, стала для Люцериса тяжким бременем, а не почётом, как некогда предрекал Морской Змей. Как мог ощущать себя достойным лордом юноша, на чью долю выпало непосильное испытание — занять место величайшего из предков, перенять его дело и не ввергнуть в небытие память одного из домов Древней Валирии? Лишь блёклой, тщедушной тенью, отброшенной лучами былого могущества покойного родича. Под строгим покровительством леди Рейнис и нежным благоволением Рейны, Люцерис исправно исполнял обязательства лорда, однако истинным господином в дедовой обители себя не ощущал. Пока Рейна коротала дни в заботах о благополучии замка, Люцерис каждый день ходил под парусом с командой бывалых матросов, встречался с моряками Дрифтмарка и Халла и степенно воскрешал руины Спайстауна. В ком находил отраду её старший брат, так это в крошке-дочери, улыбчивой и находчивой курносой девчушке с копной серебряных волос. Он называл её своей жемчужиной, нежно целовал в щеку, покалывая короткой, жёсткой бородой, и осыпал подарками, щедрыми и, как казалось порой Висенье, излишне помпезными. Таким был Люцерис Веларион, лорд Дрифтмарка, преемник именитого Морского Змея и её милый старший брат. Но Эймонд отзывался о племяннике иначе:       — С лордом Дрифтмарка мы не близки, и оттого ни о достоинствах его, ни о пороках я судить не возьмусь, — Эймонд говорил холодно, ровно и остро, словно клинок, покидающий ножны. — Мне известно, что он славный отец и верный муж, но о заслугах лорда куда красноречивее говорят его военные победы, а не уста родичей, — только глупец оставил бы без должного участия сей обиняк. Вкрадчивым тоном и нарочитой недомолвкой Эймонд умело завладел вниманием магистра и его спутников. — С чистой совестью и лёгким сердцем я смею славить своего дядю, лорда Ормунда, ибо долгое время жил под его опекой в Староместе и командовал войсками Простора под стенами Пентоса. Мой брат служил лорду Ормунду оруженосцем до своей первой разгромной победы у Нагорья. Дейрон получил шпоры в шестнадцать, и наш дядя нарёк его рыцарем фамильным валирийским клинком.       Гнев обжёг ей горло, и Висенья сцепила зубы, дабы не обронить слов, о которых после могла сожалеть. Флот её брата и лорда Галладона Тарта понёс огромные потери в Пентошийском заливе, сир Дейрон лишился головы от рук тирошийского бастарда, а песок ещё не впитал кровь погибших и изувеченных воинов Веларионов, но Эймонд не удостоил упоминанием их жертву, пожелав уважить одних лишь вассалов Простора и кузена матери. Безусловно, победа принадлежала людям Хайтауэров, но более недели натиск врага подавлялся общими усилиями остатков гарнизонов Андалоса и кораблями, присланными Люцерисом с Дрифтмарка. Висенья не сомневалась, что если бы Эймонд не привёл флот Простора в залив, ни отец с матерью, ни Люцерис с Рейной не бросили бы их на погибель.       — Вы, поди, брата опередили, принц Эймонд, — весело отозвался Элио, к тому часу порядком охмелевший. — Давно ли получили свои первые шпоры?       — Рыцарство мне не по сердцу, — откровение Эймонда повергло в изумление его спутников и погодя лишь больше разожгло интерес. Висенья восхищалась умением дяди столь искусно и тонко овладевать вниманием собеседников, изнеженных зноем и крепостью питья. — Рыцарю полагается быть воплощением благородства, а принцу — справедливости. У благородства и справедливости порой слишком мало сходного, оттого разумнее оттачивать те качества, что не противоречат личным убеждениям.       Слова Эймонда повергли его спутников в молчаливую задумчивость, и дядя её, довольный собой, позволил устам тонкую, тихую улыбку. Висенье думалось, что гордость и честолюбие, а не непосредственная мораль не дозволяли Эймонду подавать меч в руку иного мужчины, чистить его коня, полировать сталь и одевать в латы в преддверии грядущей битвы. Он мог получить шпоры, как сын короля, если бы пожелал, не унижаясь, напрасно расточая лета в услужении у именитого рыцаря и не прилагая иных усилий, но Эймонд, как подобало истинному Таргариену, испытывал удовольствие от тех побед и заслуг, во имя которых проливал пот и кровь, а не мёды красноречия. Ему нравилось дарить милость, но просить о ней он не умел, упрямо не желая пренебрегать достоинством даже пред собственным отцом. За незыблемую верность дивному честолюбию Висенья глубоко уважала родича.       — Меж прерогативами благородного рыцаря и справедливого принца я избрал бы участь беззаботного пьяницы, — Элио с хмельным блеском в глазах поплескал в мехах вино и пригубил, не выпуская из пальцев поводьев. — Балагуру не так обидно получать отказ от девиц, как принцу, рыцарю или кузнецу. Правду я говорю, брат?       Лицо Эймонда пестрило порицанием и непониманием, однако Элио был слишком увлечён питьем, дабы заметить, с какой неприязнью и открытым осуждением взглянул на него, а после на единокровного брата чужеземный спутник. Висенья дивилась тому, что сын Ардано ещё держался в седле, пока Эстран, подле опустив голову, сгорал со стыда. Непринуждённая манера Элио держаться и праздно вести беседу отчего-то напомнила ей об ином её дяде, — Эйгоне, невольно воскрешая в памяти тягостные воспоминания из недалёкого детства.       Эстран с упованием взглянул на отца, полагая что магистр приструнит болтливого младшего сына из уважения к иным спутникам, но Ардано не вмешивался в ссоры детей, предпочитая отстранённое безразличие избиранию сторон. Ссоры сыновей едва ли волновали облечённых властью отцов более верности вассалов, а вот Эймонд наблюдал за развернувшимся действом мрачно и настороженно, словно голодный волк, утомлённый и обозлённый бесплодной охотой. Глубокая тень меж нахмуренных бровей, казалось, разрезала его высокое чело пополам.       — Только пьёт да болтает… и не захлебнётся же, — пробурчал себе под нос Эстран, багровый от гнева, а после, поиграв желваками, гордо вскинул подбородок и дерзко бросил в спину брату: — Счастливица твоя будущая жена, если на ложе столь же усердно будешь трудиться языком, сколь и во время досужей беседы в седле!       — В кои-то веки дельное суждение, братец, — лениво, словно гнал от себя надоедливую муху, отмахнулся от кровного родича Элио. — Девицам недаром нравятся болтуны. Языки мы точим с охотой, особенно если оселок дама припрятала между ног, — среди конвоиров магистра и латников Хайтауэров прокатилась волна душевного хохота, и Висенья, стеснённая присутствием стольких мужчин, дозволяющих себе потехи над порочными непотребствами, смутилась. Элио придержал свою кобылу, круто поравнявшись с ней, пребывающей в душевном волнении, и, вкрадчиво прищурившись, вопросил: — Принцесса, а какая молва ходит среди благородных леди Вестероса о мужчинах с падкими к пылкому трудолюбию языками?       Висенья удержала себя от желания вырвать из рук Элио меха и щедро окропить вином рыжеволосую макушку, но в решающее мгновение совладала с чувствами, крепче вцепившись пальцами в поводья до звучного скрипа кожаных перчаток. Не стоил столь неумелый и вызывающий укол того, чтобы терять лицо и пятнать руки о фривольного и фамильярного сынка пентошийского вельможи.       — Языки трудятся там, где портки бездельничают, — исчерпывающе коротко ответила Висенья, и мужчины разразились смехом куда более звонким и заливистым, нежели минувшим мгновением.       Даже хмурое лицо Ардано просветлело, одному лишь Эймонду было не до веселья. Расположение духа его омрачалось отсутствием прежнего трепетного внимания, что ныне оказалось вверено Висенье, с робким довольством улыбающейся своей крохотной победе. На время ей удалось завладеть расположением Ардано, и магистр не преминул задать ей тот же вопрос, прямого ответа на который намеренно избегал Эймонд.       — Если верить словам Вашего дяди, Вы долгое время жили на Дрифтмарке, — с осторожностью начал Ардано, и дождавшись одобрительного кивка Висеньи, продолжил: — Любопытно узнать, каково Ваше мнение о новом лорде Дрифтмарка. Достоин ли Люцерис Веларион Плавникового трона?       Висенья, настороженная настойчивым участием Ардано о положении её брата, взялась обдумывать ответ. Быть может магистр, как человек сведущий и предприимчивый, предпочитал знать всё о своих союзниках и не довольствовался лишь той истиной, которую продавал ему Эймонд? Для него, человека влиятельного и рассудительного, знания представляли ценность лишь тогда, когда делились ими люди непредвзятые.       — Меня не обучали ходить под парусом, сударь, оттого и промысел брата мне чужд, и лишь в одной истине я крепко убеждена: родичи мои достойны всех благ и привилегий, что вверил им государь. Люцерис верен, старателен и по-юношески находчив, горяч сердцем и холоден умом. Эти качества подкупают расположение вассалов, матросов и даже простого люда из Халла.       Удовлетворённый ответом, Ардано что-то шепнул на ухо Кидрасу, и мириец, прикрыв глаза, вкрадчиво улыбнулся. Это странное проявление неравнодушия отчего-то задело Висенью, словно те подспудно насмехались над ней и её родичами. Верно оттого, что знала: существование старших братьев — славный предлог для молвы и глумливых потех, с болью и обидой встречая всякую улыбку, что трогала уста людей, стоило ей упомянуть Джекейриса, Люцериса или Джоффри. Как бы эти люди не льстили им и не чествовали, каждый стремился поглубже вонзиться ядовитыми клыками проницательности в истерзанную долгими летами непримиримой вражды плоть их семьи, попробовать на вкус горячую кровь, вытекающую из дымящихся ран. Висенья не дивилась нескромным вопросам — долгая дорога побуждала мужчин пить вино, дабы согреть плоть и возбудить кровь, а там, где правил хмель, звенели утраченные оковы совести, сковывающие обходительность манер и пытливость ума.       Удержать надолго внимание магистра и его свиты было ей не под силу, ибо присутствие Эймонда и его людей лишало Висенью права вольно толковать с Ардано, не опасаясь изобличения. На неё глядели как на диковинную драгоценность, привезённую из Асшая, но сальные взгляды охмелевших мужчин были ей неинтересны, в отличие от их тайн. Она могла бы вновь выказать участие, заговорить о путешествиях лорда Корлиса, и тогда Ардано, гордец и честолюбец, не сумел бы избежать с ней беседы, но Висенья не желала похищать дядиной славы, каждым дюймом кожи чувствуя, сколь ревностно он, второй сын, относился ко вниманию и признанию своих заслуг. Ретиво жаждущий власти и лишённый её обычаями первородства андалов и волею государя, Эймонд, однако, злою насмешкою Богов оставался близок к трону достаточно, дабы сокрушаться о его несостоявшемся обладании. Она же, третья дочь своего отца и шестое дитя матери, всегда знала — сколько не тяни руку к искушающему блеску злата, он останется преступно далёк. Время научило её смирению, и с летами Висенья утратила ко власти всякий интерес.       Вскоре лошади вновь выехали на широкую дорогу, пересекающую утоптанную песчаную тропу, и, преодолев лигу, свернули южнее, огибая по суше оставшийся далеко на западе залив четвертью круга. К востоку от обозного тракта раскинулись останки обветшавшей крепости, ониксово-чёрной, сложенной из тёмной горной породы, что выходила на поверхность золотисто-алых песков курганом из золы и пепла. Семь огромных башен, настолько высоких, что пики трёх из них утонули среди грозовых облаков, венчали короны с частоколами крепких парапетов и прорезями узких бойниц и амбразур, а на открытых площадках вольно мог расположиться аванпост из дюжины вооружённых караульных. Внешние замковые стены, высотой около ста футов, утратили былое величие, верхние ярусы, сколотые влагой и временем, походили на зубы или гряду выступающих позвонков диковинного существа из детских сказок, нижние же покрылись трещинами и грозились опасть под тяжестью тысяч стоунов чёрного камня. Над одной из разрушенных башен, каркая, кружилось воронье, то ли приветствуя гостей, то ли охраняя свитые гнезда с голодным молодняком от хищных птиц. Превратные башни-близнецы осунулись и осели, поддерживаемые каменной струной соединяющего их бастиона. Завидев кавалькаду, дозорный разящим, словно клинок, голосом повелел отпереть врата, и погодя мучительно застонали сухожилия ржавых петель, запели цепи лебёдки, и тяжко поднялась внешняя герса.       — Наконец-то привал, — намереваясь развеять тоску, заговорил Эстран, когда их лошади поравнялись на узкой полосе земли, разделяющей стену и небольшое озеро, крепко разящее серой. — Возьмите-ка свой платок и как следует прильните к нему носом, иначе испортите аппетит перед обедом.       Висенья, заворожённая ужасающим великолепием замка, придержала лошадь, но не вынеся смрада застоявшейся воды, потёрла ладонью наморщенный нос, отвергая пылкое созерцание. Когда-то озеро это, упомянутое свитками и рукописями библиотеки во владениях принца, слыло одним из прекраснейших мест пентошийских земель. Вода, что некогда была розовой стараниями теплолюбивых пурпурных водорослей, ныне сделалась похожа на зловонную топь. К горлу у неё подступила дурнота, желудок скрутился в узел, и Висенье подумалось, что не пожелает она не более не только обедать, но и ужинать.       — Что стало с озером? — не скрывая разочарования, вопросила она, пуская лошадь вслед за жеребцами Кидраса и дяди. Эстран следовал подле, подстраиваясь под мерную рысь её кобылы.       — Когда-то Вдовья Крепость была одним из первых и наиболее величественных замков андалов. Управлялась она советом добродетельных вдов, чьи именитые мужья погибли в войнах с валирийцами. Местные поля тогда плодоносили, а подземные источники исправно чистились и облагораживались. Но с тех пор, как Вдовью Крепость сожгли и опустошили гарнизоны Фригольда после долгих кровопролитных войн, и земли её отошли Пентосу, одному из дочерних городов Империи, никто более не лелеял ни замок, ни поля с той же страстью и любовью, с какой её опекали андалы. Озеро мутное и зловонное уже давно, но в нём вдоволь иловой рыбы, а она в иной раз куда лучше крыс.       — Крыс? — испытующе вскинула бровь Висенья, чувствуя, как обжигает горло подкатившая жёлчь.       — Крыс, — согласно кивнул Эстран. — Вскоре сами увидите.       Едва лошади въехали во внутренний двор, Висенья тотчас пожелала остаться у озера, испытав глубокое отвращение от въедливого запаха гари, гнилостной сладости, конского пота, испражнений и влажной древесины. Она перевела кобылу на шаг, невольно стараясь отсрочить прибытие к конюшням и спешивание. Вопреки тому, что людей во дворах трудилось многим более пяти дюжин, вокруг правила тишина, словно мгновением ранее оказали последние почести покойнику, а замковые постройки из камня и древесины пришли в негодность и запустение. Она усердно искала взглядом женщин, огорчаясь всякий раз, когда взор её определял очередное землисто-желтоватое высохшее лицо, очерченное глубокими болезненными тенями, как мужское. Мужчины обратились в слух, услышав смех молодых служанок, что прибыли в повозках с винами и продовольствием, и от этого алчущего внимания по телу Висеньи тотчас пробежала холодная, болезненная дрожь.       — Это эпидемия, — шепнул ей на ухо Эстран, помогая сняться с седла. Заметив, как долго и пристально Висенья всматривалась в обезображенные невиданной хворью лица незнакомцев, он нарочно закрыл собою люд от её проницательно-любопытствующего взора. — Невежественно долго глядите, принцесса. Местному конвою подобное не по нраву, — Висенья, следуя подсказке кузнеца, притворилась увлечённой разгрузкой дорожной сумки, когда под ногами её, всполошив лошадь, пробежала крыса размером с небольшую кошку. Эстран впору схватил поводья, не дозволив кобыле навести шума и суеты. Висенья замерла, сжимая в руках сумку, едва устояв на дрожащих ногах. Кровь гулко стучала в висках, и под мягкой кожей перчаток сопрели ладони. Усмирив лошадь, Эстран всё так же тихо продолжил: — Целители верят, что крысы — посредники здешней хвори. А в замках если не посчастливилось заразиться одному, обречены все. Люди перенимают хворь от крыс, а потом заражают друг друга. Особенно если справляют нужду близ колодцев. — Эстран кивнул на источник зловония — выстроенное от камня отхожее место между конюшнями и шахтой колодца. Висенья скривилась: такой водой она не напоила бы даже свою лошадь. — Потому ничего не берите из рук этих несчастных вояк: ни еды, ни питья, даже если Вас будут сердечно упрашивать. Боюсь, в Лазурном Берегу не сыскать столько ночных горшков, чтобы все мы облегчились после здешнего потчевания.       Висенья привязала лошадь и, надев на плечо сумку, последовала за Эстраном. Отчего-то подле него ей делалось спокойно даже в столь мрачном и дурно пахнущем месте. Вопреки тому что нрав у Эстрана был не из простых, сам он казался человеком сведущим и в меру рассудительным, подкупая её расположение неуклюжей заботой. Меж тем люди магистра взялись освобождать телеги от части продовольствия. Мешки с мукой, амфоры с оливковым маслом, перевязанные тесёмками пучки трав, овощи, бочки с солониной и кислым элем сгружались у кладовой, уходящей глубоко под землю. Висенья не могла взять в толк, отчего Магистр Моря, славившийся своей скупостью, внезапно решил сыпать щедростью.       — Я полагала, что Вдовья Крепость находится под опекой Магистра Законов… — с осторожностью заговорила она. Эстран резко остановился, словно слова её его ударили, и Висенья коснулась носом его плеча, не преуспев подчас отшагнуть. От кузнеца пахло сталью, конской шерстью, зеленью полей и мускусом мужественного взмокшего тела. — Отчего же Ваш отец отныне благодетель?       Эстран почесал щетинистую щеку, обдумывая ответ, и промедления оказалось вдоволь, дабы в сердце Висеньи прокрались тревоги. Магистр Законов — старый товарищ и верный союзник принца Пентоса едва ли одобрил столь расточительную щедрость. В гарнизоне Вдовьей Крепости служили почти три сотни человек, и на мгновение Висенье подумалось, что изобилием даров Ардано уповал сторговаться о благоволении здешних мечей и копий. Если догадки её имели право притязать на истину, в Пентосе назревал государственный переворот или же кровавое свержение действующей власти, а в условиях гражданской войны три сотни латников, пусть и хворающих, имели значительный вес и могли обеспечить крепкое превосходство.       — Торжеству Солнцестояния исстари предшествуют холода, а местных вояк Вы и сами видели, — наконец нашёлся с объяснениями Эстран. — Дюжина бочек солонины и сотня одеял из овечьей шерсти для подбивания соломенных тюфяков вовсе не деяние щедрости, а поддержка благополучия. Этот кислый эль, который в Пентосе выливают свиньям, одна из немногих радостей, что согревает латников в стенах старого каменного склепа. Караульные здесь лишь пьют да играют в кости и, если верить молве, нередко прибегают к соитию с молодыми юношами, отправленными Магистром Законов на службу.       «Хмельная кровь — опальный разум, — вспомнила она слова мейстера Герардиса. — Хмельной муж и впрямь куда ведомее и безрассуднее пребывающего в ясном уме. Ардано отнюдь не глупец и не милостивый покровитель, а коварный, расчётливый человек, что за добрыми помыслами скрывает непосредственную выгоду. Располагать к себе солдат куда разумнее, нежели крестьян. Рты у них голодные, а мечи острые, ибо иных занятий, кроме как баловать сталь точильным камнем, во Вдовьей Крепости не сыскать».       — Сами подумайте, — Эстран повёл её к галерее, перекрытой деревянными брусьями в тех местах, где прогнили старые опоры и осыпалась чешуя черепицы. — Сыновей знати здесь не встретить, ни вольных всадников, ни даже наёмников. Гарнизон Вдовьей Крепости состоит из помилованных Магистром Законов преступников: воров, насильников и убийц. В жизнях этих людей счастья не было, да и будет едва ли. Я слышал, на севере Вестероса есть похожее место, — Стена, но служить в замках Ночного Дозора когда-то было в почёте, эта же крепость проклята с тех самых пор как драконы Фригольда сожгли здесь полсотни андальских вдов. Служивых здесь и в мирное время не было, но с тех пор как Триархия обратила свой взор на Пентос, магистры стали возвращать к жизни павшие гарнизоны, пусть и крайне непосредственным способом.       Со Стеной древнюю крепость роднил, пожалуй, один лишь путь вербовки рекрутов. Глядя на руины Вдовьей Крепости, Висенья вспоминала рассказы отца о Харренхолле, поверженном драконьим огнём. Отчего-то замки в её сознании представлялись уродливыми дальними родичами, изувеченными одним и тем же врагом. Эстран заметно взволновался, и даже речь его, прежде лёгкая и степенная, сбилась, потому Висенья решила более не напирать из опаски навлечь на себя подозрения и облечься в глазах Эстрана лазутчицей. Вопреки тому что у нее осталось приятное послевкусие от общего досуга, Висенья все ещё сомневалась, что ей достанет хитрости держать Эстрана достаточно близко, дабы узнать все, что ей нужно, но достаточно далеко, дабы общение их не обрело в глазах постороннего любопытства подобие кокетливого флирта. Разрушить добрые отношения с ним было бы глупостью, ибо из всех родичей магистра кузнец казался наиболее сговорчивым и явно сведущим, а его неравнодушие к ней и вовсе играло Висенье на руку. Однако, тактика ядовитого очарования Рейны пока не удавалась ей сполна, и Висенья гневилась от незнания и бессилия.       В галерее резво раздавал распоряжения Ардано, правя лихорадочной суетой. Завидев Эстрана, он тотчас подозвал его к себе и полутоном повелел отправиться к ключнику, дабы помочь подвести подсчёт всех привезённых припасов и продовольствия. О чём ещё толковали отец и сын, Висенья не услышала, однако озабоченный вид и тесно сведённые к переносице густые тёмные брови магистра наводили её на недобрые мысли.       — После познания здешних запахов я стану снисходительнее к зловониям столицы, — заключил Эймонд, праздно возложив длань на эфес сокрытого в ножнах клинка. — Ты голодна? — Он поманил её к себе раскрытой ладонью, протягивая пальцы к волосам. Она улыбнулась, отказываясь кивком (какая уж тут трапеза после увиденного и познанного чутьём), и позволила извлечь из тугих плетений косы лепесток жимолости, когда пальцы Эймонда вдруг скользнули меж густых прядей, сжимая копну и грубо привлекая Висенью ближе к себе. Она пискнула, словно мышь, на которую наступили закованной в сталь ногой, хватая Эймонда за запястье. — А мне думается, что если не по трапезе, так по мужскому участию ты определённо изголодалась…       Эймонд глядел на неё долго и пристально, словно искал на теле или же лице свидетельства плотской неверности. Рука его плавно опустилась на шею, дабы не привлечь лишнего внимания к состоявшейся сцене ревности. Висенья нахмурилась, впитывая обнажённой кожей жар его тела, обозлённая дерзостью дядиных посягательств. Терять обретённое расположение и доверие Эймонда ей не хотелось, но безучастным равнодушием она поощряла происки его уязвлённого самолюбия. Примирительно коснувшись пальцами дядиной груди, Висенья спокойно и несколько надменно произнесла:       — Ревность — прерогатива бесславных юнцов, не омрачайте честолюбие ею.       На лице Эймонда расходились желваки, капризные губы сомкнулись в тонкую бескровную полосу. Висенье думалось, что дядя ударит её наотмашь, но опасениям её не суждено было сбыться, ибо Эймонда отвлёк от дурных намерений Ардано, вознамерившийся отправиться на беседу с кастеляном крепости и пылко жаждущий совершить визит во Вдовью Крепость с почётным гостем. Избавившись от общества дяди, Висенья вдохнула полной грудью и присела на скамью, сколоченную из козлов и деревянных брусьев, ощущая во рту горький привкус обиды. Вдали блеснула молния, и мгновением после раздался оглушительный рёв содрогающихся небес. Поднятый ветром песок оцарапал нежную кожу лица. Неприятно засаднили глаза. Висенья сняла перчатку, вылила на ладонь немного воды из мехов и омыла лицо, пока оставшиеся в разрушенной галерее Элио и Кидрас, нисколько не стеснённые буйствующей непогодой, с отсутствующим видом распивали вино. Немой евнух-слуга, которого Ардано держал при себе в качестве повара, суетился у очага, сперва с огнивом, после с чугунным казаном, мясом и овощами, дабы подготовить подобающий обед до возвращения господина. Висенья наблюдала за тяжело переступающим с ноги на ногу мужчиной с тихим сочувствием.       — Говорят, если отнять у мужчины конец, который он прилаживает между ног женщинам, он возмещает отсутствие мужества изобилием любопытства и словоохотливости, делается зловредным и пронырливым, — с ленивой усмешкой начал Элио, устало упав на соломенный тюфяк под деревянной колонной, взял в руки лютню и, пощипывая струны в незатейливой мелодии, меж тем продолжал: — Оттого отец приобрёл того, что не болтает, не умеет писать, и женщины ему безразличны. Для него день, прожитый без познания тяжести кнута — самая щедрая награда. А как он славно готовит рыбу…       Кидрас выдохнул, растянув в улыбке уста, удержавшись, однако, от открытого одобрения смехом. Слова Элио и глумливо-мечтательный тон его веселили, да и сам евнух, повернувшись к мужчинам, согласно закивал, что-то неразборчиво мыча. На изуродованном лице отчётливо угадывались признаки слабоумия. Сердце Висеньи облилось кровью, и она поторопилась отвести взор, дабы более не смущать беднягу и не мучить себя.       В одиночестве молчания на неё вновь накатила тоска. Все её старания доселе не принесли плодов, и Висенья медленно теряла веру в свои силы, с ужасом осознавая, что не оправдывает упований сестры. Ей не удалось ничего узнать о намерениях Магистра Моря, и в придачу она обзавелась неуместным излишком злой ревности Эймонда, полагающего её кокетливой изменницей. Он хранил от неё тайны, и Висенья во что бы то не стало намеревалась их обличить, подкрепив или опровергнув предубеждения сестры, не утратив при этом прежнего расположения дяди. А Эстран, сперва показавшийся ей простаком, не желал поддаваться ни красноречию, ни соблазнам, оставаясь осторожным и хладным, словно несокрушимый скальный монолит. Быть может Рейна ошибалась, полагая всех мужчин глупцами, падкими на одну лишь ласку и лесть, или же из неё столь скверная лгунья и обольстительница?       Пока она пребывала в неутешных раздумьях, рабы принесли чистую одежду мужчинам, взмокшим от долгого пребывания в сёдлах на палящем солнце. Элио отмахнулся от предложенной свежей рубахи, истомлённо вытянув ноги, Кидрас же, торопливо сняв дублет, расшнуровал тесьму и отдал несвежую камизу рабу, небрежно приняв из его рук новое одеяние. Висенья мельком оглядела расписанную старыми шрамами спину. Белесые рубцы пересекали кожу от выступающего шейного позвонка до поясницы и боков в поперечнике, а на шее, аккурат у левого плеча, раскалённая сталь выжгла клеймо, бледно-розовое и гладкое от давности лет.       — На Вашем месте я бы долго не глазел на нагих мужчин, — не оборачиваясь, откликнулся Кидрас, отерев грудь влажной тряпицей и натянув на влажное тело чистую рубаху. — Жених Ваш, очевидно, тот ещё ревнивец.       — Мой жених простил бы мне столь смелое участие, узнав что оно родом из любопытства, — солгала Висенья, не растерявшись и уповая, что Кидрасу не достанет обиды передать её слова Эймонду, злопамятному и скорому на гнев.       