teenage dirtbag

My!Lane — Night Drive.

«Мне похуй, что ты мне говоришь! Я устал от этого вечного дерьма, которое подкидывает мне жизнь. Думаешь, мне хорошо живётся? Знаешь, ты хуёвая мать, раз думаешь, что мне живётся хорошо!».

Чонгук в порядке. Он похож на пришельца — богатая бесчеловечность, заявившаяся в Синчон за десять минут до конца обеденного перерыва. Людей больше, чем обычно. Они стекаются в серую массу по битым тротуарам и остановкам, — ждут такси и автобусов на работу. Улица гудит суетой, рутинностью и транспортным коллапсом. А Чонгук выбивается из массы непринуждённостью. Часы на запястьях тикают размеренно и неторопливо, а в пальцах мягко сверкают ключи от собственной иномарки. Через толпу прохожих он пробивается призраком, не замечая толчки плечами и злое шипение в ответ, — эталонное равнодушие превращает недовольные лица в туманные декорации, а на декорации Чонгуку плевать. Он шагает вдоль ровного ряда одинаковых, как под копирку домов и собирает на себе любопытные взгляды незнакомцев. Чонгук одет скромно, но дорого, а у местных зоркий взгляд и чутьё собачье: бедняки так не одеваются. Бедняки не обувают глянец натуральной кожи на улицы, загаженные бензином и пылью, и не носят дорогой, элегантный вельвет, сидящий на плечах будто вторая кожа. У бедняков на лицах усталость складывается в морщины, тушит блики в глазах и ломает волосы, оставляя отпечаток и откладываясь в организме, как тяжелый металл. Но Чонгук не бедняк. Чонгук в порядке. Он как картинка: плоская, неживая, но до сбитого дыхания красивая. Взгляд сияет холодным шиммером, а солнечный свет скользит по мраморным щекам. Неудивительно, что люди смотрят. Пришелец. Он себя так же ощущает. Дальше за остановкой улица ломается в резком повороте, — тут суета стихает, а игнорировать людей становится даже легче. От излома улицы налево шагов десять-пятнадцать, — и будет магазин, пивнуха и прачечная. Неизменно в таком порядке. Воздух здесь с отдушкой порошков и дешёвого алкоголя, лишь раздражает нос и ещё немного — сердце. Чонгук улыбается краешком рта, наполняя полные легкие этой едкостью. Так пахла дорога домой из школы. Сейчас к воздуху примешались пары бензина и запах прелой листвы, а с другой стороны улицы донеслась приторность корицы и жжёного сахара. Пекарня открылась. Чонгук не знал. Он осматривается бегло, пытаясь подметить изменения. Вывеска над прачечной выцвела в бледно-синий, а стёкла пивнухи обзавелись паутинкой мелких трещин. Кирпичная кладка расползлась плесенью и плющом, а земля примерила новый слой асфальта. И больше ничего не изменилось. Всë то, что сохранила память, нетронуто и первозданно. Даже лица в стёклах домов — бывшие соседи, которые хмурятся так, как их запомнил Чонгук. Душу колет ностальгией. Он неохотно идёт дальше: нужный дом чуть выше по улице в пяти минутах ходьбы от прачечной. Ноги в этот момент начинают жить другой жизнью, замедляя шаг. Чонгук долго откладывал эту встречу, каждый раз придумывая новые оправдания не появляться в знакомых улицах снова. Страшно, что почти ничего не изменилось с того времени, как его тут не было. Хотя Чонгук до сих пор чувствует себя так, словно окунулся в прошлое, — вроде бы давно забытое и стёртое. Не всё, что хотелось бы стереть, как ненужное фото из галереи в телефоне, Чонгук не может забыть. Потому что прошлое всё равно волочится следом за ним, каждый раз напоминая о том, кем он был и кем стал. А знакомая улица, по которой когда-то беззаботно бродил Чонгук, теперь лишь душит его невидимыми руками. Наконец, он заносит кулак, но стучать не решается. Вместо этого — стучит его сердце. Колотится даже, словно готово выпрыгнуть из груди и помахать рукой на прощание. Потому что это неправда. Чонгук не в порядке. Он кривится от собственных мыслей, глотает скопившийся в горле ком и, наконец, стучится в знакомую дверь. За ней, наверняка, пропасть или червоточина, — гнездовище кошмара и пустоты. Наблюдает и скалит зубы, ожидая, когда