teenage dirtbag

Plenka — Muddy.

«Что бы там ни пряталось в темноте, спасибо, что не сожрало меня».

Это место было ему знакомо, но вместе с тем же казалось и чужим, неприветливым и злым. Он волочил ноги по пешеходной части и тревожно оглядывался по сторонам, не понимая, как тут оказался и куда следует идти дальше. При малейших попытках вспомнить мозг воспалялся и болел, а по пищеводу расползалась липкая тревога. Вокруг сгрудились дома: давно брошенные, судя по тёмным да пустым глазницам оконных проёмов. Крупными хлопьями на дома и дорогу падал белый снег — его было очень много, а в свете фонарей он переливался алмазной крошкой и слепил взгляд. Только холода от снега он не чувствовал, хоть и был одет в джинсы и простую тканевую футболку. Некому было подсказать, почему он вообще здесь оказался: вокруг не было ни единой души. На белоснежном горизонте взгляд его неожиданно выцепил необычный силуэт, — это было большое и заброшенное здание, стоящее обособленно от других домов. Чёткими буквами на каменной стене было написано — «школа». Вот только здание мало походило на какое-либо учебное заведение, да даже жилое место. Стёкла были выбиты мощным ударом или какой-нибудь взрывной волной, входные двери открыты нараспашку. Но горели гирлянды, переливаясь яркими цветами на тёмно-синем вечернем небе. Он невольно, как по чьей-то указке, остановился. Тревога усилилась, а сердце начало бешено стучать, будто бы знало, что вот-вот произойдёт что-то очень плохое. Тишина гудела и давила на уши, от неё хотелось скрыться, спрятаться, удрать: как от назойливого комара или роя злых ядовитых ос. Гирлянды продолжали ярко светиться, раздражая глаза и отпечатываясь на веках многоцветными пятнами. Это заброшенное здание не внушало доверия, но он продолжал стоять, словно вкопанный, потому что что-то в чёрном неприветливом силуэте манило и очаровывало, завлекая к себе, как хищник. Он почувствовал себя бесконечно маленьким перед чем-то большим и опасным. Что же это такое? А потом тишина лопнула, как стекло: по улице звонко посыпался детский смех, а со всех необитаемых домов в сторону школы потянулись чёрные силуэты. Жуткое очарование спало, и он понял внезапно, что оставаться здесь нельзя. Вот только ноги уже не слушались, а словно вмёрзли в дорогу и потеряли чувствительность. Он хотел закричать, да вот только из горла не вырвалось ни звука. А дальше… Дальше была темнота, которая настигла его, словно мощная волна-убийца. Чонгук распахнул глаза прежде, чем узнал, что таила в себе тьма. В горле появился ком, а футболка, мокрая от холодного пота, неприятно прилипала на хребет. Жутко хотелось пить. Он приподнялся на локтях и завертел головой в надежде, что эта жуть ему только привиделась. Где-то рядом с подушкой сияли цифры: проморгавшись, он различил в зеленоватом свете знакомый дисплей прикроватных часов. Они показывали три ночи. Чонгук вдохнул побольше воздуха, посидел секунд девять, а потом судорожно выдохнул. Всё в порядке. Это был кошмар, как он и надеялся. Сейчас он в безопасности. Это было странно: весь сознательный возраст такие сны его не тревожили. Но это неважно. Сейчас он был в безопасности. Некоторое время он просидел в тишине, пока его глаза не привыкли к темноте. Всё такая же комната, какой он и её помнил, когда засыпал: с кроватью, захламлённым столом и скучным шкафом. Чонгук устало потёр лицо, убирая со лба мокрые волосы и нервно усмехаясь. Поверить не мог, что за дичь ему только что приснилась. Этот сон и не объяснить толком, ведь он не знал ни это место, ни школу. Как он вообще мог такое увидеть?.. В безопасности, в безопасности, продолжал упрямо напоминать себе, лишь бы тревога отступила. Чонгук стянул с себя футболку и бросил её куда-то в ноги. От прохлады по коже пустились мурашки и он, в надежде найти тепло, поскорее завернулся в одеяло. Затих. Сердце, напугавшись вдоволь, успокоилось и забилось в привычном темпе. Ночь продолжилась, как ни в чем не бывало. По щеке скользнул луч от фонаря, пробившийся в щель неплотно задёрнутых штор. Неторопливо сменились цифры на часах. Где-то в глубине дома скрипнула половица и загудел древний холодильник. Детали из кошмара, прежде ясно стоявшие перед глазами, постепенно стирались из памяти, пока не превратились в жуткую, но блёклую картинку. Утром, когда Минджи накладывала Чонгуку слегка подгоревшие тосты, он смог вспомнить только школу и тёмные силуэты. — И потом со всех сторон полезли тени. Такие, знаешь, на призраков похожи. Только черные… А потом я, кажется, проснулся, — поделился Чонгук, вспоминая брезгливо ночное пробуждение. По спине до сих пор ощущался холодок, а в горле комком продолжала сидеть тревога. Он обычно не рассказывал никому о своих редких снах: тем более о кошмарах и тем более старшей сестре. Но часы горделиво показывали семь тридцать, по телевизору вовсю крутили утренние новости, а он невыносимо, до тупой боли в затылке хотел спать. Заснуть нормально в ту ночь ему так и не удалось. Дрёма после кошмара не принесла ни отдыха, ни удовольствия. А разговор с Минджи, — бессмысленный