Кидрас, нарочито снисходительный к её лжи, покачал головой с глумливым порицанием. Висенья держалась холодно, пока кровь у неё под кожей кипела и бесновалась, словно раскалённая лава в недрах земной коры. На висках её выступил пот, и Кидрас от души рассмеялся, поставив обутую в высокий сапог ногу у её бедра на ребро древка, перекрывающего шаткие козлы. Хрупкая конструкция застонала, грозясь обрушиться от нерасторопного движения или порыва ветра.       — И что же Вам любопытно, м? — с лисьим прищуром вопросил мириец, как бы бросая вызов её словам. — Кто хлестал меня плетью? Кто оставил мне на шее клеймо? Стегал меня один лиссениец в порту, обвинив в краже мошны с серебряниками за то что я отказался ублажать его вялую старческую плоть. А тавро — великодушный дар от моего первого господина. Таким он клеймил свиней, купленных у дотракийцев лошадей, сундуки и рабов.       — Значит, Вы были рабом… Сожалею о Вашей судьбе, — сочувствие её было искренним, и, почувствовав это, Кидрас несколько смягчился. Осознав, что сын магистра и его близкий друг наверняка знали не меньше Эстрана, Висенья вознамерилась продолжить беседу: — Но сейчас Вы свободный человек. Как Вам удалось себя выкупить? Как юноша-раб из Мира попал на службу к Магистру Моря Пентоса?       — Красивое тело стоит дорого, но воистину мудрый человек заплатит больше за острый ум, нежели за хорошенькое личико. Я умел слушать и научился молчать, когда того требовал случай, а безмолвие порой куда искуснее развязывает язык, нежели вино или красноречие. Тишина — посредница тайн. Я научился выведывать чужие секреты и дорого их продавать, и однажды сметливость привела меня к порогу обители семьи Рогаре. Ардано гостил у Лисандро тем летом, когда мы впервые встретились. На тот момент семья Рогаре переживала пик своего могущества, и я понял, что лучшим моим решением будет оставить Лисандро сейчас, в золоте и драгоценностях, дабы не пойти под нож со всей его семьёй и свитой, когда в дверь магистра постучится упадок. Слишком уж много мне было известно о делах его союзников и намерениях недругов. Спустя пять лет Лисандро Рогаре утонул на своей барже, а днём ранее его брат, Дразенко в Солнечном Копье подавился куском свинины, не будучи ни беззубым, ни больным, ни слабоумным. Я же служил при Ардано, гордый тем, что догадки мои оказались верны.       Висенья выслушала рассказ мирийца, обделённого скромностью и одарённого тяжестью слова и изощрённостью ума. Похоже, на Востоке кротость не содержалась в почёте так, как в Вестеросе. Это восхищало, но вместе с тем и изумляло её, обвыкшую к учтивым улыбкам, за которыми, однако, не скрывалась приязнь. Одно лишь она не могла взять в толк: как Лисандро Рогаре, известный своей избирательностью в союзах, позволил ускользнуть от себя безродному юнцу, которого подобрал под порогом своего дома, словно щенка. Верно, за лета услужения Кидрас отличился не только верностью своему покровителю, но и змеиной изворотливостью и умышленным сбыванием тайн господина. Его умение держаться среди людей, что распоряжались жизнями словами и праздными мановениями рук, заслуживало уважения, но Висенья остерегалась мужчин, что достигали вершин посредством женских ремёсел — коварства и хитрости. Даже имя Кидраса казалось ей изнеженным и по-девичьи капризным.       — Родичи Ваши уж было не промышляли торговлей шёлком? — осмелилась вопросить Висенья.       — Только торговлей плотью, — холодно ответил Кидрас, затягивая ремни на сапогах. — Мать моя, мирийская шлюха, любила шёлковые платья, что получала в дар от мужчин, даже больше их мужеств, которые изо дня в день умело ублажала, потому и имя мне дала подобающее.       Висенья прикусила язык. Ей следовало сразу понять, что Кидрас, носивший на себе рабское клеймо, юноша неблагородного происхождения, но прежде столь необыкновенно красивых безродных юношей она не встречала, да и глядел он на неё так, словно они приходилось друг другу давними знакомыми, и она некогда намеренно оскорбила его или осмеяла. Мог ли Кидрас пребывать в родстве с одним из магистров, коих отец её по молодости лет побуждал ко вспышкам чёрной ярости глумливыми речами и лихой дерзостью?       Меж тем евнух Ардано оканчивал приготовление обедней трапезы. Висенья, озябнув от пронизывающего ветра, села ближе к огню, приняла из рук Кидраса чашу с янтарным вином и пригубила, перебивая привкус жёлчной горечи во рту. Элио извлекал из струн лютни музыку на манер увертюр странствующих певцов, что вечерами услаждали слух лорда Корлиса и леди Рейнис в Высоком Приливе отрывками из «Огненного звездопада» или ноктюрна «Желаний моих тайный грех». Изголодавшаяся и уставшая, она охмелела от нескольких глотков душистого и крепкого напитка, ощущая приятное тепло на кончиках пальцев и желание искупаться, а после забыться в полуденном сне до тех пор, пока не минует буря. На щеку ей опала прохладная капля, и Висенья потуже укуталась в плащ, сожалея, что он не подбит шерстью. Вдовья Крепость годилась для привала, однако не для длительного отдыха. Из семи башен крыши сохранили лишь три, да и те давно обветшали, а в разрушенных галереях не спали даже собаки, ютясь в казармах и оружейных, где конвой ещё поддерживал пламя в очагах.       Магистр и Эймонд воротились в добром расположении духа, жаждущие сытной трапезы и крепкого питья. К ногам Ардано, скуля, ластились две крупные гончие, обученные охоте по кровяному следу, по указке спущенные слугами с цепей. Магистр пригласил всех к столу, и собаки смиренно улеглись подле его ног, дождавшись, когда хозяин умостится на участливо подстеленной слабоумным евнухом волчьей шкуре. С Эймондом они сели подле, взаимно не испытывая радости от вынужденной близости, против Ардано, Кидраса и Элио. Магистр, как полагалось хозяину и покровителю, начал трапезу первым, отведав сытной похлёбки с мясом, репой и чечевицей из простой деревянной тарелки, вслед за ним к скромным кушаньям приступили и остальные. Чувство такта не дозволяло Висенье остаться равнодушной к пище, и робко облизав деревянную ложку, она внезапно для себя нашла похлёбку вполне приятной на вкус, вопреки тому что видом варево походило на содержимое желудка завсегдатая таверны. Изголодавшиеся мужчины, в свой черёд, не мешкая, управились с трапезой, прикусив ломтями ковриги, смоченные в густом наваре, оставшемся на дне тарелки.       Штормовой ветер завывал и стонал в прорезях бойниц и амбразур, словно тяжко больной на смертном одре, и кривые, уродливые тени, обезображенные изувеченным ликом древней крепости, стелились у изножья разрушенной башни, что, казалось, вот-вот обрушится под свинцовой тяжестью небес. Висенья не возражала, когда евнух подливал ей вина. Виды Вдовьей Крепости омрачали её расположение духа. Изнеженный вином и припустившимся ливнем, мерцающим в зарницах молний, Ардано сделался словоохотливее.       — С тех пор, как андалы ушли на запад, в здешних землях поселилась тоска, — мягко, словно с дочерью, заговорил с ней магистр. — После Рока крепость заняли вольные всадники, бравые и лихие ребята, искатели славы из именитых семей. Они обустроили здесь первый гарнизон из семи дюжин латников и четырёх десятков слуг, облагородили несколько оборонительных сооружений, крепостные стены и главную цитадель, некогда величаемую андалами Башней Матери, раздали земли трудолюбивым крестьянам, но в благополучии крепость пребывала недолго. Вскоре безвестный недуг привёл к гибели всего гарнизона, крестьян в близлежащих деревнях и даже скота. Впрочем, о том говорят целители, полагая, что некий странствующий пират с островов Василиска привёз из Соториоса хворь, изничтожившую всё население здешних земель. Жрецы Р’глора твердят о проклятье, а лазутчики о мирийском яде, нарочито излитом в колодцы, дабы опустошить один из оплотов тогдашних войск. Как бы там ни было, но с того случая в стенах крепости селились лишь бродяги, разбойники да странствующие скоморохи, пока принц Мелларио, заручившись поддержкой Магистра Войны, лет эдак пятнадцать назад не велел зачистить руины от обитающего здесь сброда и заселить их воинами с Бархатных холмов и Равнин. Последние годы распрей с Миром и Тирошем истощили наших людей, оттого Магистр Законов предложил ссылать сюда преступников, обещая помилование и подобающее потчевание. Но Вдовьей Крепости никакие гости не милы. Поговаривают, что покой её оберегают мстительные души вдов, сгоревших живьём в драконьем пламени, оттого и место это ныне пристанище всякой скверны, — увидев, как побледнело её лицо, Ардано рассмеялся. — Любите толки о призраках, принцесса? Малышкой моя дочь с упоением слушала рассказы о зле, что обитает в древних замках.       — Зло видится мне в намерениях живых, а не в глазах мёртвых, сударь, — вернув щекам жар и цвет глотком вина, отозвалась Висенья. После видений в храме Р’глора и толкований Тианной её тревожных сновидений она более не была убеждена в незыблемости взращённых верований, однако прилежно убеждала Ардано в обратом, дабы любопытство его не возбудило участие сидящего подле Эймонда. — Мейстер моего родового замка говорил, что мёртвые опасны лишь разложением плоти и отделением трупных ядов, что влекут в могилу живых посредством эпидемий.       — Мейстеры, целители, звездочёты, арифметики… Бахвальные гордецы! — хмельно хлопнул по столу кубком магистр. — Сведущие мужи убивают наивность в прекрасных девицах Ваших лет унылым брюзжанием. О, эта хладная надменность учёных! Ей уступают даже прославленные полководцы и правители. В годы моей юности девицы, затаив дыхание, внимали рассказам о призраках, упырях, русалках, Иных, грамкинах, снарках, заклинателях крови из Асшая и ледяных драконах. Может ваши мейстеры и разумные мужи, но убийство присущей юной деве наивности — это жестокое преступление.       Висенья к суждениям Ардано отнеслась с прохладой. Мейстера Драконьего Камня она любила и уважала не меньше, нежели мать и отца прежде всего оттого, что Герардис, лишённый надменности и лицемерия, никогда не разделял её и братьев по признаку возраста, талантов или пола. Всех младших детей матушки он с равным пылом обучал чтению, счёту и каллиграфии, а когда Висенья расцвела и вернулась в отчий дом, мейстер помог ей обвыкнуть к девичеству, рассказал, как ездить в седле во время месячных цветений и чего избегать, дабы лунные крови приносили как можно меньше неудобств. Мейстер Роланд в Высоком Приливе куда больше походил под определение Ардано о высокомерных честолюбцах, но Рейна и Бейла любили его не меньше, нежели она любила Герардиса, и никогда не сетовали на излишнюю прозаичность наставляющего их мужа.       — Стариковские речи губительны для неокрепшего детского ума, а вот чувственность в юных девицах убивает война, — погодя вмешался Эймонд. Висенья тотчас поняла, о ком были брошенные им слова, но заставила себя смолчать, смекнув, что впредь вниманием Ардано распоряжался дядя. — Оттого что битва — самая желанная и страстная любовница всякого мужчины. А жёны и любовницы, по обыкновению, дурно ладят…       — Война вообще не женское дело, — поддержал Эймонда Элио, едва ворочая языком от выпитого хмеля. — Мужчинам она сулит славу и лёгкое обогащение, а жёнам их, сёстрам и матерям одно лишь горе. Впрочем и мужчинам от войны мало счастья. Нас поощряют сказками о доблестных воинах, что обращают легионы в бегство своей отвагой, но никто не рассказывает о калеках, помутившихся рассудком и умерших, принятых землёй и пламенем. Я бы предпочёл умереть в борделе, бесчестно и счастливо, нежели на войне, со вспоротым брюхом и мокрыми портками.       — Богатеть под смех детворы и ласки любимой женщины разумнее и труднее, нежели под лязг стали и предсмертные крики союзников, сын, но порой война — не юношеская прихоть, а необходимость, — с кривой улыбкой заключил магистр и последним внушительным глотком опустошил кубок. — В Пентосе есть поговорка: «Не будут поля зелены, коль богатеет Магистр Войны». В мирное время Магистр Войны беднейший среди правящих господ, оттого мы обращаемся в слух, едва мошна его тяжелеет.       — И как же ныне обстоят дела с состоятельностью Магистра Войны? — старательно скрывая волнение, полюбопытствовала Висенья.       — Ныне стараниями принца Мелларио у всех нас пустые карманы, милая девочка, — покачал головой Ардано, умело избегая прямого ответа. — Но ещё минувшим годом он приобрёл плодородные земли на северо-западе Андалоса, едва воротившись из Тироша, где возглавлял делегацию мира, отосланную к архонту Советом Магистров. Скажи уж лучше ты, Кидрас, это ведь стараниями твоего красноречия он воротился оттуда живым.       Промокнув губы шёлковой салфеткой, Кидрас с неохотой ответил:       — Было дело. Магистр человек меча, а не слова. Посылать его на переговоры всё равно что Элио на войну, но моим заслугам Ардано уж больно польстил. Я искусно владею многими диалектами Вольных городов и лишь способствовал взаимному пониманию сторон.       Элио согласно поднял кубок, нисколько не оскорбленный уколом. Висенья же насторожилась, и от взгляда её не укрылось, что и Эймонд в свою очередь обратился в слух, чуть подавшись вперёд. Она много слышала о жестокости архонта Тироша, что приходился Драгану Маару отцом. Человек этот любил устраивать кровавые побоища на потеху своим прихлебателям, стравливая зверей друг с другом и купленными рабами. При дворе его служили самые уродливые шуты и самые порочные блудницы. Но самую большую славу принёс ему случай с воспитанниками верных его роду людей, которых он пригласил к себе в обитель, обязуясь оберегать и подобающе чествовать, но когда доносчики сообщили ему о надвигающемся восстании, архонт велел обезглавить каждого мальчишку, имеющего кровную связь с изменниками и отправить их головы отцам в сундуках. Верно, Эймонд, обладающий изрядной долей мстительной иронии, тоже знал эту историю, ибо в схожем сундуке отправилась в Тирош голова любимого бастарда архонта. Оттого недаром лицо дяди пестрило недоверием, обращённым к Кидрасу. Этот человек, будучи безродным вражеским послом, сумел избежать смерти в доме изувера, не славившегося милостью даже к собственным людям.       — Для человека, что входил в делегацию мира, посланную минувшим годом в Тирош, Вы неприлично скромны, — тонко подметил Эймонд. Кидрас непричастно повёл плечами, но ни один мускул не дрогнул на его красивом лице. — Расскажите мне об архонте Тироша. Что-нибудь, чего я не знаю.       — Чувство юмора у него злое, но он знает толк в хорошем вине и, как ни странно, не склонен ко лжи, — небрежно ответил Кидрас, покручивая в пальцах отполированный до блеска стилет. Рубин в рукояти в тусклой полутьме грозового неба отбрасывал тёмно-багровые блики на рукава рубахи. — Архонт не сыпал лестью и не обещал Пентосу мир. Сварливые Сёстры заключили союз во имя того, чтобы помочь расширить владения Мира, взамен на поддержку военной кампании магистры Мира поклялись поспособствовать окончательному захвату Ступеней, а лиссенийцы по условиям сделки получили бы в своё распоряжение Спорные земли, отдав Сироты на попечение Миру. Архонт посулил пощаду всем жителям Пентоса, если магистры сдадут город союзным войскам и позволят кораблям Тироша встать на якоря в Пентошийском заливе.       Во время рассказа Кидраса бесшумной тенью воротился Эстран и, присев подле Висеньи, приступил к остывшей трапезе. Чуть склонившись к нему, Висенья прошептала:       — Что за Сироты такие?       — Плодородные земли, в минувшем бывавшие под управлением как Мира, так и Пентоса, — так же тихо ответил ей кузнец. Одежда на нём вымокла, и короткие пряди волос, пуще прежнего вычерненных влагой, обрамили высокий смуглый лоб. — Простираются почти на сто лиг от Кровавой Рощи до Миртского моря, — Висенья невольно склонилась ближе, стоило Эстрану упомянуть Кровавую Рощу, и, заметив её искренний интерес, кузнец отложил ложку, перекинул ногу через скамью, сев к Висенье вполоборота, и продолжил: — За Сиротские земли войны велись более века, пока не стало кому держать мечи. Ныне там обитают торговцы, земледельцы и ремесленники, рождённые от союзов враждующих сторон. Рощу же прозвали Кровавой оттого что некогда она стала местом одного из самых жестоких побоищ, и с тех пор в Мире и Пентосе ходит молва, что здешняя земля впитала всю пролитую кровь, окрасив багрецом листья слив и клёнов. Когда на востоке вставало солнце, заливая пурпуром небеса, казалось что земли эти небывалого ужаса и красоты и в самом деле врата в преисподнюю. Но наши учёные мужи веруют, что местные пески в изобилии исполнены железной рудой, некогда добываемой рабами Фригольда в рудниках, оттого и окрашивают в алый всё, что растёт на здешней земле.       В иной раз она бы с упоением слушала о красотах андальских земель, если бы разум её не пребывал в метаниях, обременённый догадками и волнениями. Плодородные земли, некогда принадлежащие обеим сторонам, могли послужить причиной грядущих войн и поводом для свержения нынешней власти. Отчего-то она была уверена, что Мелларио не позволил бы Пентосу ввязаться в новую войну, тогда как Ардано казался ей человеком, что во что бы то ни стало намеревался закрепить право обладания Сиротами за Пентосом, ибо как всякий алчущий богатства человек стремился преумножать земли, обитающих на них крестьян и уплаченные ими налоги.       — Благо посредством вмешательства наших соседей с Запада более нет нужды идти на условия бесчестных узурпаторов, — проговорил Ардано, словно подводя черту в разговоре, не предназначенном для женских ушей. — Пусть архонт оплакивает почившего сына, нам же должно взять пример со своих врагов и озаботиться союзами, дабы война впредь не разоряла наши земли как можно дольше.       «Красивые слова, жаль только правды в них мало», — в мыслях сокрушалась Висенья, восхищённая умением магистра лгать с невинным лицом безгрешного септона.       — Дорнийцев бы ещё усмирить… — звонко причмокнув губами, молвил Элио. — Алиандра Мартелл ныне завидная вдова. Найти бы ей супруга среди сыновей наших магистров и положить конец тревогам о возможном союзе Триархии с Дорном. А, впрочем, я и сам бы на ней женился. Поговаривают, что принцесса хороша собой, да и любовницы дорнийки умелые…       — Дурак ты, — осклабился Эстран. — Зашьёт тебе в перину змей, а в балдахин скорпионов. Не помрёшь от яда, так она тебя от подбородка до лобка вспорет. Это тебе не девицы с «оселками между ног», дорнийки не точильные камни в лонах прячут, а настоящую сталь, — пропустив ещё одну чашу вина, Эстран стал поддаваться пагубному влиянию похабных речей младшего брата и перестал выбирать выражения. Элио, раззадоренный этой мальчишеской шалостью, беззлобно посмеивался над пылкостью высказываний хмельного брата. Висенье тотчас сделалось ясно, что пить Эстран совсем не умел. — Весело тебе, осёл? Я бы тебе в жёны отдал крестьянскую бабу с огромными ручищами, чтобы заместо быка тебя в рало впрягала.       С невозмутимым видом Элио откинул за спину прядь медных курчавых волос, пестря самолюбием и надменностью. Распалённый небрежностью родича Эстран гневно скрипнул зубами, и братья взялись пылко спорить, кто же из них в самом деле больший дурак, а кто всего лишь злой завистник.       — Государь Визерис не первый год размышляет о Дорне, — спокойно высказался Эймонд, словно подле не осуществлялось хмельной перебранки и не он столько лет вёл с южанами кровопролитные войны. — Династический брак — единственный способ бескровно присоединить Дорн к владениям моего отца. У Кворена Мартелла две дочери, если одна из них станет супругой представителя пентошийской знати, а вторая породнится с государем, у наших земель есть шанс обрести ценного и безусловно могущественного союзника в не столь далёком будущем.       Слушая рассуждения мужчин о войне и мире, Висенья все больше убеждалась в том, что преступно мало смыслила в военном деле, политике и союзах. Все, чем она жила на Драконьем Камне, оказалось лишь песчинкой среди бескрайней пустыни неизведанного, и она с великой охотой послушала бы ещё, если общество её было столь желанным, как дядино. По возвращении на Драконий Камень Висенья не раз принимала у себя сестру, и Рейна, немногим ранее побывавшая в Дорне гостьей и соблазнившая своим обаянием вдоволь словоохотливых языков, рассказывала, сколь озабоченным предстал перед вассалами Кворен Мартелл, когда внезапно скончался первый муж его дочери. По словам сестры, Кворен не желал разрывать родственных связей с семьёй Рогаре, по-видимому, опасаясь изобличения обедневшим домом общих тайн, потому вёл переговоры о браке с одним из племянников Дразенко, но отчего-то Алиандра доселе ходила во вдовах, а её младшая сестра в девах. Уж не Корианну Мартелл ли вздумал уложить государь Визерис в постель к младшему сыну?       — Ну хватит! — усмирил Ардано беснующихся сыновей, и, добившись тишины звучным ударом кулака о стол, обратился к Эймонду: — Недаром Вы показались мне человеком деятельным и благоразумным. Вашей невесте несказанно повезло иметь подле себя столь порядочного и рассудительного наречённого, — стоило магистру рассыпаться в похвалах, Эймонд польщенно улыбнулся и смежил веки живого глаза, с довольством вкушая положенное расположение. Висенье же улыбка не удалась. Мышцы лица свело болезненной судорогой от одного лишь воспоминания о недавней ночи, проведённой под нагим и горячим телом сего добродетельного родича, прильнувшего к её вздымающейся от глубокого дыхания груди алчущими поцелуями. — Воротимся к разговору о Дорне в чертогах Лазурного Берега, а пока самое время отправляться в путь.       Ардано поднялся из-за стола, дав понять, что время трапезы подошло к концу, и последовав его примеру, встали сыновья и Кидрас. Эймонд хищно прищурился, стоило их взглядам найти друг друга в неловкости правящей тишины, и по спине Висеньи, от шеи до поясницы, разлился холодный пот. Не сказав ни слова, дядя удалился к латникам Хайтауэров, дабы распорядиться об окончании отдыха. Висенья воротилась к лошади, привязанной у захудалой конюшни, с колючим и горячим, точно отлитым из раскалённых игл, комом в горле.       Под стальным куполом небес и гонимым ветром ливнем сборы прошли в спешке и суете. Вдовью Крепость Висенья покидала с лёгким сердцем, вопреки тому, что небеса ещё изливались на раскалённую полуденным солнцем землю, содрогаясь, вспыхивая и заливая бледно-голубым заревом горизонт. Дороги размыло, телеги погрязали в рыхлой почве, и рабам наказали толкать их до самого тракта. Лошади двигались медленно, и за три часа пути кавалькада одолела немногим более дюжины лиг. Ардано решительно отверг предложение Кидраса переждать непогоду в крепости и выдвинуться в путь с приходом утра, когда конвоир доложил, что тройка обозов и с десяток лошадей оставили колёса во влажной земле.       — Летние бури яростны, но безвредны, — магистр поднял капюшон и, предложив немолодое лицо дождю, воскликнул: — А кишечные недуги опаснее лёгочных. К сумеркам доберёмся до постоялого двора, аккурат у Норойя и заночуем в тепле, а оттуда до Лазурного Берега рукой подать.       Висенья опустила капюшон. Ткань вымокла и отяжелела, неприятно холодя кожу. Косые струи дождя хлестали её по лицу, и вода, стремясь доле, утекала под ворот дорожной рубахи и нательной камизы до самого живота. Правя лошадью, она глядела строго вперёд, следуя по пятам за кобылой Элио, оглушаемая раскатами грома и окликающими друг друга слугами.       Ардано сулил прибытие к сумеркам, но до Норойя кавалькада добралась лишь глубокой ночью, к часу совы. Городок ремесленников оканчивался постоялым двором, содержащимся семьёй здешнего фермера, сколотившего богатство посредством перекупки плодородных земель у обнищавших соседей, чей урожай побил град, истощила растительная хворь или уничтожила саранча. Долгая дорога, холод и проливной дождь отняли у неё остаток сил, суставы озябших пальцев выкручивало, словно руки растягивали на дыбе, а мокрая одежда неприятно льнула к телу и добавляла весу. Семь часов в седле оставили на бодрствовании след, и Висенья согласна была уснуть, свернувшись клубком в заброшенной хижине или конюшне, лишь бы там было сухо, не смердело мышиной мочой и не донимали клопы. Стоило ей спуститься с лошадиной спины, как утомлённые ноги едва не повлекли тело к земле. Элио придержал её за руку, вопреки тому что сам едва стоял на ногах, багровый от выпитого вина и исхлеставшего кожу дождя.       К несчастью, свободных комнат на постоялом дворе оказалось всего три. Ещё одну согласилась отдать в распоряжение Висеньи фермерская дочка, если ей заплатят серебряником больше, но Ардано нашёл условия сделки приемлемыми и сумел сторговаться с хозяином, приходившемся фермеру деверем, о дармовом завтраке для свиты. Лошадей завели в конюшни, обозы, накрытые холщовой тканью оставили под присмотром здешнего караульного, крупного обритого налысо детины, вооружённого огромной дубиной и сворой воспитанных тяжёлыми ударами собак. Слугам, рабам и простым солдатам из конвоя постелили в старом хлеву, где давно не содержался скот, а хранилось заготовленное на осень сено. Эймонд распорядился обустроить двух сопровождающих его рыцарей, сира Бракстона Кью и сира Салазара Каппса, а также юношу-стюарда Эйдана Бисбери в горнице на первом этаже, сам занял крохотную, скупо обставленную смежную комнату, где хозяйки постоялого двора хранили чистые постели, скатерти и полотенца. Кидрасу, Ардано с сыновьями и приближенным к магистру вельможам достались просторные покои на втором этаже с грубо сколоченными кроватями, смягчёнными туго набитыми соломой тюфяками.       В комнату под крышей, любезно отданную на ночь дочерью хозяина за приплату, Висенья пригласила Айнайян. На ужин подали печёную тыкву с картофелем и кислый эль, а после трапезы хозяйская дочка принесла в её покои деревянную бочку, ведро тёплой воды и засаленное полотенце, к которому Висенья не решилась прикоснуться. Айнайян помогла ей искупаться, развлекая госпожу пересказами историй и сплетен, которыми поделились с нею слуги Ардано. Измены, бастарды, проклятья и воровство украшений, но ни весточки о возможном восстании. Прижав к груди ноги, Висенья тщетно пыталась согреться, пока Айнайян тёрла ей спину щёлоком. Небольшая деревянная бадья не шла в сравнение с огромной каменной купальней во владениях принца и с ваннами на Драконьем Камне, но Висенья была счастлива и тому, что не отходила ко сну потной и смердящей. Облачившись в ночное платье на влажное тело, она укрылась колючим шерстяным одеялом, моля Богов, чтобы в волокнах материи не обитали клопы.       — Сколько кожи Вам ещё осталось обшить? — вопросила Айнайян, развешивая её мокрую одежду у окна, пока Висенья, подобрав под себя ноги, силилась отогреться. — Успеете окончить к торжеству?       — Если воротимся к концу недели, — ответила Висенья, вспоминая оставленное в Пентосе шитьё и дерзкое посягательство, что позволил себе Эймонд во Вдовьей Крепости. — Порой мне думается, что дяде следует справить ножны из собственной кожи, дабы он более не изъявлял желания меня обижать.       Айнайян тихо посмеивалась, полагая её искренность беззлобной потехой. Висенья смежила веки, засыпая под приятный голос летнийки и её мерную поступь. В грёзах ей явилось рубиновое море, яркое и тёплое, словно далеко за горизонтом в солёной бездне утонуло закатное солнце. Она стояла в воде, в одежде, снятой с чужого плеча, с омытыми кровью руками. Где-то вдали раздался тревожный крик чаек, и Висенья провалилась в темноту, холодную, зловещую и безмолвную.