он подойдет к краю, чтобы впившись в кости, затянуть вниз на самое дно. Фантомные шрамы от прошлых укусов болят нещадно: он тогда еле выбрался. А выбрался ли на самом деле?.. Из дома доносятся шаги, едва различимое шарканье обувью по паркету, да голос напополам с хрипотцой: «Уже иду!». Чонгук задерживает дыхание. Пропасть, привет. Спустя несколько минут пожилая женщина наконец-то отворяет ему дверь. В огромном дверном проёме она кажется крошечной и походит на прогоревшую спичку: кожа после стольких лет ссохлась и пожелтела, линии скул и подбородка сделались резкими. Она мнётся на тощих ногах и горбится под шерстяными шалями, успев продрогнуть, видимо, от осенних сквозняков. Взгляд, — Чонгук перехватывает его трусливо, — усталый и печальный, а в глубине чёрных глаз дотлевает любопытство. От её вида ему хочется упасть на землю и разрыдаться. И плевать, если бы он стёр колени в кровь, а его дорогой костюм испортился бы от грязи. Ему больно смотреть на того человека, которого он оставил в своём прошлом, хотя не должен был этого делать. Потому что надо было, потому что обстоятельства сложились так, что Чонгуку пришлось уйти и оставить единственного родного человека, которого он раньше называл ласково — «мамочка». Глаза слезятся то ли от тоски и долгой разлуки, то ли от холодного ветра, бьющегося в лицо; Чонгук не знает и ничего не понимает. По правде говоря, он до сих пор тот самый мальчишка из прошлого с теми же травмами, которые не исчезли по щелчку пальцев. Если бы только у него была волшебная палочка, то он бы сделал так, чтобы его прошлое было лишь иллюзией или бредовым сном. А реальность, — она такая ужасающая, — словно кидается в тебя камнями, а вот увернёшься от удара или нет — уже твои проблемы. Чонгук знает, что реальность всегда била по нему точно в цель. — Ч-Чонгук? — шепчет женщина, дрожащую ладонь прижимая к лицу. Взгляд проясняется, оживает: догоревшее вновь воспламеняется. Она смотрит на сына, как на видение, призрак, отчаянный образ из сна, и будто поверить не может, что видит перед собой того, кого больше всех ждала на пороге родного дома. А Чонгук стоит, потупив взгляд и сжав кулаки в карманах. Раскалённым металлом по нутру разливается стыд. Ей, наверное, было страшно. Что не встретятся, не поговорят толком, не попрощаются, — останутся незакрытым гештальтом и не зарубцевавшимся шрамом где-то на душах друг друга. Напряжённая тишина после стольких лет разлуки давит на них обоих. Сердце Чонгука продолжает бешено колотиться и звоном отдаваться в ушах. Кажется, даже его собственные руки дрожат, но уже не от холода, вовсе не от него. — Привет, мам. Хочется крикнуть: «Прости меня!», упасть перед ней на колени и повторять извинения, словно мантру, лишь бы она простила. Чонгук порывается это сделать, но ноги не слушаются, а остаются на месте, словно гвоздями прибитые. На самом деле, это она должна просить у него прощения, вспоминает он горько. Чонгук ведь не только стыд чувствует, но и обиду. Её не было рядом, когда это случилось. Её не было рядом, когда всё закончилось, чтобы помочь ему разобраться с хаосом, который они устроили, лишь бы вернуть его к прежней жизни. Он ушёл тогда, потому что не мог примириться с тем, что жизнь его пошла не в ту сторону. Явно не в ту, когда ты, будучи совсем несмышлёным, пытаешься казаться взрослее своих лет. Пытаешься быть круче, моднее и выше остальных, но на деле ты — это просто кусок, собранный из стереотипов, и зависящий от мнения других людей. А, быть может, и одного человека. Хотя даже один человек способен изменить другого, словно это какая-то магия или мистическая сила. Чонгук и не вспомнит, каким был до того, как встретил его. Сколько лет уже прошло? Он перестал считать, — бессмысленная трата времени. А для Чонгука, увы, свободное время — это дорогое удовольствие. Он работает на износ, потому что иначе в пустой квартире в дорогом районе точно нагрянут плохие мысли. — Сынок… Чонгука