***

      Айнайян подняла её с рассветом. На завтрак подали вареные яйца, овечий сыр и овсянку с мёдом. Подкрепившись перед дорогой, Висенья облачилась в ещё влажный камзол и присоединилась к остальным всадникам кавалькады. В свете погожего дня она бегло осмотрела Норой, и виды города откликнулись в её сердце детскими воспоминаниями о Спайстауне. Остаток пути до Лазурного Берега Элио развлекал их незатейливыми песенками, позаимствованными из репертуаров странствующих певцов, состоящими большей мерой, как одна, из десяти куплетов. Эймонд держался с ней холодно и отстранённо, ответы ей доставались однословные, а взаимного участия дядя и вовсе не проявлял. Висенья не тосковала по его расположению, но тревожилась, дабы обида Эймонда не обернулась для неё внезапной напастью. Лошади перешли на галоп, и Висенья, открыв лицо прохладному утреннему ветру и тёплому солнцу, убедила себя мирно насладиться остатком пути.       Солнце ещё не вошло в зенит, когда на горизонте показались шпили и квадратные башни родового имения Ардано. Магистры соперничали друг с другом в богатствах куда помпезнее вестеросских лордов, и если стены Пентоса худо-бедно сдерживали их аппетиты, вынуждая уживаться с обветшавшими инсулами бедствующих горожан, необъятные просторы Равнин и Бархатных холмов магистры давным-давно поделили вместе с крестьянами и налогами, способствующими быстрому обогащению охотничьих угодий, владений и дворцов.       Имение Ардано не уступало величием Высокому Приливу. Сложенный из красного камня замок оказался почти вдвое больше того, в котором ныне правил Люцерис. Кавалькада въехала во внутренний двор по широкому подъёмному мосту, миновала массивные ворота, окованные сверкающей медью, и изнутри замок показался Висенье во много раз больше имений, что достались её родичам в Пентосе. Крепостные стены стояли на крепкой прибрежной породе, выдающейся вверх пологими монолитами скал, узкие окна крытых галерей высотой в её рост украшали золочёные рамы, а с навесных балконов ниспадали доле алые драпировки с вышитыми узорами. Стены замка с лихвой могли оказать почести тысяче гостей. Роскошь и пространство в связи с благостным расположением и миролюбивой погодой прослыли прерогативой южных дворцов, где не возникало нужды в изрядном количестве очагов. Грубые формы строений: башен, бастионов, переходов жилых и хозяйственных построек придавали Лазурному Берегу трепетного величия древности. Ветер развевал фамильные штандарты на дворцовых флагштоках. В воздухе пахло солью, можжевельником и прибрежными водорослями. Чуткий слух Висеньи угадывал голос моря в шумном биении волн о скалистый берег.       Эймонд подле неё созерцал владения Ардано с не меньшим интересом. Висенье думалось, что дядя рассуждал о том, легко ли взять подобную крепость, каким количеством солдат и осадных орудий. Эймонд ко всему подходил с холодным расчётом, любил долгие и трепетные планирования, вопреки тому, что легко поддавался влиянию чувств и мог разрушить изначальный план гневным нетерпением или порывистым, дерзким решением. Всем сердцем Эймонд желал власти, но полководец из него получился бы куда более компетентный, нежели король, если бы дядя научился слушать не только то, что нашёптывает ему на ухо гордыня.       Встречали их с почётом и радушием. Бесчисленное множество слуг, рабов и представителей вассальной знати собрались во внутреннем дворе, дабы оказать положенные почести наконец воротившемуся восвояси сюзерену. Всадники проехали по широкой мощёной тропе, пролегающей меж двух каменных бассейнов и спешились у парадной арки. Ардано отдал поводья слуге и широкой, нетерпеливой поступью направился к двум степенно шествующим навстречу женщинам, которых Висенья по незнанию приняла за сестёр, но, приглядевшись, осознала, что они приходились друг другу матерью и дочерью. Та, что была моложе, подобрав юбки бросилась в объятия Ардано, и легко подняв её одной рукой, магистр покружил хрупкое тело и опустил на землю.       — Я так соскучилась, отец. Вы совсем исхудали, — девушка нежно коснулась стройными пальцами щетинистой щеки и вновь прижалась к широкой груди. — Неужели в Пентосе у Вас трудятся самые ленивые, скупые и бессердечные слуги?       — О, моя драгоценная… единственна отрада старика среди мальчишек, — ласково обратился к дочери Ардано и по-отечески поцеловал в висок. — Я пригласил к нам гостью, с которой тебе не доведётся скучать. Быть может после её визита твоя мать прекратит хулить меня за то, что тебе достаются бестолковые подруги.       Девушка её лет выглянула из-за спины магистра, и Висенья поняла, что прежде не встречала создания невиннее и прекраснее, а реверанса более изящного и утончённого, нежели тот, которым почтила гостей дочь Ардано. Девушка не уступала красотой Рейне: белая шелковистая кожа, лишённая увечий плоти и изъянов хвори, огненно-рыжие волосы, словно листья чардрев, ниспадали витыми волнами к талии настолько узкой, что её без труда обхватили бы руки взрослого мужчины; синие глаза, фамильная черта семьи Ардано горели словно ляпис-лазурь в кантах нежно-розовой плоти усеянных густыми тёмными ресницами век. Плавный изгиб бровей, большие глаза, тонкий нос, полные губы — в чертах юного миловидного лица неповторимо сочетались чувственность и благородство. Одета она была в зелёный струящийся шёлк с золотой вышивкой, изображающей осенние листья и цветы. Верно, в мире не было мужчины, что посмел бы назвать её красивой, ибо определение «красота» в значительной мере преуменьшало достоинство её внешнего очарования.       Кидрас, опережая братьев девушки, поцеловал её руку. Как показалось Висенье, неприлично долго для изъявления зычной любезности. Примеру его последовала свита магистра и сопровождающие его благородные всадники, Элио и Эстран же поприветствовали сестру куда более пылко и сердечно: объятиями, поцелуями и родственными потехами. Погодя к ним приблизилась женщина, статная, высокая и неулыбчивая, но оттого не менее очаровательная, в сопровождении кормилицы, за юбки которой робко цеплялся темноволосый мальчишка едва старше Лейны. Вздёрнутый подбородок и исключительная осанка свидетельствовали о том, что женщина крайне редко обращала взор доле. Сдержанная и высокомерная, женщина предстала пред гостями в алом бархате, щедро расшитом яшмой и стеклярусом.       — Моя дочь, Арелла, позаботится о том, чтобы скрасить ваше пребывание в нашем доме, — наконец познакомил их Ардано. — Если утомитесь от её любопытства и словоохотливости, попросите её сыграть. После струн её арфы вам более не будет мил ни один менестрель, — уважив дочь, Ардано взял за руку подошедшую женщину, не уступающую красотой Арелле, и прильнул к её пальцам долгим поцелуем. — Славная моя жёнушка, хорошеешь день ото дня.       — Тебя долго не было, Ардано, — холодно отозвалась женщина, словно говорила не с любимым мужем, а с нерасторопным слугой. Полные алые губы изогнулись в глубоком презрении и надменности. — Но вот ты вернулся и привёл в дом много гостей. Уповаю, что на сей раз среди них нет твоих бастардов.       Висенья увидела, как пришёл в движение шейный хрящ под смуглой кожей Эстрана, стоило супруге отца выразить недовольство его присутствием. Напряжённые уста Эймонда едва скрывали торжествующую улыбку, кто-то из четы магистра громко прыснул. Дети Ардано не разделяли мстительного красноречия матери и глумливого торжества вассалов, предпочитая удерживаться от избирания сторон и уличений.       — Стараниями Тимеи мой дом по-прежнему гостеприимен, — обратился магистр к гостям, оставив без внимания побуждающий к распрям тон супруги. Вопреки сдержанному обращению, жилы на шее Ардано вздулись и набухли, словно верёвки на рыбацком судне. — Вас ждут просторные покои, участливые слуги и тёплые ванны.       Какое-то время знакомство продолжалось во внутреннем дворе, но Висенья более не была его свидетельницей. Арелла по настоянию отца провела её к покоям, избранным и подготовленным согласно её предпочтениям. Компанию им составили личный стражник Ареллы, Айнайян и сир Кью, тотчас посланный Эймондом вслед за Висеньей.       — Отец писал, Вы любите море, — располагающе начала Арелла, улыбаясь ей кротко и невинно, словно давно ожидала их встречи. — Я распорядилась, чтобы Вам подготовили покои с видом на залив. Матушка пришлёт к Вам служанку. Искупайтесь и составьте мне компанию в саду, пока мужчины будут заняты совещаниями в солярии. Наш повар необычайно искусен в изготовлении лимонных пирожных.       От упоминания сладостей у Висеньи засосало под ложечкой и во рту скопился излишек слюны. Дома септа запрещала ей объедаться выпечкой, напоминая при каждом удобном случае о скверной наследственности и склонности расцветающих девиц к полноте, дозволяя добавлять в утреннюю овсянку лишь крохотную ложку мёда.       — Мужчины? — уточнила Висенья, спешно отогнав от измышлений тоску по сладостям. — Ваш отец, его сыновья, сударь Кидрас и мой дядя, полагаю?       — И представители Солёного Братства — гильдии морских торговцев, возглавляемой отцом, — окончила Арелла, не узрев в любопытстве спутницы злого умысла. — Они вместе охотятся перед Торжеством Солнцестояния в Златолесье, и делят ритуальную трапезу по древнему обычаю предков. О, это последние дни, когда мужчинам дозволено охотиться. Предшествующая солнцестоянию троица дней полагается священной жрецами Владыки Света. Они предостерегают нас от алчных кровопролитий до тех пор, пока не сравняются дни и ночи.       Висенья понимающе кивнула, однако в сознании её зародились определённые догадки. Встречи представителей гильдии, давным-давно вошедшие в привычку перед одним из священных празднеств не вызывали подозрений, и Висенье виделось, что Ардано нарочно устроил Эймонду знакомство со своими вассалами перед торжеством, дабы щедрое гостеприимство, заложенное в обычаях, не вызвало ни опасений, ни домыслов. В глазах иной знати он оставался чествующим древние традиции сюзереном, а не коварным дельцом. Арелла рассказывала ей о замке, дабы скрасить путь к покоям приятной беседой, но Висенью заботили лишь те толки, что в скором часу ожидались в солярии. Сир Кью, шествующий позади, молчал, но не сводил с ней глаз, настороженный, словно пёс, почуявший запах крови. При нём она не могла позволить себе открыто общаться с Ареллой и потому предпочитала лишь слушать.       У одной из дверей, выполненных из красного дуба, Арелла остановилась, испросила разрешения удалиться и распрощалась, напомнив, что будет дожидаться гостью в обществе своих компаньонок в беседке дворцового сада. Висенье отвели покои в старой части замки, некогда принадлежащие супруге Ардано. Временная обитель её состояла из двух просторных смежных комнат: спальни с обитым бархатом табуретом, добротным приполком, туалетным столиком и просторным ложем, и гостевой с гардеробной, широкой тахтой, ширмой, скрывающей глубокую медную ванную, и выходом на крытую террасу, засаженную можжевельниками. Стены замков у моря отличались толщиной стен и прохладой даже в летний зной, оттого виду огромного очага в некогда господских покоях Висенья не изумилась, а, напротив, утешилась. Если к вечеру погода вновь испортится, ей не доведётся зябнуть и стучать зубами в бесплодных попытках согреться.       Сундук с одеждами, подаренными супругой принца, было велено отнести в гардеробную. На просторном ложе, скрытом под балдахином тёмно-синего бархата, Висенья попросила оставить лишь одно платье молочно-белого плиссированного шёлка. В смежной комнате за деревянной ширмой с вырезанными узорами и росписью впору подоспевшая служанка Тимеи готовила ванну, покрытую хлопковой простынёй. Благоухали растворённые в воде масла, листья трав и лепестки полевых цветов, полуденный ветер тревожил тяжёлые портьеры, скрывающие покои от льющегося в окна яркого дневного света. Женщина раздела её и усадила в воду, но Висенья воспротивилась её участию, выставив руку пред собой. Распорядившись унести дорожные вещи в стирку, она с настойчивой вежливостью попросила слугу удалиться под предлогом того, что изголодалась и приняла бы чашу вина и поднос фруктов с великой благодарностью, в действительности желая остаться наедине с Айнайян.       — Есть для тебя поручение, — задумчиво начала Висенья, цепляясь пальчиками ног за накрытый влажной тканью бортик. Говорила она совсем тихо, намеренно заглушая слова плеском воды, ибо знала, что по ту сторону двери покой её охраняет сир Кью, один из верных доносчиков Эймонда, подосланных к ней в качестве мнимого защитника. — Ступай на кухни, предложи свою помощь. Будь со слугами и рабами такой же улыбчивой и учтивой, как и со мной. Говорить тебе не нужно. Просто слушай. Особенно внимательна будь к словам чашниц, что услуживают магистру и его вассалам в солярии, когда они воротятся наполнить сосуды вином. А ежели тебя спросят, отчего я прислала тебя прислуживать в чужом замке, скажи, что огорчила меня, и я велела искупить вину честным трудом в доме милостивого покровителя.       Айнайян медленно кивнула. Просьба Висеньи, очевидно, застала её врасплох, но спорить она не решилась. Висенья и сама дивилась той внезапной решительности, которой прежде ей так недоставало. Верно дерзкое поведение и открытое пренебрежение Эймонда разбередили её честолюбие и взволновали кровь. Оставшись в одиночестве, она глубоко вдохнула и опустилась под воду, наслаждаясь теплом воды, приятно пощипывающим нежную кожу. Шелковичные коконы плавали на поверхности исходящей паром глади, и Висенья забавляла себя наблюдением за их мерными движениями и сминала пальцами смягчившиеся от жара волокна. Вскоре воротилась служанка Тимеи, и дабы слова её не вызвали подозрений, Висенья не без усилий осушила кубок и полакомилась спелой ежевикой и ломтиками сладкой груши прежде, чем позволила как следует себя искупать и облачить в чистое платье.       Сир Бракстон Кью сопроводил её в беседку. Всю дорогу до сада они провели в молчании. Висенье достало одного лишь взгляда на густые косматые брови и упрямо поджатые губы немолодого мужчины, дабы понять: её обаянию он не поддастся даже если она предложит ему поглядеть на себя обнажённой. Свои обязанности он исполнял прилежно, опасаясь праведного гнева Эймонда, словно волк лесного пожара. Решив не тратить время и силы на беседы с сирою Кью, Висенья украдкой изучала замок, оказавшийся внутри во много раз больше и просторнее, нежели снаружи. Коридоры и галереи представляли собой единый бесконечный лабиринт, украшенный гобеленами, вышитыми полотнами с сюжетами древних сражений, росписями на стенах и мозаикой из разноцветного стекла и минералов.       В сопровождении рыцаря Висенья вышла к садовой беседке, где дожидалась её Арелла. Заверив сира Кью, что более не нуждается в его услугах, Висенья отослала несговорчивого рыцаря, уповая, что к концу вечера сочинит способ начисто избавиться от его настойчивой опеки. Удаляясь, он час от часу оглядывался на неё, словно ждал, что, оставшись без призрения, Висенья взмахнёт длинными рукавами шёлкового платья, обернётся птицей и упорхнёт.       Компаньонки Ареллы, приходившиеся дочерьми и младшими сёстрами вассалам Ардано, развлекали себя игрой в кости, светскими беседами, декларированием шуточных четверостиший и досужими пересказами сплетен. С её появлением пылкие толки стихли, но вскоре возобновились вновь, стоило девицам обвыкнуть к её обществу. Её спросили о платьях, спросили, туго ли нынче на Западе дамы шнуруют корсеты, спросили, холост ли ещё её дядя Дейрон и младшие братья Джоффри, Эйгон и Визерис. Девушки постарше задавали вопросы куда более смелые, искушая её добродетель любопытством о дозволенном и запретном в их отношениях с Эймондом.       — Мой дядя свято чтит обычаи и наших Богов. Со мной он ласков, обходителен и участлив, — прилежно отвечала Висенья, невольно вспоминая, с каким пылом и страстью Эймонд познавал её тело, прикасаясь к гладкой коже устами, кончиками пальцев, а порой и собственным мужеством.       Подали лимонные пирожные, и, польстившись на соблазнительно сверкающие в медовых каплях дольки, Висенья уступила годам выдержки и позволила себе полакомиться угощением, сбегая от мыслей о тайнах Эймонда и магистра Ардано в почти что детский восторг. Погодя женщины потеряли к ней интерес и вернулись к прежним занятиям: играли, шили, смеялись. Замужние дамы делились друг с другом таинствами, свершавшимися на супружеском ложе, пока няньки и кормилицы баловали крикливых младенцев, сидя на тахтах в дальнем углу беседки.       Лишившись пристального внимания, Висенья сняла лимонную дольку с угощения, после ещё одну и ещё, а спохватилась лишь тогда, когда все пирожные лишились сладких украшений. Взяв в рот липкий палец, она вновь вернулась к тем тревожным мыслям, что её тяготили. Уж лучше бы она скоротала эти часы за прогулкой к верфи в обществе Эстрана. Его рассказы об обычаях Пентоса нравились Висенье куда больше девичьих толков и разрывающего уши капризного детского крика. К тому же, она полагала выудить из него нескромные подробности о толках Эймонда с Ардано, но Эстран ныне пребывал в солярии подле отца, а она осталась на попечении его сестры, где ни одна душа и близко не была озабочена тем, что лишило Висенью покоя.       — Вам нездоровится? — искренне встревожилась её отрешённым видом Арелла, торопливо отложив шитье.       Полагая, что иного шанса улизнуть из этой преисподней и заняться делами куда более полезными до самого ужина не представится, Висенья решилась солгать:       — Я плохо переношу зной. И вскоре ожидаю лунные крови.       Арелла тотчас подняла одну из нянек и наказала ей провести Висенью в её покои и в случае нужды пригласить к ней целителя. Дородная женщина повела её иной дорогой, мимо старого тутового дерева, одиноко растущего среди пышных плодоносных фиг, через восточную галерею в круглый холл, где в холода слуги разжигали очаги и играли в «девять камней». Миновав кухни, они поднялись по винтовой лестнице на второй ярус, но Висенья вдруг остановилась, вынуждая обеспокоиться свою спутницу.       — Отведи меня к солярию господина Ардано, — уверенным тоном наказала она, снимая с указательного пальца перстень с крупным рубином и предлагая его застывшей в глубоком изумлении женщине. Висенья, жившая в замках, знала, что жалование слуг было скромным и его едва ли хватало на жизнь, оттого предлагала украшение с уверенностью, что нянька не откажется, узрев соблазнительный блеск драгоценного камня. А наблюдая за рабами в Золотом Чертоге дворца Мелларио она поняла, что в Пентосе господам и слугам не подобало пользоваться одной и той же дверью, оттого в палатах, соляриях и чертогах каждого именитого вельможи имелся «рабий лаз» — небольшая узкая дверь, которой пользовались вольные прислужники, дабы впору угождать внезапным прихотям господ, не тревожить их покой и не омрачать расположением духа использованием общей двери. — К тому его входу, что отведён для визитов и труда прислуги.       Женщина огляделась с опаской, не желая быть пойманной на продажном пособничестве и в назидание высеченной солёными розгами, и быстрым рывком выхватила из пальцев Висеньи перстень, тотчас припрятав в переднике верхней юбки.       — Ступайте за мной, — тихо сказала она аккурат перед лицом Висеньи. — Только сразу скажу: доведу Вас до лестницы, ведущей к переходу, подниметесь, минуете галерею и свернёте в узкий коридор, там в конце дверь рабьего лаза. Не серчайте, но коль меня там заметят, могут высечь, а могут и работы лишить. Перстень у Вас славный, видно что дорогой, вот только мне спокойнее каждый день есть чёрствый хлеб, нежели единожды отведать сладкую булку.       Висенья смиренно последовала за провожатой. Женщина оказалась расторопной и избегала разговоров, понимая, чего может стоить им обеим постороннее внимание. Порой она внезапно выкрикивала какие-то нелепицы о глупых конюхах и болтливых кухонных девках, дабы у попадающихся на пути слуг создавалось впечатления ведущейся беседы. Путь до солярия показался Висенье невыносимо долгим, и, дабы отвлечься от тревог, она, отерев о платье взмокшие ладони, решила обдумать последующие решения.       У неё не вошло в привычку в изобилии носить на себе драгоценности во время празднеств, ибо к вечеру от выпитого вина пальцы имели дурное свойство отекать и последующее снятие колец составляло определённые неудобства. Сегодня при ней были лишь перстень и плетёный браслет с рубинами, который Висенья предусмотрительно сокрыла от взгляда женщины, дабы у неё не возникло желания торговаться, но в случае нужды Висенья смогла бы подсластить и без того щедрое предложение или подкупить иного раба. Собственно говоря, именно это она и намеревалась сделать: подстеречь одну из чашниц Ардано и предложить ей щедрую награду за сведенья, добытые в солярии.       Солярий располагался на четвёртом ярусе восточной башни. Слуги использовали тот путь, что был ближе к кухням, и пролегал через крытую галерею второго яруса. Нянька довела Висенью до оговоренного места и не иначе как благоволением Богов им встретились лишь двое младших конюхов, играющих в кости в алькове под лестницей, ведущей в холл второго этажа, мимо которого тянулся длинный коридор, ведущий к крытому переходу. Висенья подняла юбки и оставила позади первую ступень. Вверху правила тишина, словно в могильном склепе. Вспомнив о своём щедром подарке, она бросила вслед торопливо удаляющейся провожатой:       — Лучше продай его как можно скорее и подальше от замка. А до той поры спрячь и никому не показывай.       Женщина недобро осклабилась.       — Уж не думает ли госпожа, что она первая, кто оплачивает мои услуги драгоценностями? — И, тихонько посмеявшись, заключила: — Отчего-то все люди с пурпурными глазами исключительно любопытны…       Тело Висеньи омыла волна холодной дрожи. Глубоко вдохнув, она решительно отогнала от себя дурные предчувствия, и, крепко сжав в пальцах серебряные звенья браслета, быстрыми шагами поднялась на верхний ярус, миновала крытый переход и свернула туда, куда наказала ей кормилица. К рабьему лазу вёл узкий тёмный коридор, который освещала лишь пара тускло тлеющих в жаровне углей. Висенья прислушалась. Оглушающая тишина навалилась на неё валуном. Ни смеха, ни голосов, ни громкой суеты. Висенья потянула на себя широкое медное кольцо, но дверь оказалась заперта.       Торопливо воротившись в переход, она взглянула в окно. Закат уже окрасил небо золотом и пурпуром. Неужели она потратила столько времени, слушая бестолковую болтовню компаньонок Ареллы? От досады и гнева Висенье хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться. Судя по тишине, окончили уже как более часа. Слуги успели прибраться и запереть рабий лаз. Наверняка нянька, жившая в доме Ардано не один год, знала о том, но умолчала, решив выдурить у неумелой обманщицы драгоценность. Висенья провела руками по лицу, норовя обуздать чувства, и, спустившись на средний ярус, побрела коридором к галерее, успокаивая себя размышлениями о том, как незаметно миновать сира Кью и избежать его настойчивых расспросов и упрёков.       Поблизости послышались шаги, степенные, тихие и лёгкие. Такие могли принадлежать лишь женщине. Сердце Висеньи гулко отозвалось в груди. Коридор круто уходил вправо, и Висенья не видела, кто приближался к ней из-за угла. Она затаила дыхание и уверенно выступила навстречу своей судьбе, полагая что встретит одну из чашниц, воротившуюся за кухонной утварью или раба, ухаживающего за настенными жаровнями, но грудь в грудь столкнулась с Кидрасом.       — Принцесса, — елейным баритоном поприветствовал её мириец, нисколько не изумлённый пребыванием Висеньи в восточном крыле. — Какая приятная неожиданность встретить вас здесь, когда Арелла щебечет со всеми своими птичками в саду. Неужто заблудились?       Кидрас прислушался. Стены ещё перешёптывались друг с другом отзвуками торопливых шагов Висеньи. Слуги трудились на кухнях и в погребах, озабоченные приготовлениями к вечерней трапезе. Поблизости, казалось, не были ни души, и это беспомощное одиночество перед лицом внушающего ей опасение человека испугало Висенью до болезненной тошноты. Вопреки внешнему очарованию лица, внутри Кидраса ощущалась пустота, выдавленная горячей яростью и болью, а в глазах горел огонь ярости и непримиримой ненависти. Он вдруг улыбнулся, словно чувствуя её сомнения и страх, всезнающе и несколько надменно, и более Висенья не сомневалась: он знал, зачем она была здесь. Она заглянула в его сведущие пурпурные глаза, и перед мысленным взором предстало лицо няньки.       «Старая карга!» — мысленно выбранилась Висенья, закусывая изнутри губу. Только она могла ему донести, — в случайные встречи с одним из приближенных магистра, праздно шествующего пустынными коридорами дворца во время отсутствия остальных членов Солёного Братства, Висенья не верила. Она была наивна, но не глупа. Висенья лихорадочно обдумывала ложь, что избавила бы её от лишних расспросов, но пристальное внимание Кидраса холодило её кожу словно приставленный к горлу клинок, лишая всякой находчивости ума и смелости слов.       — Больно Вы бледны, — с мнимой тревогой прищёлкнул языком Кидрас, участливо взяв Висенью под руку. — Отвести Вас к целителю?       — Нет, благодарю, — с настойчивой вежливостью отказалась Висенья, освобождаясь из хватки мирийца плавным, но достаточно дерзким рывком, — после долгой дороги лучший целитель — отдых.       — Негоже Вам гулять одной, без слуги, спутницы или одного из рыцарей Вашего дяди, — Кидрас, возложив руку на её плечо, крепко стиснул пальцы, намеренно давая понять, что главенствовать в этой схватке красноречия и деланного участия будет он. — Стены фамильных замков не любят чужаков, да и жених у Вас тот ещё ревнивец. Что же мы ему скажем?       Испуганная девушка внутри неё порывалась отвесить звонкую пощёчину и сбежать, но Висенья слишком хорошо помнила себя ребёнком, бесстрашным и упрямым, и, обратившись мыслями к минувшей себе, толику переборола волнение. Она не сбежала от Ауриона, когда он скалился, ревел и извергал пламя; не покинула родичей, когда горел и захлёбывался в крови Пентос; не оставила Саррэ на растерзание мстительной толпе, — отчего же ей бежать от Кидраса — безродного мирийца, некогда промышляющего в Домах удовольствий?       — Принцесса! — окликнул её знакомый голос, когда Кидрас, едва ли не волоча её за собой заставил войти в галерею. Висенья обернулась и увидела Эстрана. Видят Боги, прежде она была рада видеть его более лишь тогда, когда он спас её от жажды. — Вот Вы где! Я ведь просил Вас дождаться меня в холле, отчего же Вы так любите искушать судьбу?       Эстран настиг их быстро и уверенно, и лицо его выражало такое спокойствие, что на мгновение Висенья и впрямь поверила в высказанную им ложь, похвалив себя за то, что ей достало ума не изобличить себя перед Кидрасом. Мириец испытующе вскинул бровь, усомнившись в честности Эстрана, но Висенью тотчас отпустил, и она осторожным шагом приблизилась к кузнецу, ощутив себя в безопасности подле него: статного, высокого и по-мужски сурового.       — В том моя вина, Кидрас, — тем временем продолжал Эстран с сожалением. — Я обещал принцессе показать комнату, которую отец обустроил для игр в кайвассу после окончания совета, но стоило мне отвлечься на слуг, как принцесса от меня ускользнула.       — Избавь меня от этих жалких оправданий, — Кидрас прихотливо фыркнул, выбрасывая руку вперёд, но перечить Эстрану не решился. — В следующий раз найди для неё занятие, дабы она не бродила коридорами и галереями чужого замка от скуки. Пусть поштопает тебе бриджи, пока ожидает.       Эстран совершил над собой усилие и поддержал потеху удаляющегося Кидраса улыбкой, и с мерной степенностью вывел Висенью в лабиринт коридоров. Но едва они отошли достаточно далеко, дабы Кидрас их шагов не услышал, Эстран тотчас схватил её за запястье и прибавил шагу, да так что Висенье довелось чередовать поступь и лёгкий бег, дабы поспевать за прытью кузнеца. Осчастливленная его внезапным вмешательством, Висенья вела себя тихо и стеснялась проявлять даже скромное любопытство, полностью доверив себя сыну Ардано.       Пусть он и грубоватый бастард, но далеко не дурак. Эстран быстро сообразил, о чем солгать, дабы связать руки Кидрасу. Внезапно он остановился у массивной двустворчатой двери, осмотрелся, нет ли поблизости досужих зевак, слуг или же караула, и втолкнул Висенью в комнату, на диво бесшумно прикрыв за ними засов. Комната оказалась просторной почивальней, с резными тахтами и подушками, обшитыми бархатом и отороченными разноцветной бахромой. Висенья обратила внимание на столик, где лежала раскрытая доска и фигурки из оникса и слоновой кости, расставленные на полях, выполненных из нефрита, сердолика и ляпис-лазури. Эстран привёл её туда, где ей полагалось быть по легенде, рассказанной Кидрасу. Похожую доску когда-то купил её отец у тирошийского торговца, а на Дрифтмарке лорд Корлис и вовсе пребывал в восторге от кайвассы, с великой охотой обучая играть в восточную стратегию своих внучек и между делом Висенью.       — Я полагал Вас рассудительной и степенной девушкой, а Вы… — в сердцах воскликнул Эстран, но осёкся на полуслове, впору прервав грозившуюся нанести непоправимую обиду мысль. — Вы должны были проводить время с моей сестрой. Это не какая-то глупая мужская прихоть! Неужели не понимаете? Если бы я не подоспел, Кидрас отвёл бы Вас к отцу и заставил объясняться.       — Сожалею, что не оправдала Ваших ожиданий, — Висенья держалась гордо, не в силах смириться с тем, что Эстран стыдит её, не зная истоков её побуждений. Он говорил с ней точно с непослушным ребёнком, и Висенья гневилась, что все старания её порицались, осмеивались или же шли прахом. — Не все принцессы добродетельны, но о таких, как я в книгах, увы, не пишут. Выдайте меня отцу, если хотите, но не стыдите. Я не сделала никому зла.       — Висенья, Вы танцуете на лезвии ножа, и если снова оступитесь, я Вам более помочь не смогу, — не сдавался Эстран.       — Мне не нужна Ваша помощь! — выпалила она, свирепо стиснув кулаки до боли от впившихся в ладони ногтей. — Будет вдоволь, если Вы перестанете падать мне под ноги, словно неуклюжий валун! — Осознав, что она только что сказала, Висенья тотчас прижала ладонь к губам, порицая себя за злые слова, вверенные человеку, который в действительности их не заслуживал. — Простите, я… не хотела Вас обижать. И в самом деле благодарна Вам за помощь.       Эстран медленно выдохнул, стараясь привести в порядок мысли. Висенья поняла, что обидела его, но кузнец держался с похвальным мужеством, не позволяя чувствам править разумом. Он не опустился до ответных оскорблений, а выдержал долгое укрощающее досаду молчание прежде, чем вновь заговорить:       — Я Вам не враг. И Ваша несокрушимая воля в самом деле меня восхищает, но прошу Вас, более не пытайтесь себя сгубить. И меня вместе с собой.       Она пристыженно опустила глаза под гнётом осознания, пробужденного пламенной речью кузнеца. О чём она только думала? Полагала себя Рейной? Уверовала в то, что сумеет добиться правды в чужом доме? Уж лучше бы она осталась в том саду и слушала, как вопят младенцы и сетуют на детские капризы их матери.       Внезапно она вспомнила об игральной доске, и взгляд её метнулся к Эстрану. Заботами матушки, она мало времени проводила в обществе незнакомцев, но точно была убеждена в одном: мужчина, которому благоволят куда сговорчивее того, которого отвергают. Желая искупить вину перед Эстраном за свои злые слова и предпринять последнюю попытку обличить тайны его отца, Висенья решилась на дерзкое предложение:       — Раз уж мы в комнате для игры в кайвассу, не желаете ли пари?       Эстран задумчиво погладил щетинистую щеку, очевидно, не ожидая от Висеньи ответного расположения.       — Не знаю, что унизительнее: выиграть у женщины или же ей проиграть, но буду честен: я бывалый игрок и прежде частенько вырывал победу у Торана Одноногого, а он порой и отца обыгрывал.       — Если вырвете победу у меня, исполню любое Ваше желание, — Висенья, оставив на полу шёлковые туфли, опустилась на подушки и, приглашающе раскрыв ладонь, указала на тахту против себя. — Но если выиграю я, Вы исполните моё. Всё честно.       — А Вы смелая девушка, раз не боитесь того, каким может быть моё желание, — ловко увиливал Эстран, но всё же присел. В глазах его плескался живой интерес, и Висенья чувствовала, что сумела, наконец, взыграть на его тщеславии, казалось бы, невинным предложением игры. — Я ведь могу попросить Вас сделать что-нибудь…бесчестное или порочное.       — Бесчестное или порочное? — Висенья засмеялась, по-кошачьи склонив голову набок. — Попросите сделать что-нибудь порочное дочь Порочного принца? Ирония Ваша товарка, не так ли, милый Эстран? Впрочем, чего бы Вы не попросили, сперва доведётся выиграть.       Эстран сложил руки на груди. Ничто так не испытывало гордыню мужчины, как вызов, брошенный женщиной. Висенья поняла это ещё тогда, когда кузнец бахвалился перед ней и рассуждал об отношениях Эймонда и Ардано по пути во Вдовью Крепость, и теперь, наконец, ей представился случай воспользоваться его слабостью.       — Оникс или слоновая кость? — учтиво предоставила выбор Висенья, укладывая на центр игральной доски деревянную ширму, дабы противники могли обустроить рельефы домов согласно начальным стратегиям.       — Оникс, — Эстран перед ней взялся активно сопоставлять меж собой разноцветные квадраты, на которые после полагалось выставить действующие фигуры. — Он чёрный, как валирийская сталь.       Окончив с расстановкой приставных полей, Эстран поднял деревянную ширму, представляя взору Висеньи укреплённый слонами и фигурами гор рубеж обороны. Она подбросила монету. Первый ход достался Эстрану. Лорд Корлис, сколько Висенья себя помнила, всегда стремился закреплять за собой право первого хода, отец же предпочитал давать сопернику возможность демонстрировать выбранную тактику, дабы оценить его слабости и сильные стороны и подладиться под ритм игры.       Висенья и сама любила играть степенно, не разменивая фигуры понапрасну, но ежели соперник избирал оборону, ей следовало идти в наступление. Не мешкая, Висенья укрепила своих слонов поддержкой дракона, а с левого фланга вывела требюшет, дабы защититься от нападения вражеского дракона. Эстран в свою очередь выставил на одном из лесных приставных полей арбалетчика. Вскоре во фронте завязалась битва ополчения, и ловким манёвром Висенье удалось выманить одного из слонов Эстрана ближе к своему полю, скормив ему наживку в лице нарочно оставленного без поддержки ополченца, и она тотчас захватила выступившую во фронт фигуру в плен катапультой. Выстроенный Эстраном горный рельеф сыграл с ним злую шутку, не позволяя приблизить к слону дружественную фигуру.       Соперник её обменял местами копьеносца и ополченца, дабы не расстаться с полезной фигурой от меча несущейся навстречу тяжёлой конницы. Довольная собой, Висенья не заметила дракона, которого Эстран нарочно как можно дольше не вводил в игру, и когда кузнец смахнул с доски её съеденную фигуру, от досады закусила губу.       Играли они в напряжённой тишине, охваченные духом противостояния, разбередившим волнение и вскипятившим кровь. Эстран, хмурый и сосредоточенный, зашёл на её поле с тыла, использовав лёгкую конницу, но Висенья впору отразила удар занявшим удобную позицию близ короля арбалетчиком. Было видно что Эстран распалился и уж очень хотел победить, более не придерживаясь избранной изначально тактики обороны. Чем дольше они играли, тем более дерзкими делались его решения, и вопреки тому, что Висенья и сама невольно поддалась волнению, нетерпение Эстрана виделось ей союзником, а не врагом.       Вскоре у каждого осталось на доске чуть больше половины фигур, и Висенья решилась на рискованный шаг, ощущая, что потеряла превосходство, позволив катапульте Эстрана пленить её ополченца, оставленного без поддержки конницы. Вторую половины игры она выстраивала силы так, дабы последующим шагом арбалетчика объявить шах королю и тотчас поставить под удар вражеского дракона. Эстран поставил локти на стол и сцепил пальцы, опираясь на них подбородком. Арбалетчик направил стрелу на короля, поставив дракона точно под удар требушета, и дабы его защитить, кузнецу довелось увести главенствующую фигуру в сторону. Висенья тотчас сняла с доски его дракона, поражённого арбалетчиком.       — Пекло! — гневно хлопнул кулаком по столу Эстран.       Потеря наиболее могущественной фигуры вселила в его сердце смуту, но, вопреки тому что кузнец утратил значительное преимущество, сдаваться он не собирался. Единственный оставшийся в живых копьеносец Висеньи содрогнулся от силы удара и повалился на поле с водой. Она подняла его пальцами и передвинула ближе к королю Эстрана, вновь объявляя шах. Кузнец тотчас сразил его слоном, и следующим ходом Висенья расправилась с вражеской фигурой своим драконом, загоняя короля в угол меж горами и остатками собственного войска. Вражеский дом опустел, но Эстран долго не желал мириться с очевидным проигрышем, передвигая короля из стороны в сторону до тех пор, пока Висенья не подвела к нему требушет.       — Капитулирую, — проворчал Эстран, указательным пальцем повалив доле своего короля. Висенья, довольная собой, сложила на коленях руки. Сладость победы приобрела горькие привкус, когда она увидела, сколь глубоко ранило Эстрана поражение. — Беру слова назад, проигрывать женщине куда унизительнее. Сыграем ещё! На сей раз я точно выиграю.       Висенья засмеялась.       — На сей раз Вы точно выиграете, — согласилась она, неторопливо расставляя фигуры по местам. — Именно поэтому больше я с Вами не сыграю. Моя стратегия хороша исключительно в спорных играх, но до смешного бесполезна в турнирных. Доведётся Вам исполнять обещание.       — Мне известно, о чём Вы попросите, — на диво спокойно сказал Эстран, опираясь о мягкую спинку тахты. Висенья видела, что говорить ему было трудно, но вопреки тому что могла избавить кузнеца от необходимости предавать доверие отца, предпочла промолчать. Она так долго ловила рыбу не ради того, чтобы вновь выпустить её в реку. — Но я желаю, дабы Вы произнесли это вслух.       — Поведайте о том, чего ради был приглашён в Лазурный Берег мой дядя, — смело сказала она, спрятав в складках шелков подрагивающие пальцы.       Эстран осушил по венца наполненный вином кубок, и кровь тотчас бросилась ему в лицо. Висенья отказалась от вина, уверенная в том, что от волнения не сумеет удержать внутри себя душистый хмель. Внутренности её скрутило в тугой узел, и даже прохладная вода побудила бы желудок к опустошению.       — Вы слышали разговор о Сиротах во Вдовьей Крепости. Эти земли не одну сотню лет становились причинами распрей меж Миром и Пентосом. Если бы Сироты отошли Пентосу, магистры заселили бы их крестьянами, дабы обогащаться обильными урожаями, собранными сотнями трудолюбивых рук, и уплаченной в казну пошлиной, — Эстран налили себе ещё вина. На сей раз пил он медленнее, и уже не хмель, а волнение сказывалось на цвете его лица. — Ваш дядя никогда не жил на Востоке, но он хорошо понимает, во имя чего люди затевают войны и как распоряжаться нажитыми в ходе веков кровопролития богатствами. Мой отец один из магистров, что не разделяют убеждений принца, а поддержка Вашего дяди обеспечит его необходимым влиянием и покровительством из Вестероса, во все времена лояльного Пентосу. Если свержение действующей власти пройдёт успешно, войска Вестероса помогут Пентосу утвердить власть в Сиротах, а магистры обязуются отправить корабли на Ступени и совместно с флотом Вестероса очистить острова от господства Трёх Дочерей.       — И Ваш отец поведал о том своим вассалам? — Висенье не верилось, что Ардано, столь рассудительный и расчётливый человек, без опаски поделился мятежными намерениями с тремя дюжинами господ, многие из которых могли втайне хранить верность Мелларио, а может и вовсе одному из магистров, представляющих интересы Триархии.       Эстран вымученно улыбнулся.       — Он возгордился, но пока ещё не спятил. Солёному Братству отец велел заняться постройкой и обустройством новых верфи. Представьте, сколько нужно кораблей, чтобы вступить в войну с Миром…

***

      Висенья возвращалась в покои с холодной яростью в сердце. Глаза сира Кью едва не выскочили из глазниц, когда он увидел её, шествующую в гордом одиночестве. Проглотив вместе с воздухом некоторое количество недовольства, рыцарь на неё ополчился, заявив что непослушанием и дерзостью она оскорбляет своего дядю и выставляет самого сира Кью нерасторопным дураком в его глазах.       — В холле сцепились хмельные вельможи, сир Кью, — небрежно проговорила Висенья, придав своему виду надменности лёгким мановением руки. — Если у Вас ещё достаёт сил на гневные возмущения, можете помочь солдатам магистра разнять пьяную драку.       Остаток дня Висенья провела в покоях, желая соответствовать проданной Арелле легенде о скверном самочувствии, наедине со своими тревогами и опасениями. Как ей быть? Как поступить по возвращении в Пентос? Рассказать обо всем Бейле, Джекейрису или обоим родичам разом? Висенья царапала ладони короткими ноготками, стараясь найти решение головоломки, что грозилась вот-вот свести её с ума.       «Полагаться на молчание Бейлы безрассудно. Она не умеет хранить тайны, но Джейс порой слишком долго думает прежде, чем принять решение. Его медлительность ничуть не лучше безрассудства Бейлы», — лихорадочно рассуждала она, меряя шагами покои в неисчислимом множестве попыток взглянуть на положение дел беспристрастно.       Эймонд не совершал ничего дурного. Он намеревался заключить справедливый союз от имени короля и в отместку просил лишь о поддержке отца — единственного законного государя. Единственная его ошибка это возможное участие в заговоре против принца Пентоса, но иных доказательств, кроме слов Эстрана у Висеньи не было. А показаний бастарда, пусть и приходившегося сыном Ардано, слишком мало для доказательства вины. И если Висенья поделится полученными знаниями, не поставит ли открывшаяся правда под удар её собственную семью? Разумеется, о примирении с Эймондом не пойдёт даже речи, ибо человек столь честолюбивый и ревностно охраняющий тайны никогда не простит ей предательства и слежки. А если они не примирятся до свадьбы, о хорошем отношении после брака можно забыть, и все старания её окажутся тщетны.       Висенья устало опустилась на тахту, дожидаясь возвращения Айнайян. К вечеру она несколько обуздала чувства, осознавая необходимость душевного равновесия в условиях обилия хмельных людей. Воротившись, летнийка сообщила ей, что чашницы и впрямь о чем-то шептались между собой, под страхом неизбежного наказания от госпожи Тимеи избегая общения с иными слугами. Висенья поблагодарила Айнайян за оказанную услугу и попросила помочь нарядиться к вечерней трапезе.       Сменив платье на голубой шёлк с длинными свободными рукавами и серебряной вышивкой, повторяющей рисунки мелкой чешуи и таким же узким серебряным поясом, Висенья в сопровождении сира Кью спустилась в трапезный чертог, где за столами, выставленными на козлах, восседали несколько сотен гостей. Слуги уже унесли первые горячие блюда и взялись заполнять столы мясными и рыбными закусками: печёными лососинами, жирными свиными рёбрами, перепелами, туго набитыми клюквой и ежевикой, крабовыми пирогами и устрицами в яблочном уксусе. В кубках плескалось вино, пахло яствами, пряностями, травянистыми маслами, чем-то гнилостно-сладким, сопрелой под одеждами плотью и мокрой собачьей шерстью.       На открытых галереях, освещённых настенными жаровнями, разместились музыканты с дудочками, скрипками, лютнями, арфами, флейтами и волынками. Играли они усердно и живо, но и вполовину не так хорошо, как хмельной Элио. В кухнях накрыли куда более скромные столы для слуг, рабам же сулили объедки. Во главе стола восседал магистр с супругой, тремя сыновьями и дочерью. Висенье отвели не менее почётное место меж Эймондом и Кидрасом, что до её появления о чём-то оживлённо беседовали, но, едва завидев её, тотчас прекратили. Кидрас поджал губы, Эймонд же сощурился, вонзаясь взглядом живого глаза глубоко под кожу Висеньи.       «Что ты ему наболтал, гнусный смутьян?» — в мыслях гневилась она, усаживаясь меж мужчин, деланно увлечённых игрой музыкантов.       Не изменяя прежним привычкам, Эймонд оделся в чёрный кожаный камзол с золочёной фурнитурой и пряжками, отлитыми по подобию драконьих голов. Кожаные ремни украшала сходная золотая вышивка, а из-под мягкой кожи робко выглядывали кромки отороченных пенистым мирийским кружевом рукавов жёлтой шелковой рубахи.       Висенья оглядела присутствующих в трапезной. Гильдия морских купцов, возглавляемая Ардано, представляла собой сборище мужчин разных возрастов: от зелёных мальчишек до дряхлых стариков, их жён, сыновей и дочерей. Во время заливистого хохота они слишком широко открывали рты, обнажая вспухшие, багрово-красные венчики рыхлых дёсен, и Висенья невольно отмечала, что у многих молодых капитанов недоставало большей половины зубов. Мейстер Герардис прозвал хворь болезнью моряков, а мейстер Высокого Прилива в разговорах с Люцерисом и леди Рейнис использовал иное определение. Цинга — обратная сторона морских путешествий, оказалась лишена юношеского романтизма для мужчин, что проводили в море долгие месяцы, питаясь одним лишь вяленым мясом и убивая друг друга за припрятанный в трюме мешок яблок. Были ли счастливы юноши, растерявшие зубы после первого же путешествия вследствие скудного употребления фруктов?       — Я всегда хочу свою жену, — громогласно воскликнул порядком охмелевший Ардано, привлекая недовольную вольностями Тимею к своему плечу. Спор о свойствах сырых устриц и крабового мяса продлевать крепость мужества длился уже четверть часа и вовлекал всё больше смелых участников. — Даже без крабового мяса. Полагаю, это видно по моим сыновьям и красавице-дочери.       — Ты всегда хочешь ещё дюжину других женщин, — уколола магистра супруга, снимая с себя его руку. — Это видно по твоим бастардам.       Последние слова, породившие волну раскатистого хохота, Тимея сказала с улыбкой, но в голосе её Висенья явственно ощущала презрение. Эстран выпад супруги отца оставил без участия, но вместе со всеми не смеялся, встретив потуги мачехи с некоторой долей скуки и усталости. Улыбка его выражала покорность, но не искреннюю, а вынужденную, словно вырванную из сердца раскалёнными кузнечными клещами. Его выдержка искренне восхищала Висенью, далёкую от чувственных смятений мужчины, рождённого не от супруги именитого отца, лишённого права наследовать его земли, богатства и титулы. Ненависть Тимеи, преследующая Эстрана, была Висенье понятна. Пусть он и не был рождён в законном браке, в неполные тридцать лет Эстран сумел стать мастером кузнечного дела, обучился работе с валирийской сталью и успел побывать во многих Вольных городах, переняв их знания и культуру, пока Элию пил, играл на своей лютне и сочинял четверостишия о девицах, которых некогда взял в хмельном бреду на отцовской верфи. Эстран казался во много раз расторопнее и смышлёнее сына Тимеи, но, пожалуй, хуже всего было то, что сами братья находили друг друга родными и любимыми людьми, пока супруга Ардано усердно пыталась воспитать их врагами.       — После пяти месяцев в море начинаешь не бояться русалок, а искать их среди камней, — всё норовил оправдаться Ардано. — Может внизу у них и болтаются рыбьи хвосты, но вверху покачиваются вполне себе пристойные титьки, — трапезный зал вновь исполнился заливистым хохотом, и казалось, что дрожит даже пламя в очагах — так весело было здешнему люду. — Мои гости измучены жаждой. Несите ещё вина! — слуги откупорили бочонок борского, и Ардано распорядился наполнить кубки по венца. — Эту здравицу я поднимаю за мою драгоценную дочь, что на исходе грядущей луны покинет отчий дом и вступит в брак с сыном моего дорогого друга, Риссарио. За Ареллу, мою радость и отраду!       — За Ареллу! — вторили ему вассалы, вскидывая кубки, и в зале воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим поскуливанием гончих, почивающих у ног Ардано.       Висенья поднесла к губам серебряную чашу с тревожной задумчивостью: вот и династический брак, скрепляющий семьи смутьянов, вознамерившихся учинить свержение власти, надёжнее всякой кровной клятвы. Сын Риссарио и дочь Ардано первый союз в веренице грядущих перемен, что неумолимо постигнут земли Андалоса на исходе Торжества Солнцестояния. Эстран ей не солгал.       Отставляя кубок, Висенья мельком взглянула на Кидраса, угрюмого и безрадостного, едва скрывавшего разбередившую душу печаль. Подобные чувства легко было принять за усталость, но Висенья, пришедшая в этот мир женщиной, разгадала истинную причину омрачившегося настроения Кидраса. Так мог гневиться и сокрушаться лишь мужчина, что вынужден был глядеть, как его любимую женщину отдавали другому. Что бы не сказал он Эймонду, Висенья точно знала: Кидрас уповал переложить на его плечи собственные страхи и чувства, как всякий человек, жаждущий разделить непосильное бремя с иным, пребывающем в схожем смятении чувств. Внутри Висеньи воспряло торжество, но, поставив себя на место Кидраса, она сумела отыскать внутри себя сочувствие к его непростой судьбе. Человек, преодолевший достаточно трудностей, но в окончании не нашедший способ обрести ту, которую более всего желал, заслуживал сострадания, даже если прошедшие лета взрастили в нём мстительность и злонравие.       Шут по прозвищу Красавчик со шрамами от уголков рта до мочек безобразно огромных ушей разъезжал по трапезному чертогу на волосатой свинье взад-вперёд в шляпе с тремя бубенцами, выкрикивая ругательства и декларируя похабные стихи, что особенно веселили охмелевших мужчин. Тимея наблюдала за развлечениями гостей с видом скучающим и отстранённым. Против Висеньи сидел мужчина, сохранивший лишь два передних зуба, которыми, словно щипцами, разламывал толстый хитин крабовых клешней.       Слуги, упреждая желания гостей, меняли блюда, музыканты услаждали слух увертюрами, балладами и гимнами о вошедших в историю завоеваниях, рабы сновали меж столов с кувшинами нектарных, алых и золотых вин, заботясь о том, чтобы кубки люда не пустовали подолгу. Подали говядину с травами. Ардано поднял здравицу за её дядю, и дабы выразить взаимное почтение хозяину замка, Эймонд пригласил на танец госпожу Тимею, а следом за ними под томный и пышущий неизбывной тоской ноктюрн пустились в пляс дюжины ног. Стол почти опустел.       — Не танцуете? — мнимо озаботился её досугом сидящий подле Кидрас.       Своим лукавым прищуром мириец напоминал Висенье лиса, притаившегося среди зарослей колючей лесной травы и терпеливо поджидающего случайную жертву. Его сведущие, горящие глаза таили в себе смесь противоречивых чувств: алчности, надменности, плохо скрываемой ненависти и скорби, столь глубокой и тяжкой, что тень её оставила след не только во взоре, но и на утончённом лице молодого мужчины.       — Мне не до танцев, — исчерпывающе ответила Висенья, возлагая большие надежды на то, что проницательный мириец избавит её от необходимости дальнейшей беседы.       — Прискорбно, — Кидрас подался ближе, и она ощутила запах цветочных масел, исходящий от тёмно-синих волос, струящихся словно волны морской бездны по чёрному бархату дублета. — Впрочем, я бы тоже не танцевал, если бы ум мой был занят мыслями об обольщении и выведывании чужих тайн.       — Не понимаю, о чем Вы, — сухо ответила Висенья, плеская в кубке вино. Движение жидкости в сосуде несколько укрощало тревогу, на которую, словно зверь, почуявший кровь, так охотно и тонко откликался Кидрас.       — Не притворяйтесь дурой, этот образ Вам не к лицу, — с надменной улыбкой покачал головой мириец. — Может такого недальновидного глупца и простака, как Эстран Ваши влажные невинные глаза способны обольстить, но меня девичьи уловки не подкупают, — Кидрас склонился к её уху, потревожив горячим дыханием завиток серебряных волос и прошептал: — Будьте осторожны. Не всем мужчинам по нраву вмешательство в их дела излишне любопытных женщин.       От высказанного предостережения на шее её проступила испарина. Никто прежде столь открыто не грозил ей изобличением, и Висенья поняла вдруг, что колени её дрожат. Она боялась предела осведомлённости Кидраса, боялась возможного наказания, что последует за очередной откровенной беседой мирийца и её дяди; боялась, как поступит с ней Эймонд, если узнает, чем она промышляла втайне от него; боялась встретить удар одинокой и беззащитной, но не могла позволить безнаказанно запугивать себя, словно кухонную девку, над которой в тени сокрытого под лестницей алькова надругался хмельной лорд и теперь держал в страхе оглаской позора, пользуясь телом при каждом удобном случае. Она — дочь Деймона Таргариена, человека, что смеялся в лицо врагам, так отчего же она дрожит, словно овца, предчувствующая скорую смерть?       — Вы хорошо понимаете женщин, — обманчиво миролюбиво начала Висенья, отважившись на ответную любезность. — Не потому ли, что некогда Вас использовали, как одну из них? Отец говорил, что сведущие в хитростях женщин мужчины либо евнухи, лишённые радостей удовольствия плоти, либо бастарды, обозлённые отсутствием положенных законнорождённым родичам почестей и страстно алчущие отнятых привилегий. Так кто же вы, Кидрас, евнух или бастард?       Напряжённые уста мирийца дрогнули, словно он в последнее мгновение преодолел желание возражения. Висенья стойко вынесла его пышущий презрением взор, не ведая, какими убеждениями разума отыскала в себе силы остаться в гневе бесстрастной.       — Вот ты где! — Арелла появилась меж ними внезапно, словно солнце среди столкнувшихся грозовых туч, обнимая Кидраса за плечи и прижимаясь румяной щекой к его виску. — Музыканты вот-вот исполнят мой любимый ноктюрн, пойдём же скорей танцевать!       Почтив Висенью улыбкой, предвкушающей расправу медленную, мстительную и жестокую, Кидрас откланялся и повёл Ареллу к танцующим парам под восторженные оклики и хлопки хмельного люда, и глядя, с какой искренней охотой он проявлял внимание к дочери Ардано, Висенья более не сомневалась в том, что друг к другу они испытывали чувства куда более страстные и сокровенные, нежели глубокая родственная привязанность.       Она попробовала печёную рыбу и перепела в соусе из ягод, дабы не прослыть капризной и изнеженной в глазах сидящих подле вельмож и не дать их трудолюбивым языкам поводов для молвы. О, как она скучала по дням, когда уставала от игр с братьями, занятий с мейстером и уроков септы и, изголодавшись, ела все, что готовилось на кухнях Драконьего Камня. Даже ненавистную репу. Сейчас же волнения притупляли чувство голода, и даже самые благоуханные запахи не возбуждали аппетит.       Эймонд, окончивший к тому часу танцевать с Тимеей, напротив, кормился лишь яростью, заливая чувства крепким борским вином, и чем больше он пил, тем неспокойнее делалось на душе Висеньи. Вопреки тому, что за ужином они не сказали друг другу ни слова, Висенья чувствовала что все его негодование предназначалось ей. Произошедший меж ними разлад натолкнул её на мысль о примирении с Эймондом, которое виделось скорее необходимостью, нежели прихотью. Ещё раз обдумав услышанные от Эстрана слова, Висенья решилась сделать шаг навстречу примирению, вопреки тому, что все ещё не могла слишком долго стоять на ногах после полученного увечья и не простила Эймонду грубости, которую он позволил в отношении неё во Вдовьей Крепости.       — Не желаете потанцевать? — Висенья накрыла его лежащую на колене ладонь прохладными пальцами, оглаживая подушечками выдающиеся над сухой гладкостью горячей кожи замысловатые узоры налитых кровью вен.       Никогда прежде она не унижала себя предложением танца мужчине. Эта терпимая уступчивость сильно ударила по её самолюбию, но Висенья наступила себе на горло, понимая, что Эймонд никогда ей не уступит и нехотя принимая горькую истину: если она поведёт себя как разумная девушка, а не как упрямый мальчишка, он, возможно, смягчится.       Эймонд обернулся к ней, недоверчивый, словно пёс, которому после сотни ударов палкой внезапно предложили скромное лакомство. Он окинул её придирчивым взглядом, столь испытующим и укоризненным, что Висенья невольно опустила плечи под его хладной тяжестью, поджимая обутые в мягкие туфли пальцы ног. Изувеченная голень болезненно заныла под полами шелков.       — Нет, — с пренебрежением ответил Эймонд, грубым рывком избавляясь от тяжести её пальцев. — Забавы балагуров мне не по сердцу. Но если бы я выпил достаточно, дабы помутиться рассудком и пожелать танцевать, тебя я пригласил бы в последнюю очередь. Какому мужчине в радость позорить себя плясками с хромоножкой?       Слова его ударили её по лицу, и щёки Висеньи вспыхнули от обиды, стыда и гнева. Она никогда не была девочкой, что начинала утро с декларирования стихов из «Семиконечной Звезды» и прилежно коротала вечера за шитьём у очага. Она пришла в этот мир любопытной, суетливой и задиристой. Всё детство с кожи её не сходили цветущие гематомы, а с локтей, коленей и ладоней — багровые ссадины. Но теперь она расцвела и замечания, что ещё недавно ею осмеивались, впредь ранили девичью чувственность. Она отвернулась, силясь угадать, отчего ей так больно: от его грубой насмешки или от откликнувшегося на зов памяти увечья. Эймонд знал, что хромота Висеньи минёт спустя несколько лун и прежде выказывал глубокую озабоченность её здравием. Ныне же он отчаянно старался вонзить клинок злословия как можно медленнее и глубже в сосредоточение её душевных тревог, свободных от убранства кольчуги.       — Изувеченному, полагаю, — парировала колкость Висенья. — Двое танцующих калек повеселили бы люд на славу.       Полагая себя отмщённой, она взяла кубок и пригубила, не желая более вскармливать хмельную гордыню дяди своим участием, обречённым на поругание и отвержение. Следуя её примеру, Эймонд допил вино, степенно, словно слова её затерялись среди шума толпы и музыки, так и не достигнув его чуткого слуха, и Висенье подумалось, что в нём взыграло чувство стыда, но едва опустевший кубок коснулся расписанного древка, рука дяди со звериной грацией опустилась под стол и крепко сжала её бедро. Висенья прерывисто выдохнула, ощущая жар и силу его пальцев, грубо ласкающих её плоть, сокрытую от взоров под расшитыми серебром шелками.       — Мне больно, — спокойно сказала она, вверив дяде предостерегающий взор.       — Вот и славно. Боль исцеляет недуг злого красноречия, которому подвержены трусливые гордячки, — свободной рукой Эймонд потянулся к кувшину с вином, не отнимая пальцев от её тела, но Висенья, угадав его намерения, лёгким мановением руки опрокинула на пол опустевший кубок, выражая недовольство дядиным пьянством. Эймонд гневно хлопнул сосудом по столу, и короткие ногти его ощутимо впились в кожу Висеньи даже чрез шёлк. Прежде он не позволял себе её обижать, и она с сожалением осмысливала открывшуюся истину: вся его забота была такой же деланной, как каждая вторая улыбка, предназначенная лизоблюдам магистра. — Ты — дура, если полагаешь, что мне неизвестно о том, как ты миловалась и ворковала с этим бастардом. И теперь уповаешь сторговать себе толику милости. Я вижу перед собой маленькую, хитрую шлюху, что вздумала притворяться добродетельной септой. Давай же, докажи, что я не прав.       Висенья притихла, вспоминая предостережения Кидраса. Неужели Эймонд ведал о том, что Эстран, искушённый невинной хитростью, поделился с ней подробностями грядущего заговора и завоевания Сирот? Она гнала от себя дурные мысли. Нет. Если бы Эймонд знал, что она выведывала его тайны, он бы иначе поставил вопрос, а может и вовсе удушил её в тёмном безлюдном коридоре, не пожелав мириться с предательством. В нем говорил оскорбленный ревнивец, а не уличённый в обмане лицедей, и Висенье верилось, что ревнивца она сумеет обуздать. Пусть уж лучше видит в ней изменницу, нежели лазутчицу. А Кидрас, пожалуй, слишком дальновидный для того, чтобы идти к Эймонду без веских доказательств её вины, отважился лишь нашептать ему на ухо о том, чему мужчины доказательств никогда не искали — о женской неверности. Висенью тревожило иное: чего ради он раскрыл свою осведомлённость. Уж не потому ли, что понадеялся использовать в своих целях испуганную девицу?       «Никто не способен защитить девицу лучше неё самой, — звучал в сознании голос отца. — Даже если какой-нибудь холёный, разодетый в сверкающие доспехи рыцарь принесёт тебе клятву верности и скажет, что отдаст за тебя жизнь, вероятнее всего, он же и станет причиной твоей погибели, если враги посулят ему щедрую награду и нового, более могущественного покровителя. Потому научись защищаться и не полагаться на мужские клятвы. В доспехе или же в платье, — заставь людей равно тебя уважать, а если не можешь, не выказывай слабости. Зубы даны девицам не для того, чтобы красиво улыбаться…».       — Приберегите оскорбления для женщин, которым платите за расположение, — Висенья звонко ударила Эймонда по руке, и, скорее от неожиданности, нежели от страха, он отнял ладонь. — Со мной Вы так не будете говорить!       Эймонд, не предвидев последующего сопротивления, смешался, но быстро овладел собой, и изумление на его лице сменилось плохо скрываемой яростью. На шее дяди истово забилась жила, а на лице расходились желваки. Висенья уверовала, что прилюдно он не падёт до того, чтобы обойтись с ней столь же жестоко, сколько и во Вдовьей Крепости, оттого и позволила себе слова, которых прежде остерегалась:       — Твоя взяла, — Эймонд подвинул к себе её кубок и, наполнив вином, щедро отпил. Говорил он так, словно утверждал над ней свою власть. Ни тон его, ни слова, сорвавшиеся с уст, не лишали её самообладания, однако обиду в себе Висенья была не в силах утешить. — Я поговорю с тобой иначе. Позже.       Тон его не сулил ей прощения, но Висенье хотелось верить, что на сем препирательства их окончились, но злою потехою Богов пред ней вдруг возник Эстран, предлагающий ей свою широкую, подрагивающую руку. Сердце Висеньи, польщенное безгрешным участием, пропустило удар.       — Позволит ли принц Эймонд украсть его невесту? — порядочно испросил дозволения кузнец.       Эймонд покрутил перстень на указательном пальце, как всегда делала мать, когда тревожилась или норовила сосредоточиться. Живой глаз его недобро поблескивал, словно гладь озера на закате, потревоженная подводным течением. Совершив над собой усилие, Эймонд безрадостно кивнул, и Эстран, не мешкая, помог ей подняться из-за стола и повёл в центр зала, бережно удерживая пальцы Висеньи в своих.       Желающих поплясать оказалось вдоволь, и их пара, занявшая место близ очага, где мирно тлел можжевельник, не привлекала много внимания. Эстран уложил ладонь на её талию, и Висенья почувствовала, как дрожит каждый мускул его тела. Это ей, едва достающей ему до плеча, полагалось бояться, но тревожился он — этот красивый, сильный, честный и трудолюбивый мужчина, что, вопреки внешнему обаянию, оказался несколько неповоротливым партнёром в танце. Руки его были созданы чтобы держать кузнечный молот, а не хрупкий девичий стан, но Висенью отчего-то этот изъян беззлобно увеселял. Вероятно, вместе они смотрелись забавно: она, все ещё прихрамывающая после увечья принцесса, и он, несколько неуклюжий, словно медведь или пустившаяся в пляс телега кузнец, незаконнорождённый сын Магистра Моря.       Эстран держал её крепко, как обвык управляться с раскалённой добела сталью. Когда, следуя движения танца, им доводилось касаться плеч друг друга, Висенья слышала, как быстро и гулко билось его сердце. С ним ей было легко и спокойно, и, наслаждаясь этим странным, но исключительно потешным плясом, Висенья невольно затосковала по дому и тому досугу, что прежде был ей не мил.       На мгновение она представила себя не принцессой, а дочерью купца или ремесленника, для семьи которой породниться с Магистром Моря было бы великой честью. С Эстраном её могло бы ждать счастливое будущее. Он целовал бы её, возвращаясь домой и веселил потехами, а охмелев, безобразно шутил и бранился. От мыслей этих ей сделалось больно и стыдно. Висенья утешала себя тем, что холод и грубость Эймонда вынудили её глядеть на иного мужчину и рассуждать о нём, как о своём наречённом.       — Был бы я красноречив, как Элио, то сложил балладу о Вашей красоте, — тихо сказал ей Эстран, заметив, что радостный блеск в глазах Висеньи померк. — Те сладкие стишки из четырнадцати строк, что декларируют глупые мальчишки.       Висенья засмеялась и осмелилась поглядеть на Эстрана дольше положенного, внезапно заметив, что он гладко побрился перед ужином и приоделся, выдержанно и без излишеств, дабы не отнимать положенного братьям и сестре внимания вассалов. Длинные густо-чёрные волосы он распустил, и на контрасте со смуглой кожей и тёмными прядями, струящимися по спине, глаза его казались ещё выразительнее и ярче. Глядя в эту бездонную синеву, женщины едва ли замечали, что нос у Эстрана был излишне большим, а угол нижней челюсти резким. Он унаследовал от отца куда больше законных сыновей и дочери, и этого было вдоволь, дабы нажить себе врага в лице Тимеи.       — Невежда Вы, милый Эстран, — беззлобно дразнилась Висенья. — Из четырнадцати строк состоит сонет.       — Как же я снесу этот позор? — с тем же весельем сокрушался кузнец.       — С гордостью, — искренне похвалила его Висенья. — Все мужчины в мире не могут рождаться певцами, бардами или менестрелями. Есть и те, что находят счастье в звоне стали и тяжести кузнечного молота.       Эстран опустил голову, словно добрые слова её взгромоздились ему на плечи огромным каменным валуном, но то вели борьбу непримиримые чувства. Висенья ободряюще коснулась его плеча, одаривая Эстрана улыбкой, что прежде не получал от неё ни один мужчина. Она привыкла прозябать в тени предубеждений, отброшенной светом родительских свершений и грехов. Но Эстран не знал ни Деймона, ни Рейниру. Ему нравилась она, слишком наивная и беспечная в глазах повидавшего мир мужчины, но она, такая, какой создали её Боги. Он не отвернулся от неё, узнав о шпионаже, не выдал её Кидрасу. Он заслужил того, чтобы лишившая его душевного покоя девушка подарила ему улыбку. Висенья с радостью дала бы ему больше, если бы только могла…       К столу она воротилась в смятении, не испытывая желания возобновлять борьбу на ристалище обид и взаимных недовольств. Эймонд восседал на стуле из эбенового дерева с лихорадочно-отсутствующим видом, воздвигая вокруг себя несокрушимую стену совершенства и с праздной надменностью наблюдал, как люди, ломая ноги, срывая ногти и сворачивая шеи силились преодолеть препятствие, отделяющее их от его гордого величия. Его внимания жаждали, старались увлечь беседой, но Висенья, успевшая узнать Эймонда за прошедший месяц поняла, что когда чувствами его правил гнев, участие он расточал неохоче.       Медленно, но верно вечер превращался в гротескное представление. Кто-то свалился под стол, не осилив кубок сладкого ежевичного, кто-то извергал из себя излишки съеденных яств, укрывшись в тени алькова, собаки с громким хрустом разгрызали бараньи рёбра под столом, двое вассалов Ардано сошлись в рукопашном бою за право нести штандарт сюзерена на предстоящем Торжестве Солнцестояния, и разнять их удалось исключительно посредством вмешательства латников магистра. Во всей это зловонной и хмельной суете, пестрящей многообразием ругательств, похабных потех и громкого хохота Висенья находила отраду лишь в музыке, которой радовали гостей дети Ардано.       Сплясав со всеми жаждущими её внимания, Арелла присела на трехногий табурет, и едва пальцы её коснулись струн высокой арфы, в зале воцарилась тишина. Пронизанная печалью песнь о тоске по неразделённой любви, исполненная голосом холодным и нежным, словно ранняя весна, привела в чувственный восторг даже бывалых морских волков, искушённых всевозможными радостями и соблазнами жизни. Висенья умела отличать хорошую музыку от плохой, вопреки тому слух её и в подмётки не годился исключительному таланту Рейны чувствовать струны и высоту нот. Арелла не просто извлекала музыку, а вливала голос арфы в сердца восторженных слушателей. Ардано не скупился на обучение своих детей и возлагал большие надежды на их будущее, потворствуя всяким капризам и прихотям.       Утомившись, Арелла попросила старшего брата её сменить, и, усевшись на место сестры, Элио завёл шуточную скоморошью песню о сладострастном лорде, подыгрывая себе на лютне:

В полночный час у двери лорда Стояла дева на сносях. Как госпожа, явилась гордо Женою лорда стать прося. Лорд человеком был тщеславным Гордец, богач, собой хорош, Но воином прослыл бесславным Среди девиц, что стоят грош…

      Потолочные балки содрогались от побуждающего стука кубков о деревянные столы и боя барабанов, подхвативших затейливый ритм припевки. Миновав сдержанно похлопывающего Элио Кидраса, Арелла грациозно приблизилась к Висенье и шепнула на ухо:       — Матушка приглашает нас с Вами насладиться остатком вечера в её личных термах.       Не размениваясь на излишние любезности, Висенья откланялась и последовала за Ареллой. На выходе из примыкающей к трапезной галерее их преданно дожидались сир Кью и защитник Ареллы. Дочь Ардано увела её вперёд, распорядившись дабы сиры соблюдали от них расстояние, способствующее укромной беседе. Висенья была рада покинуть торжество и более не соседствовать ни с Эймондом, ни с Кидрасом, но приглашение Тимеи её несколько озадачивало.       — Простите, что увела Вас столь спешно, — Арелла взяла её под руку, словно близкая подруга, и последующий путь они продолжили плечом к плечу. — Мне искренне хотелось, чтобы Вы послушали пение Кидраса, а не только наше с братом, но он отказался, сославшись на дурное настроение и нежелание чествовать старых лентяев древним и тонким искусством мирийской песни, и мне подумалось, что разумнее увести Вас подальше от хмельной суеты, раз уж смотреть там более не на что.       — Признательна Вам за заботу, — с улыбкой отозвалась Висенья, решив умолчать о том, что с большим удовольствием послушала бы как мириец вопит от боли, нежели поёт, и как бы невзначай полюбопытствовала: — Давно ли Кидрас служит Вашему отцу?       Арелла опустила ладонь чуть ниже своего бедра. В мерцающей полутьме пустынного коридора мерно движущиеся тени рисовали дивные сюжеты на вощёном дереве пола. Лунный свет отливал холодной синевой, пробиваясь чрез бархатный полог штормовых туч. На памяти Висеньи давно не было столь прекрасной и свежей ночи.       — Я была ещё вот такой крошкой, когда он появился. Как-то раз отец вернулся домой из очередного плаванья и привёз с собой его, красивого, словно русалка из сказок. А ведь я так и звала Кидраса в детстве, когда заплетала ему косы, а он строил со мной замки из мокрого песка и ракушек. Судьба свела его с моим отцом, и он стал мне ещё одним братом. Совсем как Эстран. Какое-то время матушка даже думала, что Кидрас — один из бастардов отца, но когда узнала, сколько лет ему исполнилось в год их первой встречи, отвергла эту злую догадку.       — А как мужчина он Вам не мил?       Арелла остановилась. Белое лицо её залил румянец смущения, и даже в аккуратные уши, робко выглядывающие из-под медных локонов, бросилась кровь. Воровато оглядевшись, дочь Ардано прибавила шагу, дабы блюститель её покоя случаем не услышал, о чём уже состоявшаяся невеста толкует с проницательной гостьей.       — Что Вы такое спрашиваете? — полушёпотом возмутилась Арелла, прильнув к её плечу своим. В голосе её звучало очаровательно искреннее волнение. — Мне мил и мой жених. Он молод, красив, именит и богат, — и, приставив ладонь ребром к уху Висеньи, добавила: — Мы провели вместе целый день, и он ни разу не позволил себе пустить при мне ветра. А ведь на обед подали чечевичную кашу и варёную репу.       Висенья прикрыла ладонью уста, едва сдерживая удушающий хохот, и более настаивать на продолжении беседы не стала. Рушить хрупкий союз с дочерью магистра ей не хотелось, хотя смущать отзывчивую к потехам Ареллу ей внезапно понравилось.       По пути в северное крыло старого замка Арелла рассказывала о витражах и настенных гравюрах, о мозаиках из минералов и разноцветного стекла и каждом гобелене, привезённом вассалами отца из ближних и далёких странствий. Висенья позволила себе поделиться воспоминаниями о лорде Корлисе, и последующее общение далось обеим девушкам легко и непринуждённо. Сир Кью с защитником Ареллы ещё не сошли на нижний ярус, когда дочь Ардано, вдруг крепко сжав рукав её платья, взволнованно вопросила:       — А Вам… мил Эстран?       От ответного выпада Висенья невольно попятилась, прильнув спиной к холодной стали оконной рамы. Как пристало на подобное отвечать: ложью или правдой, ежели с собой она не решалась быть честной? Дочь Ардано глядела на неё в ожидании ответа, и Висенья поняла, что ускользнуть от этой странной авантюры ей не удастся.       — Правда в обмен на правду, — склонила набок голову Арелла.       Висенья капитулировала, уповая на взаимность:       — Не будь я обручённой с рождения принцессой, нашла бы для Вашего брата место в своём сердце.       — Будь Кидрас именитым вельможей с землями, рабами и титулом господина, отец бы нас поженил. Но я стараюсь не думать о том, дабы себя не мучить, — они прошли вглубь парадной, где сходились коридоры нижнего яруса. — Матушка посоветовала мне смириться с волей отца, и, как покорная дочь, я убедила себя, что стану женой того, кого он для меня изберёт. Боялась лишь, чтобы муж мой не оказался потным и толстым стариком, как принц Мелларио… Вы понимаете?       Висенья разделяла сердечные муки Ареллы. Она с детства знала, за кого пойдёт, когда расцветёт, знала, что не сможет влюбиться и просить о браке, ежели ей по глупости юности не посчастливится влюбиться, что в жизни её никогда не случится смотрин и отец никогда не приведёт в замок мужчину, представив его как будущего супруга. Она жила и взрослела со знанием, что волею деда обещана Эймонду, как замок, плодородный надел земли или фамильный клинок. Как девушке, юной и долгие годы созерцающей счастье сестёр, ей хотелось ощутить на себе прелесть первой любви, но смогла ли она полюбить Эймонда, человека, что презирал её мать и отца, ненавидел братьев и полагал блудницами сестёр?       Более о мужчинах они не говорили. Спускаясь по ступеням, следуя коридорами, залами и галереями, они вели беседы об искусстве, музыке, литературе, обычаях Пентоса и Вестероса. Висенья, прежде полагающая Ареллу избалованной и изнеженной богачкой, открыла для себя любопытные стороны её личности. Дочь Ардано любила искусство с той же страстью, что и её старшая сестра Рейна. Такую подругу она хотела бы иметь в Вестеросе.       Вскоре Арелла привела её в термы, где любила проводить время Тимея, отдыхая от общества иных женщин и собственного мужа. Крытые бани, устеленные полированным мраморным от пола до расписного свода, поддерживались десятью пилястрами, выполненными по подобию гарпий и обнажённых дев, ласкающих ручных змей. Просторное помещение состояло из множества смежных комнат: каменной купальни с горячей водой, фригидария с холодными бассейнами, парильни, печной, где банщики нагоняли жар торфом и предбанника, где посетителей терм раздевали рабы.       Не дожидаясь помощи рабынь, Арелла выскользнула из расшитого яшмой платья, обнажая полные молочно-белые груди, впалый живот, соблазнительные изгибы бёдер и гладкий треугольник промежности. Исключительным совершенством тела она напоминала Висенье древнюю статую, высеченную из бледного мрамора. На бархатистой коже, лишённой гематом, шрамов и увечий лишь изредка встречались одинокие созвездия родинок. Вид этой чистой, невинной красоты разлил внутри Висеньи чувственное восхищение.       Дочь Ардано взглянула на неё, всё ещё одетую, и наказала рабыням помочь гостье расстаться с предметами вечернего туалета. Доселе Висенья посещала купальни лишь с сёстрами, нагота же иных женщин оставалась для неё таинством, но Арелла относилась к виду чужого тела с любопытством и восторгом. Висенья поймала на себе её долгий вкушающий взгляд, ощущая, как встревоженная кровь обжигает щёки. Арелла взяла в ладони её руки, поддавшись соблазну созерцания уродливых увечий, а после перевела взгляд на подживающий рубец, оставленный мирийской стрелой.       Сперва девушки омылись в прохладном бассейне фригидария, после Арелла повела Висенью в кальдарий, где воздух ощущался лёгким, словно вулканический пар, покусывающий и обжигающий кожу, и завершался банный обряд купанием в ледяной воде.       В каменной купальне с горячей водой в окружении хлопочущих молодых рабынь их, продрогших, но весёло хохочущих, дожидалась Тимея. Усыпанная лепестками цветов гладь благоухала свежестью, улавливая мерцания огня, потрескивающего в вырезанных в углах бассейна апертурах. Над мраморной мозаикой, блестящей от лунного света, застыла прозрачная душистая дымка. Для женщины, что подарила жизнь троим детям Тимея выглядела свежо. Живот её не сделался дряблым, груди не утратили формы, а приятные округлости бёдер лишь немного пострадали от узоров материнства. Вокруг неё хлопотали рабыни с кувшинами, подносами фруктов, щёлоком, маслами и мыльным корнем.       Дочь и гостью Тимея заметила не сразу, но едва взгляд её скользнул по их обнажённым телам, женщина велела девушкам присесть против себя и как следует отогреться, прежде чем они с Ареллой приступили к обсуждению будничных хлопот по случаю предстоящего пира, который предполагалось устроить тотчас после ритуальной охоты в Златолесье. Тимея рассуждала о тратах, блюдах, количестве слуг, рабов и латников, которых следовало приобщить к празднеству, дабы удовлетворить прихоти гостей и обеспечить безопасность. Рейнира всегда говорила ей, что женщинам свойственна особая рассудительность, которой порой лишены мужчины из-за бесконечно бьющего в голову семени, оттого управительницы из них куда более умелые, нежели воины. Висенья прежде не задумывалась о том, насколько права была Рейнира, до тех пор пока не встретила в Пентосе Динару, Тианну и Тимею, женщин, казалось бы, совершенно чужих, но сведущих и не обделённых изрядной долей мудрости.       — Принцесса Висенья, поговаривают, Ваша мать — женщина свободных нравов, — смело обратилась к ней Тимея, от пристального внимания которой не укрылось неприлично долгое и хладное безразличие задумчивой Висеньи. — Как ей удавалось иметь и законного супруга, и пылкого любовника под носом у целого двора?       Внезапная откровенность супруги Ардано лишила Висенью дара речи на неприлично долгое время. Септа всегда говорила ей, что манеры доспехи истинной леди, добродетель щит, а умеренное красноречие клинок, разящий со смертельной точностью, но ныне пред столь беспристрастной бесцеремонностью Висенья ощущала себя безоружной.       — Я не потворствую бесстыдной молве о моей матери и не желаю, дабы добродетель её становилась предметом гнусных кривотолков, — нахмурившись, ответила Висенья.       — Полно, не гневитесь, — снисходительно повела рукой Тимея, тихонько посмеиваясь над её пылким негодованием. — Нужно ведь мне было Вас разговорить, а то я уж было подумала, что мои рабыни усадили в воду покойницу. Говорят, если хочешь знать все, научись молчать, и Вы, похоже, хорошо знакомы с этой истинной. Или же термы мои и угощения не настолько хороши, как уверяют льстецы?       — Вовсе нет, госпожа, — спешно оправдалась Висенья. — Умеющий хранить молчание человек кажется разумнее.       — Слышала, Арелла? Тебе бы стоило поучиться у принцессы, а не у тех без устали хохочущих простушек, что день ото дня только и делают, что болтают и отъедают бока.       Арелла непричастно повела плечами, не оскорбленная и не обозлённая достаточно грубым замечанием матери. Висенью бы подобное огорчило. Впрочем, она привыкла, что с детства септа ставила ей в пример Рейну, а отец — Бейлу. Но Арелла, будучи дочерью единственной и изнеженной, знала себе цену и выносила сравнения с иными сверстницами с беспечным равнодушием. Висенья всегда завидовала положению любимой дочери. У отца она была третьей и подобной любовью похвастаться не могла.       — Матушка… постыдитесь, — досадливо покачала головой Арелла, — что только Висенья о нас подумает…       — Подумает, что мы одни из немногих женщин на этой земле, у которых достаёт смелости и чести вести с ней беседу без лести, лжи и обиняков и не воспевать, подобно юным глупышкам, тревожную верность страстной любви, — Тимея подставила спину под подрагивающие руки молодой девушки, и Висенья сразу поняла, что женщина не чуралась пороть рабов собственноручно, дабы воспитать из них верную и послушную своей воле чету. — Я хочу знать о том, что происходит в Пентосе, пока сторожу родовое имение мужа, словно одна из его цепных сук, вдали от распрей, правящих в Палатах Совета.       Претенциозный тон, с которым пытала её Тимея, отнюдь не располагал к любезностям. Висенья чувствовала себя одной из её провинившихся слуг или непутёвой дочерью, с которой толковали несколько пренебрежительно и надменно, дабы держать в узде. Так не говорила с ней даже собственная мать, и Висенья не собиралась смиренно терпеть вольности посторонней женщины, пусть и была её гостьей.       — Я тоже хочу знать о том, почему Ваш муж желает принять участие в свержении принца Пентоса.       Воцарилась тревожная тишина, прерываемая лишь мерным перешёптыванием капель, стекающим доле с обнажённых тел. Сидящая подле Висеньи Арелла сделалась бледнее мрамора, о который опиралась спиной. Мать же её вспыхнула ярче тлеющих в угловых апертурах углей.       — Пошли прочь! — внезапно спохватившись, грубо наказала Тимея, и рабыни, схватив пустые кувшины, купальную утварь и ларцы бросились к двери, едва не сбивая друг друга с ног. — Кто Вам о том поведал? — словно змея, прошипела супруга Ардано, обращаясь к гостье.       — Дядя, — не расточая время на длительные раздумья, солгала Висенья.       — Ложь! — пылко возразила Тимея, встревожив водную гладь ударом раскрытой ладони. — Принц Эймонд очарован Вашим миловидным личиком и острым языком, но не похоже, что вы близки и честны друг с другом достаточно, дабы он делился с вами сокровенными тайнами. Но я знаю одного спесивого, болтливого и падкого на таких сладких девиц, как Вы, дурака. Мой муж зачал его от безродной девки в Браавосе. Уж лучше бы он сношал своих матросов или русалок, о которых так любит болтать, отыскав тоску по минувшим дням на дне кубка, чем полез под юбки этой Санны.       — Матушка…       — Молчи, Арелла! — гневно осадила дочь Тимея. Арелла смиренно прикрыла глаза и закусила губу, не решаясь дерзить, но Висенья отчётливо видела, с какой яростью сражались чувства на юном лице дочери Ардано. — Я не дозволю тебе его защищать. Этот болтливый осёл Эстран силён руками, но слаб умом, ежели расстался с тайнами твоего отца в обмен на кокетливую улыбку хорошенькой девицы.       После четверти часа молчания Тимея несколько успокоилась, неуклюже наполнила кубок нектарным вином и долго пила, словно измученная днями зноя и жажды, прежде чем вновь заговорить:       — Каждая связанная узами супружества женщина — щит своего мужа, но мужчины пользуются щитом крайне редко, только тогда, когда предполагают, что их ударят в голову, в иных случаях они избирают держать удар мечом. И пока мой муж уверен, что щит ему ни к чему, — несколько устало начала Тимея. Висенья слушала, не прерывая и не торопя, пусть сути сказанного пока ещё не постигла. Тимея откинула за спину тяжёлые волосы и, уложив голову на тёплый мрамор, продолжила: — Уж не знаю, благую ли цель Вы преследуете, охотясь за тайнами принца Эймонда и моего непутёвого супруга, но, возможно, последующие за сей вступительной прелюдией слова вас успокоят. Жизнь Мелларио во многом зависит от пророчества Р'глора, что трактует Верховная жрица на Торжестве Солнцестояния, глядя в ритуальный костёр. Если предсказание на грядущий год окажется благим, Мелларио переживёт Торжество Солнцестояния, и никто не решится повернуть против него клинки, даже если Ардано и Риссарио поклянутся присвоить Пентосу Сироты. Если же нет, принц не жилец, что так, что иначе.       Слушая Тимею, Висенья вспомнила о Тианне. Не воспользуется ли она случаем избавиться от ненавистного отца посредничеством угодливо трактованных знамений Р'глора?       — Магистры ополчились на принца, даже те что обязаны ему своим положением и достатками, не желая пойти вслед за ним под нож палача. Но будьте уверены, за спиной принца стоит женщина, жена и мать, которая воздаст всем обидчикам семьи с лихвой. Динара сведёт со свету всех, кто представляет угрозу безопасности и благополучию её семьи, будьте уверены. Эта женщина непредсказуема, жестока и опасна. Само её существование веский повод не ввязываться в грядущие волнения, но Ардано так слепо очарован вашим дядей, что уверовал бы даже в успешное завоевание Мира, если бы кто-нибудь заложил ему в голову подобную мысль, — Тимея устало коснулась висков, и Арелла тотчас бросилась к матери, предлагая помощь, но была остановлена её нежным, но настоятельным отказом. — Идите спать, обе, и велите этим бесполезным трусливым дурам, отчего-то ещё не кудахтающим, принести мне вина.       Смиренно покинув купальню, они вернулись в преддверие, где рабыни помогли им облачиться в ночные платья, Арелла отослала девушек к матери и, как прилежная молодая госпожа, вывела гостью в холл. От нарастающей слабости в теле Висенью клонило в сон, но после непростой беседы с Тимеей она опасалась возвращаться в свои покои.       — Я могу спать, не тревожась, что одна из слуг Вашей матери вскроет мне горло по её указке? — с тревогой вопросила Висенья, оглядываясь на оставленные позади термы.       Арелла зашлась заливистым смехом, искренним и чистым, словно звон колокольчиков. У арочного портала возвращения подопечных дожидались сир Кью и защитник Ареллы.       — Нет. Вы ей очень понравились, — у широкой лестницы настало время прощаться, и дочь Ардано, стоя в тени своего рослого защитника, бросила на прощание: — Завтра я намерена устроить нам подобающее развлечение. Ежели Вы привезли с собой компаньонку, пригласите её с собой, а ежели нет, можете взять одну из моих. Предложение носиться по лесу верхом их не особо порадует, но они несказанно потешно сетуют. Их стоит взять с собой хотя бы ради пылких возмущений.