выбрасывает обратно в реальность. Он моргает, пытаясь рассеять перед глазами знакомый и въевшийся в разум образ. Мама. Точно. Он ведь ради неё здесь. Ради неё, а не… Она тянет к нему руки, будто приглашает к объятиям, но застывает в нерешительности, смотря на Чонгука испуганно: незаданный вопрос остаётся на языке: «Можно?». Он пытается слепить улыбку на мрачном лице. Получается, видимо, неважно: мать вздыхает судорожно и роняет руки на тощие бока. Вновь наступает тишина. От неловкости что-то зудит в затылке. Что ж. Ему хочется многое сказать и многое объяснить, но он не может. Не может не потому, что не хочет, а потому, что тогда Чонгук сделает ошибку. Раньше он любил обвинять всех вокруг, но только не самого себя. Считал себя достаточно взрослым и умным, чтобы принимать решения. А верные ли они были? Смотря сейчас на себя прошлого, Чонгука словно блевать тянет. Мерзость. − Ты не предупредил… Я-я не знала. Сытый? После обеда осталось, я разогрею сейчас… — Не выдержав, видимо, молчания, она отступает обратно в дом. В рассеянном освещении прихожей её крошечная фигура делается ещё мельче. И хрупче. Чонгуку начинает казаться, что любое его неосторожное слово сможет её сломать, поэтому отзывается настолько тепло, насколько может: — Всё нормально, мам. Чая хватит. Получается негрубо, но и без ласки. Нейтрально. Безопасно. — Я пуноппан купила. — Ещё лучше. Он проходит за ней в прихожую, а потом — на кухню. Блёкло-серые стены, не изменившиеся за столько лет, царапают ему взгляд. На них весёлым заблуждением повисли фотокарточки в белых рамках — с Чусока, парка развлечений и старого дома незадолго до переезда. На них Чонгук ещё улыбается, а мама пока не плачет. Удивительный раритет. Раньше Чонгук их особенно любил: это были те редкие, наполненные волшебством выходные, когда маме удавалось получить отгул с обеих работ, а Чонгуку с сестрой — выйти на каникулы, успешно закрыв семестр. Неважно, что они делали: праздновали или оставались дома, — Чонгук ценил эти вечера больше, чем мог выразить словами. А потом… Потом появился он и назвал их скучными. До циничного просто заметил, что пора уже перестать таскаться за матерью. И Чонгук согласился. Это было первое из множества «да», которое он ему сказал. Сейчас Чонгук смотрит на фотографии с ноющим сердцем, вспоминая то, что приносило ему раньше радость. Это так просто — растоптать чужие надежды, сказать, что проводить вечера с семьёй — это скучное занятие. Хуже всего, когда ты соглашаешься со словами другого человека, словно не имеешь своего собственного мнения. Чонгук ненавидит прошлого себя, хочет стереть его или растоптать ногами в дорогой обуви, словно мусор. Потому что, блять, бесит. До сжатых зубов и кулаков бесит, что Чонгук потратил время впустую. Он жалеет, что вообще связался с тем, от чего должен был убежать при первой же возможности. Глупый, глупый Чонгук… — Чай готов, сынок. — Раздаётся позади родной голос матери и в очередной раз выводит его из потока бесчисленных мыслей. Чонгук словно окунается в далёкое прошлое, когда он, ещё совсем маленький и несмышлёный, любил всюду таскаться за матерью. Она называла его ласково «сынок», — а потом, к сожалению, всё изменилось. Вместо привычного прозвища Чонгук уже не слышал ничего, кроме: «Извини, сегодня я работаю весь день. Не получится». Он как сейчас помнит себя сидящего одинокими вечерами дома, когда даже родная старшая сестра не могла подбодрить его и успокоить. Ему хотелось внимания матери, он желал этого и нуждался в ней, когда это было особенно нужно. Но ей, видимо, было не до него. Чонгук с грустью вспоминает, каким образом он наконец-то пришёл в себя, словно всё это время находился в трансе и им кто-то управлял. Матери это напоминать не хочется, потому что жизнь её и так потрепала за эти годы. И в этом вина только Чонгука… — Как там Минджи? — тихо интересуется он, когда они садятся за обеденный стол, за которым раньше проводили вечера всей семьёй. Он вновь