***

      В покоях стоял запах свежего вечернего воздуха, прохладного и влажного от минувшего дождя, оливковой лучины и сухих полевых цветов, собранных с песчаного берега аккурат к прибытию почётных гостей магистра. Звёзды на небе угасли, и луна лишь изредка показывалась из-за облаков, сковавших небеса свинцовой тяжестью, а беспокойный прилив перекатывал у берега штормовые волны. На её памяти давно не было столь холодной и тёмной ночи. Где-то вдали раскаты грома ещё сотрясали землю, и их рокочущие отзвуки тонули в бледно-голубом зареве молний за горизонтом. Грядущий день сулил знойную погоду.       Висенья прикрыла ставни, оставила на прикроватной тахте халат и присела на резной табурет пред каменным уступом, служившим опорой для зеркала и приполком под фиалы с душистыми маслами, гребни и дамские украшения. Айнайян, к тому часу окончившая со стиркой одежд, с похвальным усердием принялась готовить свою госпожу ко сну. Висенья, обвыкшая к пальцам Айнайян, взяла с приполка кокон, смягчившийся после окропления в кипятке, и потянула за тонкую нить. Толику липкая, шелковичная пряжа тотчас прильнула к её коже, мерцая на бледной ладони, словно сотканная из света звезды, и Висенья, зардевшись, вспомнила слова Эстрана о том, сколь похожа была тутовая нить на её тонкие серебряные волоски. Мерное занятие избавляло от дурных мыслей и утешало агонию беспокойного разума. Околдованная тишиной и ощущением ласкающих волосы пальцев, Висенья расплетала кокон до тех пор, пока не показалось тельце молочно-белого червя.       — Он красивый… — с предвкушающей задумчивостью молвила Айнайян. Висенья подняла глаза, отнимая внимание от нитей на своих пальцах, и увидела робкую улыбку служанки в отражении зеркальной глади.       — Кто? — искренне изумилась Висенья, полагая что в оцепенении могла невольно оговориться или сказать то, чего не должно говорить вслух даже в присутствие тех, кому доверяешь. Дабы сгладить неловкость молчания и взаимного недопонимания, она подняла руку, показывая Айнайян на добрую треть распутанный кокон. — Неужто он?       Её смятенная потеха позабавила Айнайян, и молодая летнийка тихонько рассмеялась, зачёсывая за спину гребнем павшую на грудь Висеньи прядь.       — Сын магистра Ардано, — объяснилась летнийка, — наш кузнец, господин Эстран. Сильный и справедливый мужчина. К тому же умён и в кузнечном деле умелец. До Вашего прибытия в Пентос во дворце только и твердили о том, какой славный меч он сковал господину Невио к грядущей битве. Девицы на него заглядываются и знатные, и простые, а он, похоже, на Вас глаз положил. Слышала я, как кухонные девки шептались, дескать он Вас на танец пригласил, из-за стола увёл под носом принца Эймонда.       Слова Айнайян заставили Висенью в который раз убедиться в открытой симпатии Эстрана. Беседы, танец на пиру и его колкие выпады, — всё это свидетельствовало об ухаживаниях: заурядных, неумелых, но чувственных, которые она не смогла бы принять, даже если бы очень хотела. Но хуже всего было то, что эти чувства оказались очевидны многим вокруг, пока она упрямо избегала их и усердно изображала отсутствие всякого бесчестия, не желая навлечь на себя и сына Ардано гнев Эймонда. Эстран, вопреки непростому нраву, казался Висенье хорошим человеком, и она не желала ему зла от руки своего ревнивого жениха. А в том, что Эймонд был ревнивцем, она нисколько не сомневалась ещё до того, как он подтвердил её догадки на пиру.       — А мой дядя, Айнайян? — Висенья сочла разумным не говорить более об Эстране, дабы не позволить никому усомниться в своей верности и добродетели. Если молодой мужчина и вызывал у неё живой интерес, Висенье хотелось сохранить в тайне от посторонних глаз свои чувства. Она беспокойно облизала губы и взглянула на своё отражение, невольно вспомнив, какими белыми, мягкими и гладкими были волосы её дяди. — Красив ли он по-твоему?       Айнайян в последний раз провела гребнем по её волосам, вылила на смуглые руки розовое масло из фиала и взялась перебирать ещё влажные пряди, щедро умасливая каждый серебряный локон. Висенья, стиснув меж пальцев ткань ночного платья на бёдрах, смиренно ожидала ответа. Айнайян побаивалась Эймонда и едва ли решилась бы говорить о нём плохо, но Висенье было нестерпимо интересно, каким виделся её дядя иным женщинам, ибо ей он казался утончённым, величественным и изящным, словно божество, словно её собственный отец.       — Господин Эстран, как солнце; принц Эймонд, словно луна, — спустя мгновения молчаливых раздумий ответила Айнайян.       — Луна красивая… — мягко возразила Висенья и тотчас устыдилась того, что сказала. Не подобало ей пускаться в чувственные рассуждения после гневных недовольств, что Эймонд вверил ей за столом, но и отрицать его мужскую привлекательность было бы неуместно после того, как она сама заговорила о нём, не пожелав более занимать мысли Эстраном.       Она вдруг вспомнила, сколь красив был Эймонд в ту ночь, когда впервые предстал перед ней как мужчина — обнажённым, властным и страстным, обласканным прохладой морской синевы и серебром одинокой луны, разливающей бледный, мерцающий свет по безмятежной глади. Это воспоминание откликалось гулким биением сердца и густым румянцем на щеках. Висенье казалось, что она до сих пор ощущала вкус его поцелуев всякий раз когда обращалась мыслями к той ночи.       — Мне милее солнце, принцесса. У луны холодный свет. В детстве матушка рассказывала, что когда-то на небе было два солнца. Одно было настолько горячим, что погибло, сожжённое собственным жаром, и луна стала его призраком, — чествуя Висенью рассказами о традициях далёкой родины, Айнайян не забывала о своих обязанностях: окончив готовить Висенью ко сну, приступила к постели: сняла покрывало тёмно-синего бархата, взбила подушки, вспушив сбившийся за день пух, уложила снятое с Висеньи платье в сундук, серебряный пояс от него оставила на приполке подле шкатулки с украшениями. — Поэтому там, откуда я родом, луну не любят.       — Спасибо тебе: за заботу, за уроки шитья и за рассказы, — Висенья с учтивой нежностью взяла за руку молодую летнийку, но коснуться её в ответ столь же крепко Айнайян не решилась. Уважив её чувства, Висенья выпустила пальцы Айнайян из объятий. — Поедешь завтра со мной? Арелла возьмёт с собой кого-то из тех знатных девиц, что бездельничали в галерее, и предложила мне выбрать спутницу.       — Боюсь, я не слишком-то уверенно держусь в седле, принцесса, — засомневалась Айнайян. Глядя в её лицо, Висенья сразу поняла, что не седло и не стремена послужили причиной отказа. Под тяжестью обличающего взгляда Висеньи Айнайян продолжила: — И не подобает Вам с дочерью магистра Ардано и её именитой компаньонкой охотиться в обществе безродной рабыни.       После долгой дороги, праздного досуга в галерее и богатого на противоречивые впечатления пира доброе настроение Висеньи растаяло, словно предрассветная мгла, и на предстоящую охоту она возлагала большие надежды. День в седле уже не казался ей столь утомительным, как прежде, когда со свитой Ардано она только покинула Пентос. Выбор оставался невелик: слушать сплетни в имениях магистра или носиться галопом по лесу, потея и глотая поднятую копытами лошади пыль, и Висенья, полагая шелест листвы куда приятнее звучания людских голосов, предпочла седло мягкой тахте, уверив себя, что не огорчится, даже если по окончании дня изловит один лишь ветер.       — Я вправе избирать себе спутницу, полагаясь на собственные желания, а не на устои, превратно толкующие всякие неугодные их слаженному порядку исключения. Никто из компаньонок Ареллы мне не приглянулся. Разумеется, была бы здесь Бейла, я бы пригласила её, но иных девиц, чьё общество не было бы мне в тягость, я не знаю, потому приглашаю тебя, — Висенья нахмурилась, но не на Айнайян был устремлён её гнев, а на мир, что жестокой своей несправедливостью уверил молодую и цветущую девушку в том, что она достойна лишь ударов, плевков и поруганий. Висенья понимала, что таких как Айнайян было неизмеримое множество, но хотя бы для неё ей хотелось сделать что-нибудь приятное. Сделать что-то, что было в её силах, дабы жизнь Айнайян более не была схожа с агонией мученика в чертогах Неведомого. — О лошади не тревожься. Я с радостью уступлю свою. В моём седле тебе будет уютно, а мне увереннее и спокойнее подле тебя.       На глаза молодой летнийки навернулись слёзы, и узкие ладони тотчас скрыли лицо от исполненного смуты взгляда Висеньи. Айнайян опустилась доле и прижалась к коленям застывшей в беспокойном молчании Висеньи с безропотной благодарностью и почтением. Висенья погладила тёмные, жестковатые волосы верной спутницы, какое-то время подбирая слова утешения, и когда наконец уста, побуждённые искренним сочувствием, распахнулись, тишина пустующего коридора исполнилась мерными отголосками шагов. Висенья обратилась в слух. Подняла влажные от слёз глаза и Айнайян.       Когда скрипнули петли, Висенья точно знала, кого увидит в дверях, обернувшись. Она приосанилась, как если бы в покои её вошёл государь, и замерла с подчёркнуто ровной спиной, словно от ягодиц её до шее чрез звенья позвонков растянулась струна. Эймонд сложил руки за спиной и бросил на Айнайян быстрый, красноречивый взгляд. Летнийка поднялась, дожидаясь распоряжения госпожи, и Висенья, вопреки обиде на слова Эймонда за столом, поддержала его желание сохранить беседу от участия посторонних людей, справедливо рассудив не идти наперекор очевидному негодованию родича. Кивком распрощавшись с Айнайян, Висенья дождалась ухода служанки и, не сказав ни слова, повернулась к зеркалу, взявшись дочёсывать влажные волосы частым гребнем.       Холодок пробежал по её босым ступням, и Висенья тотчас зарылась пальцами в густой ворс шерстяного ковра под ногами. Под обжигающим взором Эймонда, искушённого лицедействами, обманами и напускным равнодушием, она ощущала острую потребность выказывать бесстрашие и гордость, граничащую с детским упрямством, но не находила в себе смелости встретить с достоинством его недовольство. Эймонд, как полагалось мужчине видному и высокородному, ощущал себя хозяином везде, где ступала его нога, даже в покоях невесты, где отныне не был желанным гостем. Её молчание нисколько его не стесняло, а лишь распаляло, подкрепляя уверенность в собственной правоте. Висенья, ощущая себя беззащитной пленницей всех его превосходств, невольно сковывалась, и растущая властность Эймонда словно вытесняла её далеко за пределы покоев, Лазурного Берега и даже Пентоса. Как подло было с его стороны оставить караульным у её двери сира Кью, чей отец долгие годы лизал сапоги Отто Хайтауэра столь охоче, что наверняка протёр на коже носков зияющие дыры.       Висенья украдкой наблюдала за ним в отражении зеркала. Облачённый в ночной халат изумрудного шёлка, Эймонд не уступал роскошью одеяния пентошийским господам. Мерцающая в скупом свете свечного пламени ткань оттеняла молочно-белую кожу, подчёркивая точёные изгибы стройного, поджарого тела. Ниспадающие на плечи волосы, ещё влажные от недавнего пребывания в термах, блестели здоровьем и утончённой, почти девичьей красотой.       Пресытившись, Эймонд провернул ключ в замочной скважине, тяжёлой поступью приблизился к каменному уступу, положил стальной стержень к украшениям в её шкатулке и намеренно громко опустил крышку, дабы сердце Висеньи пропустило удар. Все движения он совершал с таким спокойствием и беспристрастностью, словно заведомо знал, как поступит, оказавшись с ней наедине. И этот холодный, воистину стратегический расчёт по-настоящему пугал Висенью, пусть и ведомо было ей, что равнодушие родича мнимо, хрупко и обманчиво. Эймонд, излишне гордый и надменный для сцены ревности на глазах у восторженных и раболепствующих пентошийцев, полагающих его едва ли не божеством, оставался однако достаточно мстителен и злопамятен, дабы напомнить ей о своём беспокойства даже по истечении времени. И теперь, когда репутация его более не была обременена любопытствующими взорами, Висенья тревожилась, что увидит за ледяной стеной, возведённой его непомерным тщеславием, когда она падёт под натиском снедающих воинское терпение чувств.       И опасения её оказались справедливы.       Эймонд долго не начинал разговор, словно ждал, что она вот-вот бросится к нему, упадёт на колени и слёзно взмолится о прощении. Но Висенья, ни на унцию не полагая себя виновной, лишь сосредоточенно водила гребнем по волосам, не желая быть той, что начнёт разговор, поддавшись натиску испытующего молчания, пока гость её попивал вино, которым наполнил кубок, не испросив за дерзость и не дождавшись щедростей гостеприимства с её стороны.       — Славное вино, жаль только жажду не утоляет, — оттеняя каждое слово нарочитым недовольством, молвил Эймонд.       Основание серебряного кубка с гулким ударом опустилось на стол, и ударяясь о дно, вновь запела жидкость летнего напитка. Пригубив, Эймонд стал позади неё, и взгляд его метнулся к приполку. Стройные пальцы сжали кокон с умертвлённым шелковичным червём, и тотчас гневным рывком бросили в танцующие в очаге языки пламени. Огненные блики метались по напряжённому лицу Эймонда, застывшему в ревностном исступлении. В очаге тихо потрескивала лучина, и взоры их, схлестнувшись в яростной схватке, рвали друг друга на части.       — Жажду утоляет вода. В вине же, полагаю, Вы топите ревность, — со спокойствием хладным и хрупким, словно скрепивший воду с первыми морозами лёд, держала ответ Висенья. — Напрасно. Едва ли на дне кубка сокрыто утешение.       — Одно всё же сокрыто, — показательно не согласился Эймонд, склоняясь к её уху. Горячее дыхание родича обожгло шею, а предостерегающий тон уколол иглой каждую мышцу под бледной, покрытой зябью кожей. — Утешаюсь тем, что люди тонут с большей охотой, нежели навязчивые излишества безрадостных чувств.       Она точно знала, кому предназначалась угроза, звенящая в его речах токами тщеславия, пробужденного от долгой дрёмы умышленного равнодушия. Эймонд, излишне озабоченный непогрешимостью морального облика пред представителями пентошийской знати, не был настолько недальновиден, дабы намеренно навредить Эстрану даже в гневном забвении, однако Висенью беспокоила уверенность, с которой он убеждал её в неизбежности возмездия. Решив пресечь грядущий обмен любезностями, она поднялась, обернулась лицом к груди родича и, гордо вскинув подбородок, дерзнула:       — Не вините иных в своих слабостях. Если одна из них причина Вашего визита, столь неучтивого и бестактного даже по меркам пентошийских господ, мне бы без толики сожаления хотелось отвергнуть подобное участие. Время позднее. Я утомилась и собираюсь отойти ко сну.       — В холодную постель? — Эймонд испытующе вскинул бровь и пренебрежительным кивком головы указал на усыпанное подушками ложе. — Быть может, стоило пригласить в покои того бастарда, что только и грезит согреть простыни простодушной девице, падкой на сладкие речи. Его общество было бы тебе по сердцу куда более моего. Не потому ли, что ревности моей ты намеренно ищешь?       Гнев вспыхнул алым на её щеках, словно кожу долго и усердно хлестали. Висенья выдохнула согретый беснующейся яростью воздух, ощущая себя незаслуженно оскорбленной и униженной внезапной искренностью родича. Рука её дрогнула, порываясь взметнуться к лицу Эймонда и отвесить звонкую, тяжёлую пощёчину, разбивая вдребезги застывшую на лице маску самолюбия, однако Висенья удержала себя от запальчивой опрометчивости.       Он перекладывал на неё всю ответственность взаимной симпатии, и Висенья сохранила разум лишь оттого, что знала — посмей она дать Эймонду повод усомниться в намерениях Эстрана, это обернётся бедой. Она не хотела становиться причиной ссоры, хотя мстительная ярость и оскорбленная гордость внутри неё были бы счастливы, если бы эти мужчины, самоуверенные и упрямые, поубивали друг друга, оставив в покое её. Висенья старалась подавлять свои пороки, рассуждать, однако мыслить хладно ей удавалось лишь после долгих пауз, которые не способствовали терпению Эймонда. Он полагал, что она нарочно испытывала его, издевалась, хотя истина была вовсе иной. Она успокаивала себя, дабы не вонзиться в него со всей неистовой яростью, на которое было сладно её сердце.       — Я не Ваша дочь и не ваша шлюха, дабы выслушивать подобные упрёки с угодливым смирением и подобострастной покорностью, — говорила она уверенно и твёрдо, уповая, что уязвлённая гордость не убавит веса речам, которые давались ей, испуганной чужим превосходством, с непосильным трудом. — Эстран хороший человек. Он был ко мне внимателен и добр, словно родной брат. Он спас меня от жажды во время осады, он сковал Вам клинок, не уступающий красотой и искусностью работы мастерам Древней Валирии, он сын человека, который восхищается Вами, который привёл Вас в свой дом, как близкого друга. В моей благодарности и скромном участии лишь Вы узрели злой умысел. В чем моя вина перед Вами?       — В том что, подобно сёстрам, имеешь слабость к бастардам.       Эймонд надменно улыбнулся, довольный видом распахнутых в тихом изумлении уст. Этот выпад обезоружил Висенью, и она в смятении опустила глаза, стыдясь того, что, подобно матери, была бессильна против правды. Она любила своих братьев, вопреки тревожному шёпоту молвы. Для неё, как для ребёнка, что вырос во взаимной любви, было вдоволь для счастья самого факта существования старших сыновей матушки, и девочкой она мало думала о том, кем был истинный их отец. С летами она стала замечать, как мало схожего таилось в лицах, глазах и волосах у сыновей матушки с дочерями отца, и слухи о наследнике Харренхолла, некогда блюстителе покоя и жизни матушки более не казались Висенье беспочвенной молвой, порождённой скукой. О том, как мало схож с сёстрами Джекейрис шептались даже в доме принца, и Висенья, здраво рассудив не осквернять доброе имя брата разжиганием пламени гнусных кривотолков в ссорах со слугами, предпочла укрепить положение домыслов уступчивым безразличием. Однако подле Эймонда она не могла оставаться безучастна, ибо снисходительность её приобрела бы в его глазах облик безукоризненного согласия.       — Мои сёстры супруги законных наследников сира Лейнора Велариона и носят его фамилию, — оправившись от избытка чувств, воспротивилась Висенья.       Эймонд её возражение открыто и от души осмеял.       — Я слышу слова своего недальновидного отца и честолюбца Корлиса в твоих речах. Может дети моей сестры и носят фамилию её первого мужа, но истинное их наследство — это лица Харвина Стронга, — Эймонд прищурился. Пристальный взор пышущего гневом единственного глаза вонзился в тело Висеньи, словно раскалённый клинок. — Или что же? Схожи они с ним лишь оттого что он частенько прогуливался подле колыбелей, пока как верный пёс собирал по покоям наследницы сорванную в порыве страсти одежду, оставив её саму довольной нежиться в постели? Твои сестры не так глупы, дабы не понять, кому их отдали в жены, но собственная выгода заботит их куда более чистоты крови и измены государству союзами с детьми, зачатыми во грехе. Рейне подавай Дрифтмарк со всеми его богатствами, а Бейла мечтает однажды называть себя королевой. Не боишься, что с такой снохой правление твоей матери будет недолгим, а кончина печальной? Из нас двоих здесь я лишь вполовину зрячий, но воистину слепой кажешься ты!       — С меня довольно! Не смейте порочить имена моих родичей в хмельном беспамятстве! — Висенья повела рукой, указывая Эймонду на дверь порывисто и презрительно, как если бы гнала от себя нерасторопного слугу. — Вы для меня нежеланный гость. Отправляйтесь в постель и как следует отоспитесь. В моих глазах впредь Вы ничем не лучше своего пьяницы-брата.       Эймонд, не стерпев подобной дерзости, схватил её за руку, сжимая запястье так, что у Висеньи онемели пальцы. Она зашипела, попятившись, дабы вырвать руку из плена сильных, сухих пальцев, пока не ощутила плечом прохладу приступка. Потревоженный движением её тела один из фиалов со звоном разбился о каменный барельеф, и душистое масло окропило ткань ночного платья, исполнив покои ароматом шиповника и бадьяна.       — А ты прогони меня, трусливая лгунья, если норова и сил достанет, — Эймонд грубо оттолкнул её, и Висенья, цепляясь пальцами за уступы, опрокинула ещё с полдюжины склянок, едва удержав вес тела на ногах и уберёгши затылок от удара о резную кладь стены. Тени на лице родича, что доселе лишь подчёркивали остроту его точёного лица, вдруг сделались зловещими, словно вырезанными из чёрного бархата. — Давай же, смелее, заставь меня уйти. Здесь нет ни братьев, ни сестёр, ни матери, ни отца. Кто поможет маленькой kēliot, кто отзовётся на её крики, когда я повалю её на постель и заставлю молить о прощении? Здесь только я, младший брат принца-пьяницы, — Висенья вжалась спиной в барельеф, нарочно скрыв лицо от взора Эймонда под вуалью серебристых волос. Он приблизился к ней, и даже чрез дюймы, разделяющие их лица и мягкие ткани одежд Висенья ощущала жар распалённого гневом тела открытой кожей шеи и ключиц. Какое-то время он испытывал её молчанием, добиваясь признания превосходства, но отчаявшись обрести угодливость, повёл напряжёнными губами и выпалил: — Уж лучше прослыть братом пьяницы, нежели дочерью шлюхи, наставившей рога законному супругу и породившей выводок бастардов под носом у целого двора.       Висенье думалось, что в мире не было слов, способных изувечить глубже стали, однако Эймонд изничтожил прежние её убеждения. Ослеплённая обидой и яростью, она скользнула пальцами меж осколков разноцветного стекла и, подцепив звенья оставленного на приполке пояса, крепко стиснула в руке хладное серебро, неотрывно глядя в лицо презренного родича. Ладонь её, узкая и изящная, вопреки внешней безвредности, таила в себе вдоволь тяжести и силы для звонкой пощёчины, однако боль, причинённая плотью, казалась Висенье преступно ничтожной расплатой за оскорбление имени матери.       Не раздумывая, куда придётся удар, она рывком подалась вперёд и что было сил хлестнула родича сверкнувшим в свете очага серебром. Не ожидавший столь ретивого сопротивления, изнеженный хмелем и поздним часом, Эймонд не поспел сокрыться или отпрянуть, и пояс, стегнув его по груди, взметнулся вверх, к лицу и шее. Эймонд отстранился и, зарычав, словно раненый зверь, прижал ладонь к лицу. Осознав весь ужас дозволенной дерзости и тяжесть грозившего наказания, Висенья содрогнулась и отпрянула, но Эймонд остановил её, ловко схватив за волосы и намотав на руку густые пряди до тягучей боли на коже затылка. Висенья пискнула, поднимаясь на носочках и невольно открывая взору искажённый презрением облик.       Кожа на груди Эймонда лопнула, обнажив розоватую сукровицу, а на шее и лице, аккурат против старого шрама на правой щеке, вспыхнула алая полоса. От силы удара скрывающая увечье повязка сползла к виску, обнажая веки, вспухшие, багровые и лишённые ресниц, и Эймонд стянул её, срывая покров чёрной кожи перед застывшей в ужасе Висеньей.       В грани мерцающего сапфира, заключённого в останках плотского уродства мёртвой глазницы она увидела отражение собственного лица, изумлённого болезненными толкованиями Эймонда о красоте и уродстве. Околдованная сплетениями противоречивых чувств, она всматривалась в камень, пугающий и завораживающий кантом из плоти. Ничего более отвратительного в непримиримой вражде крайностей изысканного великолепия и чудовищного безобразия она не знала прежде.       Эймонд отпустил её и, вырвав из подрагивающих пальцев пояс, замахнулся. Висенья, не знавшая прежде тяжести мужской руки, предполагала, однако, какой силы боль грозится обрушиться на неё, и по наитию закрылась руками, испуганно смежив веки. Она сжалась, предвкушая удар, и когда его не последовало, робко приоткрыла глаза.       Эймонд медленно опустил руку, передумав увечить её в наказание за собственную боль. Из жалости ли или здравомыслия, Висенья не знала, но само желание причинить ей вред уродовало в её глазах Эймонда пуще увечья, некогда оставленного на лице родича единоутробным братом. Никогда прежде ни один мужчина не воздевал на неё руки. Как бы зол не был на неё отец, даже он не дозволял себе обходиться с дочерью столь жестоко, и Висенья, с детства приученная к плотскому наказанию одной лишь септы, отказывалась принимать подобное обращение, как должное, от человека, с которым ей полагалось сочетаться браком, даже если длань её мучителя вёл праведный гнев, а останавливало искреннее сожаление. Опорочив имя её матери, насмехаясь над её братьями и подвергая сомнениям её верность, он не ощущал тяжести вины, теперь же, когда беззащитная девица в суеверном страхе скрывалась от него руками, в Эймонде пробудилось сочувствие.       — Хотели ударить меня… — прошептала Висенья. Голос её надломился от обиды и тотчас закалился в горниле презрения. Самообладание её делалось хрупким, когда оскорблениям подвергались родичи, и Висенья чувствовала как разливающийся по жилам огонь плавил дыру в её сердце. — Ну разумеется, хотели… Разве заслуживает достойного обращения дочь Вашей шлюхи-сестры, — Висенья прищурилась, нарочито глумливо, дабы выказать осуждение каждому слову, что он позволил бросить в адрес её семьи. — Этих слов я Вам никогда не прощу.       — В пекло твоё прощение! — выбранился Эймонд у самого её лица. — Хотел бы я ударить тебя, ты бы поутру с постели не встала. Будь благодарна за то, что мать воспитала меня мужчиной, каким любимый отец твой никогда не был и коим ему уже никогда не стать.       — Ваше снисхождение не более, нежели унижение, сокрытое под пологом благочестия, а глумливое великодушие почестей недостойно, — хладнокровно ответила Висенья, порядком утомившись от настойчивости, с которой Эймонд продавал ей свои эфемерные достоинства. — Полагаете меня одной из тех женщин, которых страшат пустые угрозы? Высеките меня всласть, если желаете. Не отказывайте себе в удовольствии отстегать девицу, рождённую и воспитанную во грехе.       Отблески пламени отливали на бледной глади его кожи золотом и багрецом, тонкие уста, застывшие в бескровной, тонкой линии твердили о едва подавляемом недовольстве. Как мужчина, драконий всадник, сын государя и воин, прославленный устами верных короне людей, Эймонд давно отвык от возражений. Почести и признание вскормили его гордыню, и порой ослеплённый звездой собственного величия, он отвергал самообладание и оставался глух к голосу разума, которым Висенья, оскорбленная и рассерженная, ныне полагала себя. Эймонд привык брать всё, что желал, не уступая и не довольствуясь малым, и незыблемые убеждения его всегда оставались превыше чужой морали. И она в его виденьи мира такая же награда, как дракон или валирийский клинок, к обладанию которой он отчаянно стремился.       — Язык у тебя славно заточен, — небрежно заключил Эймонд, поддевая пальцами её подбородок. — Но разумнее его придержать. Не гневи меня, не испытывай и не соблазняй. Я прежде на женщин руку не воздевал, но дерзость твоя пробуждает во мне дурные пристрастия.       — Я Вас не боюсь! — гордо заявила Висенья, зная, сколь глубоко изувечит честолюбие Эймонда подобная ложь.       Отказ её он встретил как вызов, брошенный противником тщедушным и недостойным. Они смотрели друг на друга тем пристальным, пронзительным взглядом, в котором зрела неотвратимая буря, определяющая самые опрометчивые решения и безрассудные поступки. Поборов гневное оцепенение Эймонд прищурился и прошептал:       — Напрасно.       Схватив её за локоть, он выволок Висенью на середину покоев под мерцающие отсветы пламени, тотчас осветившие её лицо, шею и сокрытое под тканью ночного платья тело. Она противилась, извиваясь в его руках, царапаясь и шипя, но потуги её нисколько не заботили запальчивого родича. Эймонд развернул её к себе, вжимая поясницей в стол так легко, словно весу в ней не было не более стоуна, и Висенья ахнула, ощутив, как ребро древка прорезалось меж позвонков.       — Раздевайся, — приказал он, лихорадочно оглаживая ладонями изгибы высокой талии, словно жар его кожи мог обратить в пепел шёлковую ткань камизы, усыпанную огненным бликами потрескивающей в очаге лучины. Висенья исполнять его волю не торопилась, и Эймонд, скрипнув зубами, взялся за ворот ночного платья. Ткань под его стройными пальцами бессильно затрещала, кое-где расплелись аккуратные швы. — Хочешь, чтобы я тебе помог? Снимай с себя эти тряпки!       — Нет! — решительно выпалила она, силясь оттолкнуть его от себя. — Идите прочь!       Обозлённый неповиновением, Эймонд, минуя отчаянные попытки сопротивления, рванул в стороны шёлковую ткань камизы, открывая алчущему взору молочно-белую кожу ключиц и высокой груди. Висенья вцепилась в его запястья, напряжённые и горячие, словно камни в Красной пустыне, но Эймонд, нисколько не обременённый её потугами, в несколько порывистый движений оставил её обнажённой. Висенья сжалась, ощущая прохладу ночного воздуха кожей пылающих стыдом щёк, и обняла себя руками за плечи, скрывая наготу от исступлённой страсти. Эймонд развёл её запястья, заставляя раскрыться. Сверкающий в мёртвой глазнице сапфир наводил на неё ужас, словно скрывая её хрупкое тело под пологом инея, снега и льда.       — Gevie… — выдохнул Эймонд, лаская взором манящие изгибы её тела. Задумчивая улыбка легка на его тонкие уста и, с довольством щёлкнув языком по нёбу, Эймонд добавил: — Будь ты бордельной девкой, я бы тебя купил.       Залюбовавшись, он невольно ослабил хватку, и, извернувшись, Висенья, не стерпев оскорбительного тона и злых слов, отвесила дяде звонкую, тяжёлую пощёчину, сбивая спесь и самодовольную ухмылку с точёного лица. Эймонд повёл щекой, словно пробуя оставленный её ладонью удар.       — Похоже ты упрямо жаждешь оказаться подо мною связанной, — он развернул её к себе спиной, заставив лечь животом и грудью на стол, без труда удерживая одной рукой оба её тонких запястья. Обрывок ткани скользнул по её бедру, и Эймонд, смахнув пальцами шёлковый лоскут, грубо сжал её ягодицу. Висенья порывисто выдохнула и повела бёдрами, выказывая недовольство столь дерзким и бессовестным посягательством. Нежную кожу за ухом встревожил тихий смешок. — Пожелай я вернуть этот удар, ты бы выплюнула половину зубов, но оставь я след на этой славной щеке, что сказали бы господа, увидев мою невесту поутру? Благодари Богов за то что они одарили тебя не одним лишь хорошеньким личиком, но и прелестями не менее пленительными, — властный и ревнивый, Эймонд расточал снисхождение куда охотнее, нежели иные достатки, глумливо похлопывая её по обнажённой коже. — Охотники в один голос вторят, что проще воспитать течную кобылу, нежели норовистую девку, и мне всегда было любопытно, так ли это и впрямь…       Висенья чувствовала тяжесть его руки, прижимающей запястья к пояснице и горячую шероховатость пальцев, скользнувших меж ягодиц. Сопротивляясь, она повела бёдрами, но Эймонд тотчас сильнее вжал её хрупкое тело в стол, выбивая воздух из лёгких. Висенья услышала шорох ткани позади себя. Полы халата, скрывающие наготу Эймонда, распахнулись, и она почувствовала жар его напряжённого мужества, вжимающегося в её бёдра.       — Вы не посмеете… — прошипела она, когда губы дяди игриво коснулись её плеча.       — Не посмею взять тебя? Изувечить? Удушить? Я сделаю с тобой всё, что пожелаю, — его голос был воплощение силы, обманчиво мягкий и вкрадчивый, он источал угрозу, предостережение и превосходство.       Шёлковая ткань коснулась её запястий, и Висенья вдруг поняла, что именно он стремился с ней сделать, какому унижению вознамерился подвергнуть. Одинокая, беззащитная, дерзнувшая бросить вызов его гордыне, она впредь принадлежала его воле и тайным желаниям сердца. Она совершила ошибку, когда отвергнув признание поражения предпочла унизить его отказом. Страх встревожил ей кровь, и Висенья напрягла предплечья, силясь избавиться от оков, обернувшихся вокруг её запястий. Эймонд засмеялся. Умелому воину ничего не стоило её подчинить. Он не обманывал её деланными стараниями, а напротив, всем своим видом показывал, сколь легко мог подавить её бесплодные потуги.       — Стараешься усердно, словно уповаешь купить мою милость, — уколол её Эймонд, зарываясь пальцами в копну густых волос, разметавшихся по столу. Мёртвое дерево холодило щеку, а гуляющий по полу сквозняк побуждал зябнуть кожу. Висенья тихонько застонала, когда Эймонд рывком затянул узел на запястьях и развернул её к себе лицом. Взоры их, обращённые друг к другу во взаимном взыскании, застыли, вонзаясь глубоко под плоть. — Полно казнить меня этим презрительным взглядом. Эти глаза милее мне, когда плачут.       