чувствует ностальгию: она разливается в грудной клетке теплом напополам с тоской. Чонгук от мыслей о тех дней немного улыбается, что не упускает из виду мать, даря улыбку в ответ. — С ней всё хорошо, она вышла замуж и родила двух прекрасных дочерей, — отвечает она, и её голос впервые за весь день звучит счастливо. Чонгук скучает по Минджи, с которой раньше был в тёплых отношениях. Она была его старшей сестрой, — пусть и немного грубой иногда, но зато хорошей и понимающей. Минджи пыталась вытащить его из этого, но, увы, всё оказалось серьёзнее, чем Чонгук себе тогда мог представить. Он уже жил не тем, пойдя не в том направлении и не зная дороги назад. Голова раскалывается. — Это хорошо, — коротко отвечает он, с особо громким стуком маленькой ложки перемешивая сахар в чае. Это единственный источник шума, не считая размеренного стрекота холодильника, обитающего на кухне с незапамятных времён. Чонгук заметил, что ремонта в этом доме не было очень давно: последний делался, видимо, задолго до их переезда. С тех пор и так обветшалые стены протёрлись до кирпичной кладки, и в язвах-трещинках собралась плесень. Мебель выцвела и зашаталась, некогда приличный паркет скрипел через каждый шаг. Дом просто истлевал с каждым годом. Раньше, когда Чонгук и Минджи ещё были школьниками, это место было наполнено теплом и уютом. Дом, не знающий роскоши и не оснащенный новейшей техникой, был самым надёжным местом в жизни семейства Чон. Кухня звенела утренней суетой, монотонный бубнёж очередного телевизионного репортажа заглушался жарким спором детей о какой-нибудь ерунде. Мать обычно торопилась, но в хорошие дни находила время послушать, вставить пару слов и тихонько посмеяться с нелепой перебранки. Это было весело. Воздух пах гренками, дешёвым, но ароматным яблочным чаем из супермаркета да наспех собранных бенто в школу. А ещё — едва слышимым ароматом маминых духов, выстиранными и отутюженными рубашками, осенним сквозняком и счастьем. Теперь дом походил на фотокарточку: те же стены, та же кухня, но без звука, запаха и тепла. Мать изо всех сил пыталась наскрести уют: заменила занавески, достала где-то симпатичную посуду в разных расцветках. Вот только некому её было подать: Чонгук пропал, Минджи давно обзавелась своей семьёй… Женщина не могла сохранить уют. Тут просто нечего было сохранять. — Где Минджи сейчас? — спрашивает Чонгук. Мать опускает взгляд, а в улыбке искренность сменяется принужденностью. — Пусан, — отвечает она. — Они приезжают… иногда. И каждый день звонят. Это не звучит как укор, но Чонгуку на мгновение становится совестно на душе. Ведь он ни разу за всё это время даже не поинтересовался у матери, как она, не голодает ли и тепло ли ей. Какой же он тогда сын, когда банально даже не мог позвонить родному человеку? Чонгуку становится и больно, и стыдно от того, какой он ужасный сын. — Это здорово. — Я думала, что за всё время, что ты… Ну, что вы могли бы пересечься. — Почему? — Она ведь твоя сестра. — Она молчит, прежде чем вплеснуть ядом горькие, но такие жестокие слова. — И ты никогда не ненавидел её так, как меня. Ложка звенит, стукнувшись об пол, и замолкает. Чонгук не знает, что ответить, лишь бы эта тишина не душила их обоих. — Я… — Слова застревают где-то в горле, словно он лишается возможности говорить. А если что-то и скажет, то это будет лишь: «Я не ненавидел тебя. Никогда», но будет ли это правдой? — Не надо, Чонгук, — прерывает она, положив свою руку поверх его. Он чувствует тепло от чужого прикосновения, а слёзы и эмоции почему-то порываются выйти наружу. Слишком много всего произошло, чтобы просто сидеть, подобно каменной стене, у которой нет никаких эмоций. Но Чонгук не камень и вовсе не стена, а от родных рук и чужого мягкого взгляда ему хочется разрыдаться. И остаться. Но он не может. — Я-я… я пришёл к тебе, чтобы сказать, что переезжаю в Америку. — Н-навсегда?.. — Навсегда.

Чонгук не в порядке. Но он будет. Обязательно будет в порядке…