Он рывком увлёк её за собой, но у самой постели вдруг помедлил, остановленный запоздалой мыслью. Висенья ощутила тяжесть его ладоней на плечах, и, сражённая дядиной настойчивостью и силой его рук, против воли опустилась перед ним на колени. Она стиснула зубы, дабы он не услышал их стук, и сглотнула вязкую слюну. Мертвенно-бледное лицо Эймонда оживило мимолётное, праздное волнение.       — Вот оно — твоё место. У моих ног. Немногим лучше сапожной грязи, — он погладил её по щеке, надавливая большим пальцем на сомкнутые губы. Удерживая взор на бьющейся жилке аккурат над плавным изгибом острой ключицы, Висенья представляла себе вкус дядиной крови на языке, её цвет и запах, жар льющейся в горло густой, солоноватой стали. — Грезила о тяжести моей руки? Что ж, я охотно утолю твоё любопытство.       Возвышаясь над ней во всем своём пугающем, молчаливом великолепии, Эймонд облекал в волнующий трепет её мятежное сердце. С гордым могуществом завоевателя наслаждался он ею: поверженной, обнажённой, коленопреклонённой, с отяжелевшим от предвкушения дыханием, ласкающим его честолюбие сладчайшими переливами арфы. Сложенный вдвое пояс напевно позвякивал узорчатыми кольцами полых звеньев в его властных, стройных пальцах.       Эймонд провёл ледяным серебром по её животу, меж полушарий высокой груди к ямочке, где сходились острые ключицы и соблазнительно перебирала алые и янтарные отсветы пламени нежно-розовая округлость гладкого жемчуга. Эймонд облизал иссушенные лихорадочным жаром губы и мучительно медленно коснулся сверкающим звеном соска, тотчас отзывчиво отвердевшего от столь соблазнительной и бессовестной ласки. По коже её от корней волос до кончиков пальцев на ногах прокатилась волна холодной дрожи, и пронизавшая позвонки струна вдруг натянулась до ноющей боли меж рёбрами, побуждая Висенью по наитию выгнуть спину навстречу скупому, властному участию.       Капризные уста Эймонда тронула улыбка, островатые изгибы свода обманчиво смягчились, ямочки в уголках губ сузились, и тень притаилась на бледной коже ложбинок, подчёркивая глубину его надменного довольства. Её поражение услаждало его гордыню куда более собственного триумфа. Чем унизительнее и сокрушительнее оказывалась капитуляция, тем живее искрился восторг в алчной лиловой бездне живого глаза.       Висенья повела предплечьями, пробуя прочность шёлкового пояса, но узел от её бесплодных стараний лишь крепче стянулся, путы болезненно впились в нежную кожу запястий, срывая с её уст долгий, болезненный выдох. Ещё тяжёлые от душистой влаги пряди волос ниспадали на её груди, ключицы и плечи, обрамляя лицо, взмокшее от тщетного усердия. Эймонд провёл ладонью по её щеке, прихватывая витые пряди и надавливая большим пальцем на губы, вкушая их мягкость, тепло и влагу.       В разрезе распахнутых полов изумрудного шелка, украшенного узорчатой серебряной вышивкой, открывался вид на стройное, поджарое тело искусного воина, воспитанного летами усердного труда: гибкую шею, острые ключицы, крепкую, гладкую грудь, впалый живот с ненавязчивыми очертаниями мышц под светлой кожей, усыпанной созвездиями родинок и старых, побелевших с течением времени шрамов. Среди коротких, жёстких серебряных волосков угадывалось окрепшее мужество с блестящей от влаги предсемени головкой. Висенья опустила глаза под тяжестью смущения, ощущая как явившийся на смену гневу стыд бросился горячей кровью в лицо. Эймонд, нисколько не стесняясь наготы, следил за её взглядом, чувствами и дыханием, хмельной от вида обуявшего Висенью смятения.       — Нравится то, что видишь? — полюбопытствовал он, не стараясь скрыть сочащийся глумливой дерзостью тон.       Его преступная надменность унижала её не меньше нежели положение, в котором он пожелал её видеть. Половицы холодили её бёдра и поясницу, запястья отяжелели, кончики пальцев неприятно покалывали, словно в каждый дюйм кожи вонзилась дюжина крохотных игл.       — Плотская красота не умаляет излишеств дурного нрава, — ответила она, заведома убеждённая, что подобными словами не добьётся от него снисхождения.       Висенья взглянула в его омрачившееся лицо, доселе сияющее несокрушимой спесью, и поняла вдруг, что краткое мгновение его пылкого негодования стоило в её глазах дороже сотен ночей сердечного расположения.       — Не тебе уличать меня в излишествах дурного нрава, — возразил он с презрением, скользя пальцами по её шее к вздымающейся от глубокого дыхания груди. Висенья ахнула и тотчас закусила губу, когда пальцы его, сухие и горячие, грубо сжали чувствительный сосок. Эймонд с наслаждением разомкнул уста, и Висенья услышала, как язык его звонко ударился о нёбо. — Говорят, самая красивая женщина — чужая, но в моих глазах нет более красивой женщины, чем та, что стоит передо мной на коленях. Истинное искупление дерзость обретает лишь во служении. Ты из тех женщин, которым преклонение особенно к лицу.       Эймонд обхватил пальцами плоть у самого основания, и провёл головкой по её сомкнутым губам. Висенья ощутила солоноватый привкус его предсемени на губах, и, возражая против столь грубого, оскорбительного обращения, гневно сомкнула уста. Горячая кровь гулким набатом откликалась в висках, вторя бьющемуся в агонии ужаса сердцу.       — К чему это изумлённое недовольство добродетельной леди? — запальчиво прошипел Эймонд, неистовствуя от её непокорности и силясь протолкнуть горячее мужество меж неподатливых девичьих уст. — Relgot gūrēlās, ilībios!       Висенья ощутила подкатывающую к горлу дурноту и тотчас повела головой. Бархатистая кожа мазнула по губам, пачкая щеку солёной влагой, и Эймонд, вдруг скользнув пальцами меж густых прядей на затылке, крепко схватил её за волосы, упреждая и подавляя всякую попытку нового сопротивления. Она не могла противиться желаниям и силе мужчины, закалённого в битвах, совладать с властными распалёнными её постыдной слабостью грёзами, будучи девушкой, связанной, униженной и испуганной, но добровольно мириться с участью покорной, льстящей его изувеченному самолюбию дурочки Висенья не желала.       Смежив веки, дабы не видеть более его лица, она стиснула зубы столь сильно, что мышцы под нежной кожей заныли, словно от увесистых ударов кольчужной перчаткой. Эймонд встретил её сопротивление ответной настойчивостью, силясь добиться желаемой покорности вопреки боли, что следовала за каждой бесплодной попыткой. Висенья выгибала спину, сбивчиво дышала и поджимала пальцы на ногах всякий раз, когда он, отчаявшись обрести снисхождение, сжимал её волосы, щёки или шею.       Наконец, утомившись от её упрямства, Эймонд гневно выдохнул, и Висенья более перестала ощущать тяжесть его горячей головки на губах. Она медленно подняла на него глаза, увлажнившиеся от обиды, боли и ужаса, увидев пред собой человека застывшего над пропастью мрачного, гневного безумия. От жестокого надругательства её спасло лишь положение. Будь она служанкой, дочерью купца или лорда из Речных земель, Эймонд не отступился бы так легко, пока не удовлетворил бы себя сполна, излившись ей в рот. Годы научили его находить отраду в поражениях. Горячечный блеск в единственном глазе свидетельствовал о том, что её униженный, разгневанный вид доставлял ему куда больше удовольствия, нежели чувственные уста, не обласкавшие плоть.       Висенья с отвращением отёрла губы о плечо, и от жеста столь пренебрежительного, гордого и надменного Эймонд побагровел. Кончики его пальцев подрагивали, словно поддетые судорогой, а с ними и серебряные звенья пояса, веточки вен на тыльных сторонах ладоней и предплечьях налились кровью, выразительно выступая и отливая холодной синевой, сокрытой под полотном молочно-белой кожи.       — Jevon hynge irughilātās toliot ilībiot! — в сердцах выпалила Висенья. Эймонд замер, словно мальчишка, ударенный наотмашь отцовской рукой и поджал губы. Обескровившись, они, казалось и вовсе исчезли с точёного лица. Изумлённый её опальной отвагой, он молчал, терпеливо выжидая, решится ли она на ещё один колкий выпад. — Syt gēliapos tolvyssy ilībia endio se ñāqō ropēlzi va yba gō vaogēdos hōzinoso tȳno trēso, — она осеклась в последний момент, в дюйме от рокового предела, опалившись о красноречивый взгляд Эймонда, сияющий, словно лиловая предрассветная зарница знойным летом.       — Вот как… — слова его пронзили предостерегающие расстановки. Висенья прикусила изнутри щеку, осознав вдруг, что, целившись в плечо, угодила в сердце. Эймонд улыбнулся. Как порой улыбались родным умирающие, превозмогая мучения. — Я польщен твоим участием о моей гордости. Настолько, что в назидание изувечу тебя ей под стать. Раз уж отец не сумел укротить твою дерзость, доведётся мне.       Эймонд схватил её за шею, поднимая с холодного пола, и бросил на постель, встревожив воздух, благоухающий щёлоком и мыльным корнем. Висенья выдохнула, не дозволяя минутному сожалению взять верх над гневом и обидой, когда Эймонд вдруг опустился подле и, грубо притянув к себе обнажённое тело, уложил животом и бёдрами на колени. Сильная ладонь его легла на сокрытый под серебряной завесой волос затылок, пальцы сжали густые витые пряди до боли, вынуждая прильнуть щекой к простыням и отвергнуть всякое сопротивление. Висенья зашипела, тело её напряглось, отзываясь на боль и унижение, но она усилием воли заставила себя покориться. В конце концов, она сама пожелала ощутить на себе тяжесть его руки, пожелала узнать, как далеко он сумеет зайти, поддавшись ярости, ненависти, презрению.       «Бей же! Обнажи своё истинное лицо, — думалось ей в мгновение бессильного отчаяния. — Я не паду так низко, дабы молить о снисхождении; не опорочу себя постыдной слабостью угождающей, безвольной рабыни, и боль моя не станет отрадой мстительного торжества твоей властной гордыни!»       — Боги, знаешь ли, благосклонны ко вторым сыновьям… — задумчиво вымолвил Эймонд, мерно оглаживая горячей, сухой ладонью соблазнительные округлости ягодиц, изгибы бёдер и контуры поясничных ямочек, созданных для его чутких пальцев.       Плоть и кожа впитали жар, порождённый неизбывными чувствами, и всякое его прикосновение, даже самое летящее и трепетное, обжигало, словно стремительно рвущееся в небеса пламя. Нежные ласки окончились, и на смену притворно чуткой прелюдии явились грубые, властные посягательства, горячечные рывки. Короткие ногти впились в нежную кожу. Висенья медленно выдохнула, ощущая на теле тяжесть его руки, предвкушая узоры и цвета отметин на бледной коже с наступлением утра.       — Порядок рождения не враг величия, а его разумный товарищ. Мой дед, лорд-десница, родился вторым сыном. Он посвятил жизнь верной службе двум королям, долгие годы оберегая покой государства, возвысил свой дом в глазах вассалов короны, дал жизнь самой справедливой и рассудительной королеве. Лорд Ларис Стронг, дядюшка твоих горячо любимых братцев-бастардов, — второй сын, в придачу ещё и калека. Вспомни, кто он теперь: лорд Харренхолла, королевский дознаватель, мастер над шептунами, хранитель самых грязных тайн врагов и союзников государя, — Эймонд отнял ладонь, и согретая теплом его тела кожа тотчас покрылась зябкой дрожью.       Висенья услышала перешёптывание серебряных звеньев, и сердце её невольно забилось быстрее. Она облизала иссушенные жарким дыханием губы, укрощая тревогу, и едва успела вдохнуть, прежде чем холодная сталь, со свистом рассекая трепещущий воздух, хлестнула её по ягодицам. Её обожгло, словно от касания к раскалённым углям, и Висенья, ускользая от боли, невольно прижалась животом к простыням, выгибая спину и сдавленно выдыхая задушенный гордостью стон. Возбуждённая плоть Эймонда дрогнула в сладостном нетерпении, испачкав влажной от предсемени головкой внутреннюю сторону бедра. Эймонд выругался, шипя сквозь плотно стиснутые зубы, словно змей, и вновь полоснул её поперёк ягодиц так яростно, что Висенью бросило в холодный пот. На третий раз он задел её поясницу, не подгадав длину сплетённых меж собой звеньев и силу руки, отяжелевшей от хмельной ярости. Висенья едва не вскрикнула, ощутив хлёсткий удар стали меж позвонков. Прохладный воздух казался совсем ледяным, словно поцелуй первого инея зимним утром. Висенья равняла дыхание, стуча зубами от усердных потуг сохранить лицо, пока Эймонд ласкал пальцами узоры на вспухшей, горячей коже, словно создатель, вкушающий совершенство созданного творения.       — Иной второй сын тебе, пожалуй, лучше знаком. Ты зовёшь его отцом, трусливые лизоблюды Порочным принцем, я же — бахвальным глупцом. Впрочем, чего он достиг? Славы угодника Блошиного Конца, пьяницы, покровителя кровавых расправ, расточителя королевской казны, скупщика девственниц и ублажателя шлюх, таких, как твоя мать. Что? Он не рассказывал тебе, как трахал мою сестру под носом у государя, как обучал её бесстыдствам вдали от любопытных глаз в заливе Разбитых Кораблей, как вершил самосуд над преступниками в столице, как имея дракона, войско и поддержку Морского Змея не сумел удержать жалкий клочок спорных земель, покорённых ценою золота ненавистного брата и тщетно уверовавших в его стремления людей. Верно, по его заслугам ты меня судишь, — Эймонд умолк, полагая, что она ответит, испугается его гневного беспамятства, обрушившегося на неё, словно штормовое море, закричит, вознамерится сожалеть, но Висенья молчала, непреклонно подавляя всякое жалящее губы красноречие.       Он обесчестил её родичей своими определениями, стремясь унизить её, воззвать к отклику изувеченного злыми словами сердца, утолить обжигающую раскалённым свинцом глотку жажду неразделимого обладания. Обрекая себя на боль, на претившее непокорному естеству смирение, откликающееся горечью в вязкой слюне, она бросала вызов торжеству его неумолимого тщеславия, не ведая, куда приведёт её неуступчивое своеволие. Висенья медленно сглотнула, предпринимая тяжкие усилия, дабы примирить беснующийся в душе гнев с желанием утаить его от обличающего взора Эймонда. Хрупкое равновесие его сломалось, как ломался неокрепший лёд под тяжестью окованных в латы ступней, шествующих на погибель. Удар стали о разгорячённую плоть растворился в напряжённой, звенящей тишине. Острый, жалящий, обжигающий, звонкий. Дыхание забилось у неё в груди, словно морской ветер, заплутавший в одиноком прибрежном гроте, и Висенья прижалась щекой к простыне, увлажнившейся от её тихих слёз.       — И ты, дочь моего дяди, второго сына, и моей шлюхи-сестры, смеешь ставить мне в упрёк моё положение? Ты — никто, пустое место, ничтожная тень своих сестёр, жертва, принесённая на алтарь хрупкого мира между нашими семьями, — Эймонд сжал её волосы так, что Висенья едва не вскрикнула, впиваясь зубами в нижнюю губу.       Ощущая его силу, его гнев, жар его тела, она вдруг подумала, что он, обезумев, удушит её холодной сталью, но Эймонд, лишь утробно зарычав, вновь осыпал её ягодицы лихорадочными, сбивчивыми ударами, вкладывая в хлёсткие движения запястья все излишества чувств, что разрывали его сердце и отравляли разум: гнев, ревность, презрение, обиду. Горячечно, неистово, отчаянно, словно рассекал ледяную стену, сокрывшую от его взора истинные её чувства. Вдыхая запах щёлока и сжимаясь всякий раз, когда сталь касалась кожи, Висенья вдруг осознала, что все её грёзы оказались обманом. Эймонд видел в ней мать, отца, братьев и сестёр, но не видел её. Он любил саму мысль о превосходстве, о несокрушимой власти, о верности и смирении, но никогда не полюбил бы её, плод страсти людей, столь презренных и ненавистных. Обида и отчаяние душили её, пока Эймонд, распалённый её молчаливой покорностью, неистовствовал в ревностном бреду.       — Ты — моя! Слышишь, Висенья? Моя! Запомни это, иначе я вырежу своё имя на твоём сердце! — И с губ её сорвался сдавленный стон, полный боли и отчаяния, и Эймонд ослабил хватку, утешающе скользя пальцами меж густых серебряных прядей.       Висенья всхлипнула. Ресницы отяжелели от слез, но она тотчас смахнула их, смежив веки до бледно-жёлтых вспышек света пред сокрытым нежной плотью взором, до тянущей боли в висках, невольно напрягая ягодицы и поясницу в мгновения меж ударами. Измождённая, она вся дрожала, стуча зубами и жадно хватая губами солёный ночной воздух.       — Милостивые Боги, что же я слышу! Тебе больно? А куда подевалась та дерзость, которую, неумело обрядив в отцовскую гордыню, ты уповала мне продать? Быть гордячкой, исхлёстанной и обнажённой, не так уж и легко, верно? Если Деймон не сумел подобающе тебя воспитать, доведётся мне исправлять его отцовские упущения. Или, полагаешь, я дозволю тебе, подобно моей шлюхе-сестре, меня позорить? Этого не будет! Я не мужеложец Лейнор и не желаю быть снисходителен ко взорам безродных ублюдков, ласкающим мою невесту. И тебе не дам волю порочить меня гнусными кривотолками охочих до грязной молвы ртов!       Напряжённые мышцы горели огнём, и застывшие на щеках слезы потеплели от горячего дыхания, вырывающегося из лёгких, сдавленных остовом костей, тихими, судорожными всхлипами. Сколько бы она не силилась осушить глаза, обида, отчаяние, бессилие и боль изливалась на её пылающие жаром щёки солёной влагой. Удары: звонкие, злые и тяжёлые сыпались на неё, словно проклятья, ведомые его сильной, обвыкшей к разящей точности клинка рукой.       Отполированные эфесом пальцы сжимали серебряные звенья столь крепко, что под молочно-белой кожей предплечья налились кровью бледно-голубые вены, вьющиеся к ладони, словно хищные змеи. Власть, что Эймонд имел над ней в мгновения бессилия и упрямой покорности, опьяняла его, но утешение оставалось чуждо пылкому нраву. Висенья, порой утратив терпение, водила бёдрами, тщетно ускользая от боли, истязающей и обжигающей кожу, и в мгновения отчаянного бегства ощущала бёдрами его крепкую, тяжёлую плоть, сполна не веруя, что страдания её волновали его страсть куда охотнее поцелуев, объятий и ласк.       Она подавила стон, закусывая губу до крови, рассеивающей наваждение боли. Эймонд, довольный итогом своих изощрённых стараний, сжал её ягодицы, не расточаясь на излишества сочувствия, впиваясь в вспухшую кожу короткими ногтями. Не ощущая более тяжести его ладони, Висенья вдохнула, предвкушая новый удар, но, не воздержавшись, надрывно застонала, когда, хлёстко вспоров воздух, пояс наконец рассёк её кожу. Эймонд замер, намеренно дозволяя ей сполна вкусить мгновение скупого утешения. Когда боль утихала, вновь встречать её оказывалось куда нестерпимее. Словно входить из холода в кипящую воду. Эймонд знал достаточно о свойствах человеческого тела, о пределах терпения, отчаяния и страха, оттого и мучил её с наслаждением и искусностью умелого истязателя.       Пять гневных ударов возлегли на два медленных выдоха и три прерывистых вдоха. Ослепляющая вспышка боли на мгновение бросила Висенью в холодный пот, проступивший крупными каплями на шее и висках. От привкуса крови во рту к горлу её подступилась дурнота. Содрогающееся от напряжения окаменевших мышц тело притаилось под жаром его сухой ладони. Лучина потрескивала в очаге, а за окном море, сочувствующее и беспокойное, распевало самую тоскливую и сладкую на свете колыбельную.       В тех местах, где лопнула вспухшая кожа, боль ощущалась исключительно явственно, и чем дольше длились мгновения его снисхождения, тем отзывчивее откликалось её изувеченное тело на новый удар. Что-то тёплое защекотало внутреннюю сторону бедра, и Висенья, испуганная откликами измождённого тела, свела бёдра так туго, что островатые колени глухо стукнулись друг о друга. Ей думалось, что с ягодиц её сбежала тонкая струйка крови, но истина оказалась куда ужаснее её невинных догадок. Робкие отклики её тела не укрылись от взора Эймонда, и пальцы его тотчас скользнули меж её ягодиц к лепесткам нежной плоти, надавливая, раскрывая и собирая влагу с нижних губ. Лик его в тот час выражал сплетение непримиримых противоречий: довольство истинностью высказанных ранее убеждений, презрение к ней, распущенной и беспутной девице, и неумолимое желание обладания её хрупким, истерзанным телом.       — Какая же ты грязная девка. Похотливая дрянь, истинная дочь своей матери! — с улыбкой, преисполненной деланного огорчения, сетовал Эймонд, проникая в неё властно и грубо, словно и впрямь искал внутри её девственно-невинного естества тщательно сокрытый порок.       Висенья, до глубины души испуганная и растерянная, совсем потеряла себя. Отчего её тело, противясь разуму, навлекало на неё позор. Отчего нижние губы её увлажнялись, если в душе таились отвращение, обида и гнев. Быть может так плоть, не знающая прежде настойчивости столь яростной и чувствуя присутствие мужества, которого не желала, стремилась спастись от боли и бесчестия. Висенья отвернулась, ощущая лишь как вся горит, глотая тихие, бессильные слезы.       — Я раздел тебя, отхлестал до крови, а ты взмокла, словно нетерпеливая шлюха, жаждущая принять в себя член, — Эймонд склонился к её уху, чеканя горячечным шёпотом каждое слово. Глумливый тон его стегал её слух куда яростнее, нежели звенья серебряного пояса плоть. — Я могу дать тебе свой. Могу сделать тебя женщиной. Могу поставить на колени и взять, как пьяные наёмники берут девок в борделях за тройку медных монет, как дотракийские дикари покрывают порабощённых лхазарянок, — он поцеловал её шею, прихватывая губами влажную от слёз кожу под углом нижней челюсти, скользя внутрь ещё одним пальцем. Болезненное ощущение изобилия и тесноты заставило её загнанное сердце сжаться и замереть. — А теперь умоляй меня проявить милосердие! Проси сохранить единственное уцелевшее доказательство той ничтожной добродетели, что ещё при тебе осталась.       — Нет, прошу… — меж прерывистыми всхлипами воззвала Висенья, изрезавшись об осколки разбитой гордыни.       Его присутствие внутри ощущалось словно пламя на фитилях обнажённых нервов, и сносить более подобного унижения она не могла. Он не мучил её, а словно вскрывал ржавым, тупым клинком, и когда острие его достигло сердца, из груди её вырвался последний, сдавленный выдох, и Висенья, сломавшись под натиском его превосходства, разрыдалась. Тёмные, ноющие, словно свежие раны, чувства: ледяная пустота, боль, стыд и отчаяние, исполнили по венца сосуд мятежной души, и терзания сломленной гордыни излились злыми, горькими слезами на алые щёки.       — Хватит… хватит… — обессилев, голос её превратился в шёпот — молитву страждущего, коленопреклонённого мученика у алтаря честимого Божества.       Она услышала, как звякнуло о пол павшее серебро, и пальцы Эймонда, плавно покинув её узкое лоно, коснулись поясницы в жесте, исполненном тревожного сочувствия. Вдоволь усладившись её мучениями, он перевернул её на спину и взглянул в заплаканное лицо. Ощутив иссечённой кожей ягодиц давление его ног, Висенья болезненно зашипела и вновь сорвалась на тихий плач, посрамлённая столь унизительной слабостью. Застывшие в глазах слезы искажали точёные линии его лица, и Висенья не могла угадать, с каким чувством он глядел на неё в то мгновение, когда капризные уста оставались немы, а собственные запястья, связанные за спиной, лишали её права снять с трепещущих ресниц непрошеную влагу.       Не сказав ни слова, Эймонд разрезал узел на её запястьях, и вновь ощутив силу в руках, Висенья тотчас соскользнула на шёлковые простыни, скрывая лицо в раскрытых ладонях. Плечи её и грудь всё ещё содрогались от беззвучных рыданий. То были слезы маленькой девочки, что из глупости бросая вызов пламени, обожглась до костей. Осушив глаза, Висенья прижала пальцы к груди, защищая рвущееся из клетки рёбер сердце, и подобрала под себя ноги, словно человеческий плод в материнской утробе на гравюре из пыльной книги её драгоценного мейстера.       Оцепенев от осознания свершённого им бесчестия, Эймонд сидел подле неё угрюмой, безропотной, обременённой чувством вины тенью, и лишь глубокое, тяжёлое и шумное дыхание обличало в нём живого человека. Висенья поднялась на локтях, вонзаясь в него исполненным презрения взором. Он бил её с таким удовольствием, что весь взмок от гневного усердия, словно подмастерье у кузнечного горна. Эймонд стёр проступившую на лбу и висках испарину, зарываясь пальцами во влажные пряди, и рвано выдохнул. Висенья коснулась простыни, сохранившей одинокие капли крови, скатившиеся с её иссечённой кожи, и, собрав остатки сил, хлестнула Эймонда ладонью по влажной, обнажённой груди в разрезе изумрудного шелка.       — Вы — чудовище! Бесчестное, жестокое чудовище! — она била его вновь и вновь, свирепствуя в бессильном отчаянии пред мрачным равнодушием его изувеченного лица, пока Эймонд, утомившись и обозлившись, не схватил её за истёртые до крови запястья, привлекая к себе на колени. Сапфир в его глазнице сверкал хладной синевой зимнего моря.       Висенья думалось, что она вонзится ему в шею зубами, но узрев застывшие, подрагивающие уста, прежде столь гибкие в медовой ухмылке, затаилась. Чувства порой лишали здравого смысла даже самые рассудительные умы, и их стремление испытать пределы пороков и неотступность друг друга окончилось взаимным поражением. Они обожглись, словно дети, что из любопытства и забавы ради выхватили из пламени горящие лучины.       — Уж не уповала ли ты на доблестного рыцаря подле себя, когда ложилась в мою постель? — Он прижался губами к её влажной шее, поднялся жадными и долгими поцелуями за ухо вдоль русла бьющейся жилки, и кончик носа утонул в серебряном водопаде её густых, душистых волос. Тёплое дыхание приласкало отзывчивую кожу затылка, покрытую тонкими, мягкими, почти прозрачными волосками. От прикосновения столь чувственного и томного воспалённые нервы её словно обнажились от плоти, и Висенья, сглотнув вязкую слюну, повела головой. Эймонд, отстранившись, дал понять ей тяжёлым взором о своём недовольстве. — Никогда не грезил об участи добродетельного праведника. Желаннее всего те мужчины, в которых непримиримая вражда плотской красоты и тайных пороков обретают противоречивое единство. Разве нет?       — Нет, — выдохнула Висенья, когда губы его вновь приблизились к её лицу. На поцелуй его она не ответила, и руки Эймонда сомкнулись на её запястьях с такой силой, что кончики пальцев тотчас онемели. Он настойчиво требовал от неё смирения, а она не могла преклониться пред тем унизительным положением, в котором оказалась волею собственного честолюбия. — Вас я не желаю. Уходите прочь. Оставьте меня!       Слова, которым впору было бы оскорбить даже столь уверенного в себе мужчину, лишились подобающей силы виною её надломленного голоса, ведомого болью, горечью обиды и страхом. Властное требование он превратил в измождённое воззвание. Такая женщина не внушала благоговейного опасения, одно лишь снисходительное сочувствие.       Эймонду подобная власть над её чувствами непомерно льстила. Он отпустил её запястья и, взяв в ладони лицо, стёр большими пальцами влагу с горячей кожи, скрывающей ещё по-девичьи робкие очертания высоких скул. Эймонд молчал, лишь тонкие губы его, застывшие в капризном изгибе, чуть приоткрылись в безмолвном восхищении, и взор неустанно твердил о повиновении. Висенья затаила дыхание, из последних сил упреждая его тёмную страсть, возложив ладони на обнажённую грудь.       — Гонишь меня? — он звонко поцеловал её, прихватив вспухшую кожу нижней губы. Эту ласку Висенья оставила без ответа, но Эймонда, похоже, её согласие нисколько не заботило. — Хочешь чтобы я ушёл, позволив тебе забиться меж подушек и рыдать до утра в гордом одиночестве? — Пальцы, оглаживающие её лицо, спустились к шее, поддели серебряные плетения украшения, ведущего к жемчужине в ямочке меж ключиц. — Ты вверила мне согласие, и я его взял. Ты могла сохранить за устами свою дерзость, и я бы ушёл, но ты бросила вызов моему терпению, полагая, что я наградил бы тебя звонкой пощёчиной наотмашь, выбив пару зубов, а после ты смогла бы, гордо вскинув подбородок, трепаться о том, какой подлец и ублюдок твой будущий муж. Похоже, я огорчил тебя тем, что оказался лучше.       Он надавил пальцами меж её щёк так, что поутру на нежной коже непременно сохранились бы синяки, не пожелай она смиренно раскрыть уста. Висенья повиновалась, впиваясь ногтями в гладкую кожу обнажённой груди Эймонда до белесых отметин полумесяцев, когда язык его, упругий и гибкий, властно и решительно скользнул меж её губ, раскрывая и опаляя жарким дыханием. Этот долгий, влажный поцелуй казался ей очередной мучительной пыткой. Прежде Эймонд целовал её так, что Висенья готова была сбросить с себя бремя невинности, лишь бы только он не прекращал распалять в ней это саднящее, тягостное предвкушение, ныне же уста его испивали её с жаждой измождённого путника, долгие дни грезившего о прохладном вине. Он гладил её шею, вплетал пальцы в волосы на затылке и, медленно выдыхая, вновь припадал к губам, стараясь сломить сковавшую её сердце неуступчивую обиду дразнящими, бесстыдными ласками языка.       Его внезапная благосклонность нисколько не угождала Висенье, сколь бы страстными и самоотверженными не были его старания. Эймонд отказывался покидать её покои, и до тех пор, пока они оставались наедине, за закрытой дубовой дверью, под плотной завесой необузданных чувств вдали от вмешательства слуг и рабов, покой и мужество оставались ей чужды. В руках его сосредоточилось достаточно силы, дабы удушить её в пылу гнева или свернуть шею во внезапной вспышке злой, слепой ревности со звучным, отвратительным хрустом.       Все её попытки сопротивления ныне Эймонд встречал с лукавой улыбкой, лаская её тело с лихорадочным исступлением и нашёптывая на ухо о порочных грёзах, терзающих его измышления. Одни лишь Боги ведали, каким мог оказаться итог её очередного упрямства, если бы ей достало смелости на него решиться. Изменчивость его слов и поступков невыразимо пугала её, и в том суеверном страхе не было места зычному, любопытствующему недоумению, однако участь покорной, ублажающей его желания девицы и вовсе приводила Висенью в ужас.       Эймонд гладил её спину, покрывая торопливыми, жаждущими взаимности поцелуями шею и изгибы выступающих ключиц, пока она, с рассудительной доверчивостью сомлев в его объятиях, вспоминала о ключе, оставленном Эймондом в ларце с драгоценностями. Наготу она полагала скрыть покоившимся на тахте халатом. И когда Эймонд вновь прильнул к её губам, она охотно ответила, позволяя его ладоням, огладив талию, коснуться напряжённого живота. Улучив мгновение, она сорвалась с его коленей и бросилась к тахте, почти ощутив кончиками пальцев мягкость пурпурного бархата, когда стальная хватка стройных пальцев Эймонда вдруг сомкнулась на её предплечье. Он тихонько посмеялся над ней, без напрасных усилий привлекая к себе оцепеневшее от тревожного опасения тело, и прильнул грудью к её спине, вновь усаживая Висенью к себе на бёдра.       — Не сумела прогнать меня и решилась на бегство? — елейно ворковал над ней Эймонд, убирая павшие на плечо пряди за спину. — Это так похоже на твою мать: постыдная капитуляция после сокрушительного поражения. Когда-то она так же сбежала на Драконий Камень, не сладив с дворцовой молвой о законности рождения твоих старших братьев, — мимолётный поцелуй растаял на её коже, словно первый снег, и Висенья ахнула, когда мягкие касания губ сменились дразнящими покусываниями, предшествующими более смелым и дерзким ласкам. — Впрочем, бегство — одно из свидетельств вины. Неужели ты прониклась собственной?       Руки Эймонда, покровительственно возлежащие на её предплечьях, сместились выше, обхватили талию под полушариями груди, позволив пальцам затаиться во впадинках гладкой кожи меж рёбер. Висенья старалась не думать о его прикосновениях, но естество её невольно отзывалось на волнующие ласки мелкой прохладной дрожью, вздымающей каждый тончайший волосок. Под опущенными веками правила кромешная тьма, но сладостный баритон над ухом напоминал ей о том, что Эймонд был далёк от окончания того глумливого, циничного лицедейства, которым с таким упоением наслаждался.       — А ведь знаешь, иного я от тебя не ждал… — Висенья ощутила в ложбинке над ключицей тяжесть острого подбородка, и пальцы Эймонда, огладив полушарие высокой груди, сжались, нисколько не заботясь о её чувствах, заставив её по наитию прильнуть спиной ближе к сильной, горячей груди. Иная его рука взялась оглаживать её живот, и Висенья, с омерзением осознав, чего он от неё хотел, вновь испуганно всхлипнула. — Я бы огорчился, если бы после стольких упрямых, но бесплодных потуг ты уступила мне в одночасье. Подобная уступчивость противоречит твоему строптивому нраву. Верно, бегство для тебя унизительная сделка с собственной совестью. Ты готова принять поражение, лишь бы я не взял своё. Будто бы меня волнует, чего ты хочешь, — он хмыкнул с такой надменностью, словно и вовсе не полагал её достойной расточительства своих сил. Висенья вновь встрепенулась, и на сей раз Эймонд рванул её на себя с такой яростью, что пред глазами у неё вспыхнули огненные кружева. — Ну куда же ты пойдёшь? Обнажённая, исхлёстанная и заплаканная. Разве я не говорил, что не дам повода думать обо мне дурно. Даже если повод этот очарователен в своей невинной, девичьей кротости.       — Jorepan… — совсем тихо сказала Висенья, возлагающая последние надежды на силу убеждений и родственного снисхождения. Сколько бы боли ей не принесли его злые слова, она нашла в себе силы преступить через гниющие останки гордости во имя того, что ещё могла сохранить. Девичества, которое на исходе ночи Эймонд бы непременно взял, если бы ей не достало мудрости сдержать его пыл доводами или мольбами. — Хватит.       — Ты меня искушаешь, — тоном безгрешного септона держал ответ Эймонд, всецело возлагая на неё ответственность за свершённое им бесчестие и плавно перекатывая меж пальцев сосок. — Будь послушной, делай, что говорю, не гневи меня, и более я тебя не ударю.       Он что-то бессвязно прошептал ей на ухо прежде, чем нашёл подрагивающие от бессильных слёз губы, увлекая Висенью в пылкий, нежеланный поцелуй. Ночной полумрак скрывал их образы под вуалью густой синевы, но обнажённые тела ощущали каждое дыхание, касание или мимолётную боль остро и жгуче, словно в хмельном бреду. Эймонд требовал от неё взаимной пылкости, но ей не доставало его лицемерия, дабы столь искусно лгать. В ответных движениях её языка не было прежнего жаждущего восторга и безраздельного упоения, и эхо их влажных, звонких поцелуев, пойманное стенами каменной клетки её покоев всякий раз вонзалось ей под кожу, словно ледяная игла.       Обида рвала её на части, и все, чего искало измученное сердце — толики утешения, не в мольбах о милости и не в беззвучных слезах. Эймонд целовал её так, как не подобало невесту, словно не было ни злых слов, ни тяжёлых ударов, сокрушивших все представления о нем в её сознании. Все его чувства, тщательно сокрытие под маской деланного равнодушия, обнажились, как вскрывались нервы под содранной кожей, и Эймонд, лаская и касаясь её, искал избавления от их безраздельной власти.       Укусы и поцелуи сменяли друг друга с той беспорядочной закономерностью, с которой нежность уступала исступлённой страсти и, пресытившись прозябанием в тени, вновь стремилась навстречу светилу чувственности. Висенья грезила о детских нелепицах: кисловатом привкусе клюквы из Сада Эйгона, запахе материнских платьев, узорах на перьях ловчих Визериса, изгибе отцовской улыбки, оттенённой скупым одобрением, уповая отвлечь себя от дурных, гнетущих мыслей, пока Эймонд щедро осыпал поцелуями её спину, прижимаясь губами к каждому позвонку. В то мгновение мир виделся ей серым, словно прибрежные камни родного острова.       Она очнулась от грёз, ощутив, как влажная головка коснулась её нижних губ. Мышцы Эймонда тотчас напряглись от волнующего мгновения столь непозволительной близости, словно к мужеству его поднесли трепещущее свечное пламя, лизнувшее нежную кожу внутренней стороны бедра. Висенья, залившись горячим багрецом стыда, порывалась сокрыть столь бессовестный образ, но Эймонд, настойчиво протиснув ладонь меж её бёдер, помешал её благочестивым намерениям.       — Есть соблазны, пред которыми мужчины бессильны, — тон его вдруг наполнился скорбью, граничащей с покаянием страждущего. О чём была эта тайная тоска, для Висеньи осталось загадкой. — Если пред искушением невозможно устоять, быть может, ему стоит поддаться?       Пальцы его, раскрыв нижние губы, огладили нежную кожу вокруг девственного естества, едва касаясь, словно ласкали лишь тёплый воздух вокруг. Его дыхание у неё над ухом отяжелело, как после долгой, изнурительной схватки, и Висенья услышала, как звонко скользнул влажный язык меж губ, увлажняя иссушенную горячим дыханием кожу. Обделённый терпением по своей природе, Эймонд поразительно степенно и трепетно вкушал каждую секунду их чувственной близости. Прежде она находила подобные прелюдии волнующим и неотъемлемым дополнением к самому желанному и сладостному удовольствию, теперь же всякое его прикосновение увечило её, словно ладно наточенная сталь.       Висенья накрыла ладонью его запястье, совершающее мерные движения меж её напряжённых бёдер, но Эймонд, нисколько не укорённый безмолвным возражением, плавно ввёл в неё палец, прихватывая губами кожу у излёта плеча. Она вся сжалась от настойчивости и сбивчивости лихорадочного ритма, сомкнув губы в тонкую, бескровную линию от ощущения горячей, болезненной тесноты.       «Прошу, пусть это закончится. Пусть закончится…», — без устали вторила она заветные слова, словно искренне верующее дитя, возносившее искреннюю молитву Матери.       — Пекло! — гневно прошипел Эймонд, обвивая её талию и привлекая к себе так близко, что Висенья на прерывистом выдохе поймала гулкие отзвуки его сердца, неистово бьющегося о рёбра. — Благочестивой леди не подобает быть столь узкой, горячей и мокрой. В борделе бы тебе славно заплатили за одну только возможность взглянуть на то, чем я безраздельно владею, — от взора Эймонда не укрылась пробившая её тело дрожь, а от слуха одинокий всхлип, похожий более на долгий, медленный выдох. Польщённый, он поддел пальцами её подбородок, заставляя Висенью взглянуть в пышущее довольством лицо. — Ты так меня боишься? Боишься, что я возьму то, что моё по праву, наплевав на все запреты и клятвы? Боишься, что будет больно, когда я, толкаясь навстречу твоему естеству, порву эту жалкую плотскую преграду между нами, которую ты столь ретиво оберегаешь?       — Нет… — она не спорила с ним, а лишь просила более себя не мучить, но Эймонда подобный ответ не удовлетворил.       — Вот как? — узкое лицо омрачила тень негодования уязвлённой гордыни. Эймонд выскользнул из неё, и Висенья тотчас ощутила прикосновение бархатистой, обнажённой головки к влажной коже меж нижних губ. Она испуганно приподняла бёдра, и Эймонд, сполна отмщённый, торжествующе засмеялся. — До чего же неумелая, спесивая и трусливая лгунья мне досталась. Ничто не радует меня более созерцания твоего сокрушённого тщеславия.       — Дядя, я прошу Вас, — по щеке её скатилась одинокая слеза, оставив влажную дорожку на едва осушенной коже. Противясь подступающему к горлу свинцовому кому, Висенья хранила учтивую серьёзность тона, опасаясь вновь обозлить его, распалённого её сопротивлениями и восприимчивого ко всякому возражению. — Отпустите меня. Уходите. Я не желаю того, что Вы со мной делаете…       — Мои деяния — лишь малая доля сокровенных пристрастий, — с искренностью измученного волнениями страсти мужчины возразил Эймонд. Ладони его, вкушающие фарфоровую белизну кожи, возлегли на низ её живота, надавливая там, где одеяния плоти скрывали женскую утробу, не знавшую ещё бремени материнства. — Я мог бы сделать с тобой куда больше того, о чём тревожной дробью крохотного барабана напевает твоё юное сердце. Мне ничего не стоит взять тебя силой, заставить ублажать себя до самого утра, исписать полотно твоей кожи остриём своего клинка. Ты бы ничего не сделала, никак мне не помешала, и никто бы не пришёл на помощь тебе, льющей бессильные слёзы в тоске отчаяния и одиночества. Но я не такой ублюдок, как твой отец. Быть может, будь я схож с ним на толику более, ты бы отдалась мне охотнее.       Слова Эймонда укрепили в сердце Висеньи веру в незыблемость его намерений. Осознание нахлынуло на неё, словно холодная морская волна на тлеющие угли прибрежного костра, и последняя, едва трепещущая искра её мятежной души угасла. Слабость, что прежде пугала её, вдруг обрела иную суть: уродливый лик постыдного недостатка, возникающий порой в её мыслях, преобразился в умеренное достоинство, свойственное женщинам разумным и осторожным. Один лишь страх по-прежнему лежал на её сердце камнем. Словно дитя, едва познавшее губительные последствия безропотного смирения, она боялась слепой покорностью пробудить ту алчную, голодную тьму, удерживаемую в узде остатками здравомыслия, что увлекла бы Эймонда за грань допустимых пороков, и он, ведомый дурманящим разум превосходством и беснующейся в хмельной крови страстью, лишил её девичества, более не истязая себя ни сомнениями, ни муками совести.       От мыслей и жара его тела её бросило в пот, пред глазами потемнело, а в висках словно зазвонили в колокола. Висенья коснулась пальцами шёлка простыней, и неуверенно опёрлась на раскрытую ладонь, ощущая, как руки Эймонда, доселе плавно скользящие по её талии, груди и животу вдруг замерли. Он накрыл её ладонь, несмело скользя меж пальцами, и Висенье вдруг вспомнился пир в чертогах дворца, когда она впервые коснулась его, ощутила тепло сухих, стройных пальцев, когда сердце её впервые забилось в груди и затаилось в томном, сладостном предвкушении. Эймонд заправил за ухо прядь волос, и, мягко накрыв ладонью грудь, заставил её опереться на себя, и тотчас припал поцелуями к уху, сжав в ладони упругое полушарие груди.       Обличающее откровение наготы делало её совсем беззащитной. Висенья принимала его ласки, как ранее принимала удары, утешая себя тем, что и этой пытке вскоре придёт конец. Отяжелевшее дыхание Эймонда тревожило её затылок. Кожа саднила и покалывала от проступившего пота и влаги естества, скопившейся на внутренних сторонах бёдер от долгих и грубых прелюдий. А когда он её целовал, она, как умела, старалась восполнить истязающую его жажду собой, вспыхивая всякий когда язык его, скользя меж её губ, порождал влажные, непристойные и звонкие отклики и когда в поцелуе он пощипывал её соски и сжимал подрагивающие от избытка чувств пальцы.       Висенья прислушивалась к его телу: дыханию, биению сердца, ощущению перекатывающихся мышц под горячей кожей. Объятая его жаром, она была близка к тому, чтобы отойти в беспамятство. Эймонд, ощутив пробившую её тело слабость, прижал ее к себе, придерживая податливое тело за талию. Ладонь, что ласкала её груди, вновь скользнула к животу, огладила изгибы бёдер, и пальцы отыскали крохотный узел чувственности меж нижних губ, и тело её откликнулось. Она по наитию свела бедра, обхватывая его горячую, крепкую плоть и накрывая пальцами запястье, противясь невольно, нежели из упрямства, и с уст Эймонда сорвался долгий, чувственный стон. Висенья замерла, не осознав сполна, что сотворила, вновь позволив их плоти соприкоснуться в преступной близости.       — Седьмое пекло! Будь ты проклята, грязная девка! — прошипел он с такой яростью, словно клыки и когти непреодолимого соблазна рвали его внутренности на части. Ей и прежде доводилось лицезреть Эймонда пленником пылких чувств: гнева, зависти, обиды, презрения, но оттенённый вожделением его вкрадчивый баритон обрёл совершенно новое, неповторимое звучание, которое Висенья, внезапно для самом себя, нашла волнующим и пугающим в одночасье. Жаркие поцелуи стыда дивными цветами распустились на её щеках. Она медленно ослабила бёдра, позволив истекающей предсеменем головке коснуться нижних губ. Эймонд шумно сглотнул у неё над ухом, смачивая иссушенное жаром горло. — Я, верно, схожу с ума… — в агонии накаляющегося влечения прошептал Эймонд и уложил ладони на её бёдра, заставляя вновь пленить меж них свою плоть. Его тихий стон вторил о скупом блаженстве, что ускользало от него, нетерпеливого и запальчивого в своих желаниях, словно вода из-под пальцев. — У тебя дурная кровь… Ты нарочно меня истязаешь, нарочно делаешь это со мной…       Трепещущие от сбитого дыхания нити слов обрывались под тяжестью нарастающего нетерпения. Эймонд чуть приподнял её за талию и медленно опустил, подсказывая потворствовать своей страсти, крепкой и горячей, плавно скользящей меж туго сведённых бёдер. Едва ли он осознавал, что делал, когда, ведомый плотским соблазном, совершал с ней подобное бесстыдство, упиваясь доселе неизведанными чувствами, словно юноша, впервые вкусивший вино и нарёкший его вкус изысканно-терпкой, сладковато-пряной погибелью.       В его движениях ощущалась лихорадочная спешка и неуклюжая страсть, что, вопреки неприглядной суетливости плотского облика отчего-то заставляла Висенью робеть и испуганно сжиматься. Желания Эймонда, пожалуй, были слишком очевидны, но она, стеснённая нечестивой откровенностью своего положения и затаённой в сердце обидой, не могла дать того, чего Эймонд с таким остервенением добивался, мерно покачивая её, застывшую в ужасе и стыде, на бёдрах.       Его головка, влажная и раскрасневшаяся от прильнувшей к мужеству крови, скользила вдоль её лона, раскрывая нижние губы и касаясь крохотного сосредоточения нервов меж них. Висенье думалось, что зрелища более волнующего и распутного ей более не доведётся увидеть, когда Эймонд вдруг резко поднялся и с приглушённым выдохом рыком опрокинул её навзничь, заставляя ощутить обнажённой спиной прохладу простыней. Висенья опёрлась на локти, помогая утомлённому телу сместиться к усыпанному подушками изголовью, подальше от одурманенного желанием родича.       — Иди-ка сюда, — Эймонд сомкнул пальцы вокруг её лодыжки и рывком притянул к себе. Шёлк простыней ощущался на вспухшей, иссечённой коже ягодиц грубой, колючей шерстью. — Меня гневит эта глупая пытка, — скупо подытожил он, прильнув к её промежности пахом. — Пекло, до чего же хорошо… — смежив веки, прошептал Эймонд, и Висенья под ним вновь испуганно забилась, оцарапав плечи и грудь родича.       — Нет, не делайте этого, прошу! — глаза её вновь увлажнились и из груди вырвался бессильный, взывающий полустон. Эймонд поймал его раскрытой ладонью, нисколько не умалённый её бесплодными стараниями уберечь целомудрие, с такой силой, что застывшие в уголках глаз слёзы потекли по щекам и его сомкнутым пальцам.       — Чем я заслужил твои слёзы? — взгляд его и голос исполнились неподдельным, уязвлённым изумлением. — Тем, что был добр, терпелив, обходителен, участлив, учтив? Тем, что развлекал тебя, целовал, ласкал и угождал всякой прихоти, предугадывал желания и отстаивал честь? Быть может, мне стоило взять тебя, как подобает брать женщину, без неуместных излишеств долгих прелюдий, без слепого покровительства тому, что и так моё по праву? Поступок столь дерзкий и бесчестный послужил бы куда более веским поводом для слёз, нежели невинные ласки, которыми впору довольствоваться мальчишкам, не знавшим прежде узости и жара девичьего нутра, — он провёл ладонью по лепесткам нежной кожи, намеренно избегая скрытой меж них непорочности, но и этого касания было вдоволь для её тела. Мышцы живота напряглись, словно от удара раскалённой сталью, и Эймонд, заметив, как сковалось её тело, нахмурился. — Будь кроткой, отзывчивой и тихой, и волею моей безграничной милости сохранишь свою драгоценную невинность. Нет глупости большей, нежели заставить ту, которую желаешь получить по доброй воле.       Висенья вжалась щекой в простынь, стараясь изгнать из сознания обуявший тело страх. Всякой пытке приходил конец, но ожидание его казалось мучительнее самого присутствия плотских увечий и ласк, что прежде приносили ей удовольствие. Эймонд свёл её колени и чуть приподнял, укладывая голени по обе стороны от горячего, поджарого стана. Висенья ощутила изгибы сокрытых кожей костяшек узких мужских бёдер, кончики пальцев на ногах коснулись гладкой ткани халата, согретого теплом свирепствующей под кожей крови. Мягкий изумрудный шёлк, что всё ещё оставался на его стройном теле, с глумливой надменностью контрастировал с безупречной наготой её тела. Эймонд подался к её губам, но Висенья, стыдливо скрыв в ладонях лицо, тихо всхлипнула.       — Мне не нравится…       Эймонд отвёл её руки от лица и жестом властным, но уветливо бережным прижал запястья к постели, вынуждая покориться более мягко и уступчиво, нежели в предшествующие страстным исповедям мгновения. Губы его коснулись подбородка, после робко выступающей скулы и, наконец, нашли её уста, сминая и посасывая, словно упрашивая отвергнуть противостоящие желаниям плоти чувства.       — Не плачь… — сбивчиво зашептал он в её ухо, прильнув губами к вьющейся прядке. В его потеплевшем голосе наконец зазвучало беспокойное, смятенное воззвание, пробившееся чрез отвердевшую от долгой зимы землю гордыни первым весенним ростком. Слова дались Эймонду так тяжело, словно дюжины стоунов раскалённых камней давили ему на плечи. — Мне горько видеть тебя несчастной, — он снял губами слёзы с уголков её глаз. Пряди его ровных, густых волос рассыпались по груди, дразня её бледную кожу. Когда он не бил её, и злые слова не слетали с его уст проклятьями и глумливыми насмешками, Эймонд обретал людское подобие пред её мысленным взором. Внезапная нежность прикосновений и тона повергала Висенью в смятение, и она, более не желая искать оправдание вспышкам слепой ярости, уступающим мимолётному сострадания, смежила веки. — Нет, смотри на меня, — с прежней властностью наказал Эймонд, и она уступила. — Хочу, чтобы ты видела моё лицо, каждое соприкосновение наших тел. Хочу, чтобы чувства рвали твою душу на части с той же силой, что истязают меня. Хочу, чтобы смотрела мне в глаза, когда я окончу…       Прежде, чем она успела осмыслить сказанное, Эймонд плавно повёл бёдрами, и Висенья почувствовала, как мужество его скользнуло меж её нижних губ, раскрывая лепестки нежной кожи влажной головкой. Висенья закусила губу, сжимая меж пальцев шелка простыней. Эймонд замер, всматриваясь в её лицо пристально и несколько надменно, напряжённый и взмокший, словно воин, измождённый долгой, кровопролитной битвой. Правильные черты, оттенённые тщательно подавляемым вожделением, преобразились в нечто по-юношески непорочное и неведомое, на щеках поблескивал солёной влагой испарины жаркий румянец. Висенья ощущала запах его влажного тела, отяжелевшее, срывающееся дыхание и скользящие, звонки шлепки.       Он двигался медленно, с упоением, вкушая её тело с тягучей изысканностью и мальчишеским восторгом, целовал плечи, шею, ключицы, сжимал груди и изгибы хрупкого стана, оглаживая большими пальцами живот. Эймонд вскинул голову, открывая её взору шею со струнами натянутых меж остовами костей мышц, выступающих глубокими тенями на бледной коже, и зашипел, толкаясь меж туго сведённых бёдер судорожными рывками. Созерцая сбивчивые движения его напряжённого тела, олицетворяющие непоследовательную откровенность проникновения, Висенья думала, что бросая вызова собственному терпению в пытке плотского аскетизма Эймонд находил странное, извращённое удовольствие.       Эймонд сближался с её бёдрами, пленяя взор завораживающей грацией плавных выпадов. Висенья ощущала силу обманчиво изящного тела, напряжённого, словно струна тетивы в мгновения каждого, непозволительно близкого соприкосновения их начал. Она ахнула, невольно выгибая спину, когда раскрасневшаяся головка задела комок чувствительной плоти меж нижних губ. Волнение мерно разлилось по её телу приятным теплом, оживляя в памяти тихие летние вечера, согретый последними лучами солнца песок под нагими ступнями и шёпот морской волны, накатывающей на прибрежные камни. Это томное удовольствие возродило в её сердце тоску по сладости первого поцелуя.       Остатки тепла, испитые кровью, достигли кончиков пальцев и тотчас угасли, оставив после себя холодную пустоту. Краткое мгновение тягостной истомы рассеялось, словно утренний туман, и Висенья вновь обрела ясность мысленного взора. Свершаемое бесчестие таило в себе нечто совершенно непостижимое привычному образу мысли и понятиям добродетели. Висенья судорожно всхлипнула, и Эймонд, прижавшись к её щеке своей, вновь разбередил едва остывший очаг её чувственности уверенным, глубоким толчком. Она тихонько застонала, стыдясь и изумляясь ответам собственного тела. Скупая нега, растекающаяся по её венам от сосредоточения отзывчивых нервов, едва утоляла навязчивую боль, сковавшую низ живота стальными цепями. От телесной испарины иссечённая кожа ягодиц пуще вспухла и стала саднить, покалывать и гореть, словно от хлёстких ударов крапивой. Диссонанс чувств не дозволял ей окончить, а лишь больше разрывал изнутри и без того истерзанные убеждения всякий раз, когда бёдра их соприкасались. Она ощущала боль и отголоски мимолётного удовольствия, мягкого и нежного, но куда более порочного и распутного нежели то, что он дарил ей прежде. Висенья испивала это чувство с отчаянностью измученного знойной жаждой путника, отыскавшего оазис среди бескрайней пустыни губительных пороков: страха, стыда, гнева и обиды. Израненные воззрения, подавляемые его властной страстью, преследовали её во тьме под кожей опущенных век.       — Грязная… порочная… девка! — каждое слово срывалось с его уст вместе с рваным, гневным выдохом. Эймонд замер, впиваясь в неё выразительным взглядом, и Висенья, околдованная сверкающим сапфиром в мёртвом глазу, нашла в себе силы коснуться его плеч, дабы дюймы, разделяющие их лица, умножились. Воспользовавшись непродолжительным смятением родича, она плавно сместила тело к изголовью, когда руки его вдруг, доселе покоившиеся на бёдрах, развели их, открывая жаждущему взору бессовестный вид на её непорочное девичество. — О, Боги… — с восхищением прошептал Эймонд, собирая пальцами влагу её нижних губ. — Порой мне думается, что женщин создал Неведомый, дабы испытывать мужчин их нравом, желаниями, красотой и тем, что они прячут между ног. Что есть женщина, если не воплощение порока?       С тонкой улыбкой он надавил головкой меж лепестков нежной кожи, провёл от основания до жемчужины плоти. По телу Висеньи разлился судорожный жар и спустился к бёдрам, побуждая мышцы сжаться и задрожать. Она застонала от избытка чувств, но, узрев его преисполненное честолюбием лицо, упрямо сжала губы. Эймонд провёл пальцами под полушарием груди, где притаились бледно-голубые тени, сжал влажными пальцами упругую плоть и прильнул губами к соску, лаская долго и исступлённо, словно жадный младенец.       Она ощутила дразнящие шлепки подтянутых яичек кожей под вспухшими ягодицами, до того влажные и неприличные, что Висенья не находила себя от стыда, когда обостренный слух возвещал о непотребстве, которое она пожелала не видеть, смежив веки и сокрыв густо залитое горячей кровью лицо среди простыней. Дыхание Эймонда срывалось на тихие стоны. Его движения то замедлялись, то учащались, не позволяя влажной коже её бёдер истосковаться по жару возбуждённого мужества.       — Закончите это, прошу… — вновь взмолилась Висенья, извиваясь под ним, вновь скользящим меж её бёдер с прежней настойчивостью и страстью. — Скажите, чего Вы хотите?       Польщённый обретённой властью, он надавил ей на губы, властно и настойчиво раскрывая упругую плоть и наказывая обхватить указательный палец. Висенья повиновалась. Ей было столь страшно, тревожно и горько в тот час, что она взяла бы в рот даже его мужество, если бы Эймонд пожелал. Он прикрыл глаза, наслаждаясь разливающимся по телу блаженством, подаренным её горячим, влажным ртом и узостью бёдер. Длинные волосы её родича разметались по плечам и спине, прильнув к влажной коже, кончики густых прядей ниспадали на её груди и шею. Висенья ласкала языком его пальцы, больше всего на свете желая не дожить до следующего рассвета, ибо не было на её памяти мгновения, столь же крепко исполненного стыдом, горечью и обидой.       Когда Эймонд, пресытившись, вновь склонился за поцелуем, Висенья по наитию уложила руки на его плечи, огладила шею, подумав вдруг о желании вонзиться в неё зубами и глядеть, как эта кровь заливает её обнажённое тело, шёлковые простыни и подушки, отороченные золотой бахромой. Она чуть сжала пальцы, затаив дыхание от ощущения бьющейся под кожей жилки. Эймонд сглотнул. Висенья медленно выдохнула от внезапного восторга, когда ощутила, как смещается хрящ под её тонкими пальцами. Её участие вызвало у Эймонда улыбку, почти гордую. Он смотрел в лицо смерти с таким равнодушием, словно всегда её ждал, словно втайне уповал умереть молодым.       — Жаждешь меня удушить? Полагаешь, твои робкие потуги меня испугают? — полюбопытствовал он без толики страха или здравого опасения, сжимая меж пальцев сосредоточение её чувственности. Она вскрикнула, обхватывая его плоть так восхитительно узко, что из уютного заточения груди Эймонда вырвался сдавленный стон.       Эймонд выбранился, сцепив зубы, словно превозмогая боль. Висенья разжала пальцы, испуганная заревом безумия, сверкнувшем в фиалковой бездне живого глаза. Она изумлённо распахнула уста, и он тотчас припал к ним в долгом поцелуе, скользя языком во влажный жар её рта. Движения Эймонда замедлились, и Висенья ощутила первые капли тёплой влаги на бёдрах и нижних губах. Эймонд оторвался от её губ и в несколько движений рукой довёл себя до предела, истово изливаясь на раскрытое пред ним лоно с долгим, гортанным стоном. Висенья вздрогнула от ощущения стекающего по складкам кожи семени и осознания содеянного им излишества. Она порывалась свести бёдра и схватиться за простынь, но Эймонд вдруг сомкнул пальцы на её шее, вжимая в постель и выбивая дыхание из лёгких.       — Ты позволишь? — Висенья испуганно впилась ногтями в дядино запястье, полагая, что он решил её удушить, ведомый гневом и мстительностью гордыни, но Эймонд лишь держал её так, дабы пресечь всякую попытку сопротивления. Он облизал губы, и пальцы его, собрав жемчужные капли семени, легко вошли в её влажное нутро, раздвигая неподатливые стенки. — Окончи. Хочу видеть, как ты сделаешь это для меня, — Висенья беспомощно пискнула, ощущая, как пальцы на её шее сомкнулись крепче, и дыхание на миг оборвалось. — Ao bāne drējī konīr… Drējī lōz, se drējī ȳrda… Столь же неподатлива внутри, сколь упряма и горда нравом.       Эймонд оглаживал её нижние губы, срываясь, оставлял укусы на плечах, прихватывал губами нежную кожу на шее, казалось, получая от этого куда больше удовольствия, нежели от ласк мерных и обходительных. Он принуждал её поддаться, не принимая отказ. Он не мог заставить её себя вожделеть, но знал, как обходиться с девичьим телом, и Висенья ощущала, как против воли тело её откликалось на ласки, внизу живота тяжелело от прильнувшей крови и бессовестного вида его влажных пальцев, ласкающих влажные лепестки девственно-невинной плоти. Висенья дёрнулась, понимая весь ужас творимого им бесчестия, но Эймонд лишь с упоением закусил губу, накрывая большим пальцем крохотный комочек чувствительной плоти и взялся ласкать в такт глубоким быстрым толчкам, доводя разгорячённое тело до исступления.       «Нет, нет, нет, пожалуйста», — упрашивала она откликающееся на дерзкие посягательства тело, ощущая нарастающую тяжесть внизу живота. Сердце её, всполошённое мерцающим обликом смерти, забилось быстрее. Предстоящая агония придавала наслаждению неиспытанную доселе утонченность и чистоту. Крупные капли испарины проступили на лбу, висках и шее, а одурманенная нехваткой воздуха кровь устремилась к нутру.       Висенья едва не заплакала, когда бёдра свело от сладостной судороги. Темнота обрушилась на неё мягким оглушающим беззвучием, и испитая до последней капли его алчной, неуёмной жаждой, она выгнулась навстречу стройным пальцам и сжалась, окончив с долгим, чувственным стоном. Эймонд замедлился, продлевая заветное мгновение самого сладкого блаженства, но все движения впредь откликались в её теле лишь болезненным излишеством. Сокращённые мышцы, восхитительно туго обхватывающие его пальцы словно застыли, но Эймонд довольствовался подобной отзывчивостью, словно самой любезной похвалой.       Наконец, он позволил ей вдохнуть, плавно покидая измученное тело и оставляя по-отечески нежный поцелуй на виске. Висенья, более не стеснённая его присутствием внутри, прижалась к подушке, жадно хватая губами воздух. Эймонд растянулся на простынях, нисколько не стесняясь ни наготы, ни того, что сотворил. Оправившись от пережитого ужаса, Висенья вспомнила о том, что было для неё куда хуже смерти. О семени, вложенном в её лоно.       — Зачем Вы сделали это со мной? — в сердцах воскликнула она, бросаясь на его обнажённую грудь с такой яростью, словно уповала вырвать сердце. Эймонд позволил ей оцарапать себя, но когда она вновь занесла руку для удара, ловко перехватил её запястье и, извернув Висенью к себе спиной, уложил грудью на подушки, прильнув к хрупкому телу всем весом своего. — Вам ведь известно о последствиях подобных утех. Известно о том, что ждёт меня теперь. Вы обещали! Вы ведь мне обещали!       — О чём ты сокрушаешься? Разве я солгал? Я обещал не бесчестить тебя, но не смог отказать себе в удовольствии сбить с тебя спесь. Толика моего семени в лоне — ничтожная плата за твои слова и поступки. Ты — неразумное дитя, если вновь бросаешься на меня, не наученная минувшим взысканием. Полагаешь, на сей раз я тебя пощажу? Нет уж, не грезь. Поднимешь на меня руку ещё раз, и я буду иметь тебя, как пожелаю, позабыв и о чести, и о снисхождении.       Что останавливало его желания: разум, сострадание или же опасение пред последствиями сей неразумной прихоти, Висенья не знала, но Эймонд сдерживал себя, получая удовольствие от речей, что вливал сладким шёпотом ей в ухо вместе с горячим дыханием. Он ослабил хватку, нехотя выпуская её из плена своих рук и подталкивая на подушки. Встревоженные волосы скрыли её лицо серебряной вуалью. Истёртые запястья вновь заныли от силы его пальцев. Услышав шорох одежд, Висенья беспокойно обернулась. Эймонд, бесстрастный и безучастный, наспех подпоясался, и подобрав с пола сорванную повязку, скрыл за мягкой кожей увечье. Содрогаясь от беззвучных рыданий, Висенья наблюдала за сборами родича, торопливыми и равнодушными, и сердце её сжималось от боли. Остановившись у двери, Эймонд взглянул на неё исподлобья и заключил:       — Не моя вина, что язык силы тебе милее убеждений здравого смысла. Приберись здесь и отходи ко сну. Лучше бы тебе отдохнуть и предстать перед лизоблюдами магистра благочестивой принцессой, а не утомлённой ночным блудом шлюхой.       С этими словами он оставил её в одиночестве, заплаканную и обнажённую, среди отмеченных кровью и семенем простыней, обрывков ткани, некогда бывшей её ночным платьем, и судорожных всхлипов. Висенья неуклюже, словно дитя, едва сошедшее с колыбели, поднялась на ноги, шипя и поджимая губы от каждого движения, откликающегося жгучей, пульсирующей болью. След, оставленный ударом пояса вспух и раскраснелся, из прорези рассечённое кожи сочилась розоватая сукровица.       В смежной комнате она отыскала бадью с водой для утреннего умывания, заблаговременно подготовленную Айнайян, подрагивающими пальцами смочила в ней лоскут камизы и смыла с себя остатки крови и порочной страсти, а после, собрав с пола обрывки ткани, бросила в очаг. Выудив из прикроватного сундука свежее ночное платье, Висенья не без труда натянула ткань на влажное тело, и, забравшись в постель, закрыла лицо руками, сжимаясь в комок боли, обиды и отчаяния. Она дрожала, словно умирающий от трясучки, всхлипывала и, как умела, старалась себя утешить, но отрады здравого смысла походили более на неумелый торг, нежели на разумные рассуждения.       Человек, что стал дорог ей, ненавистный родич, которого она защищала от обвинений сестры, предал её, воспользовавшись превосходством в силе и положении, и Висенья не знала, как заставить себя поутру предстать перед господами в облике той обстоятельной и несколько застенчивой девушки, что делила с ними вечернюю трапезу, когда растворённая в крови тревога отравляла её разум и чувства. Ревность Эймонда в каком-то смысле льстила ей, лишённой прежде всякого мужского участия, и впервые поддавшись пьянящему чувству мимолётной власти над мужчиной, Висенья с лихвой испила не сладкого хмеля превосходства, а горького яду унижения.       Уснула она под утро, утомившись от слез, волнений и лихорадочных мыслей о нежеланном бремени, что могло зародиться в её лоне от намеренно оставленного дядей семени, крепко уверовав лишь в одно: более никогда Эймонд не посмеет её ударить.