настолько же, насколько и тупой, помогал немного взбодриться. Только кошмар Чонгука ей показался забавным. — Не будь размазнёй, это всего лишь школа. Новая, старая, какая разница? Они все одинаковые, — фыркнула она, растрепав ему волосы на затылке. Он недовольно поморщился и отодвинулся на противоположный край стола. — Это ты к чему? — Ну, кошмар, школа. Твоё сознание просто рефлексирует страх перед первым учебным днём. Чонгук скривился. Что-то в её словах имело смысл, и ему это не нравилось. — Не строй мозгоправа из себя, убогая, — буркнул он и поспешил сменить тему. — А где мама? — Уже ушла. Настойчиво просила пожелать тебе хорошего дня и поцеловать в щеку. — Минджи кинула на Чонгука брезгливый взгляд и строго уточнила: — Я этого делать не буду. — И слава Богу. Минджи лишь показала ему язык. Они часто дурачились и шутили, когда оставались вдвоём. К сожалению (или к счастью), пока мать не появлялась дома или в поле зрения детей, Чонгук и Минджи сближались, как никогда. Потому что она, по правде говоря, немного заменяла ему маму. Они часто садились возле телевизора по вечерам, обсуждали что-то и в шутку обменивались колкостями. Чонгук действительно ценил эти моменты, потому что никто не был ему так же близок, как старшая сестра. Минджи была… Спроси у Чонгука, какой он видел Минджи, он едва ли выдал бы что-то внятное, потому что попросту не смог бы уместить всю свою любовь к сестре в простых словах. Она была по-своему доброй, умной, хоть и немного ворчливой временами. Конечно, у них были ссоры и порой по совершенно глупым причинам, но именно это ещё сильнее сближало их. Чонгук мог пойти навстречу и прекратить ссору, когда понимал, что всё заходит в тупик. Минджи же упиралась чаще, однако всегда находила в себе отвагу признать вину, если понимала, что причиняет брату боль. Иногда Чонгук даже задумывался, как бы сложилась его жизнь, если бы он был единственным ребёнком в семье. Наверное, дом был бы окутан тишиной, потому что Минджи любила болтать без умолку, особенно по телефону с подругами. Каждый раз, когда Чонгук слышал голос сестры по ту сторону комнаты, он понимал, что не один. В этом мире есть человек, который всегда бы ему помог, — и это Минджи. Поэтому поругаться с ней для него было сродни большой потере, хоть сестра и не обижалась долго: её всегда хватало лишь на пару дней. — Какой, интересно, будет новая школа? — задумался Чонгук, когда они с Минджи протискивались в переполненный автобус. Стоял невыносимо громкий гул: опьяненные погодой, подростки сновали с одного конца автобуса на другой, толкались, липли друг к другу, перевешивались со спинок кресел и высовывались из окон. Чонгук улыбнулся краешком рта: чужой энтузиазм пугал, но завораживал его. На дворе лужами и солнечным светом разливался апрель, чему сам Чонгук, искренне ненавидящий зиму, был невероятно рад. Зима в Сеуле всегда была сухой и холодной, а ему проклятьем от кого-то свыше досталась аллергия на морозный воздух: кожа на пальцах покрывалась маленькими ранками, а те кровоточили и пачкали его одежду кровью. Хорошо, что зима сменилась долгожданной весной. Чонгук жаждал солнечного тепла и мягкого ветра в волосах. — А ты никогда не учился в школе, что ли, чудик? — ответила Минджи в своей привычной манере. Они кое-как проползли к самому концу автобуса и сели рядом друг с другом, потому что Чонгуку не с кем было сидеть. Он никого из новой школы не знал, но ужасно хотел это исправить: перспектива ходить по коридорам, словно призрак, его не прельщала. В конце концов, Чонгук любил общение, хоть и часто находился в одиночестве. В старой школе он держал одноклассников на расстоянии и лишь парочку ребят смел называть друзьями: они заполняли перемены болтовнёй и садились рядом во время обеда, делили с ним групповые проекты и стабильно поздравляли со всеми государственными праздниками. За пределами школы, однако, их лиц и имён не существовало. Чонгук в последнюю встречу уверил их, что будет скучать. Не соврал, а просто скучал не по ним, а от одиночества. По дороге в школу он успел заснуть, опустив голову на плечо сестры. Минджи на это лишь тепло улыбнулась и слегка потрепала его по волосам, но он, задремав, уже не почувствовал касания. Снов, к счастью, он больше не видел, потому успел выспаться и немножко отдохнуть. Когда автобус подполз к конечной остановке, Чонгук почувствовал лёгкий толчок в голову, разлепил глаза и услышал от Минджи: «Мы приехали, сонная пташка». Здание, к удивлению Чонгука, было довольно габаритным по размерам. Минджи училась здесь с первого года старшей школы, но он никогда прежде её здесь не навещал: душили собственные занятия да не хотелось вставать с кровати в редкие выходные. Когда сестра по просьбе матери относила его документы в новую школу, он тоже остался дома. Так что сегодня Чонгук был здесь впервые, и потому разглядывал здание с жадным любопытством. Перед входом был разбит маленький сад из вишен, форзиций и азалий. Пахнущий лужами, бензином и сигаретным дымом воздух разбавлял тонкий, сладковатый запах распускающихся цветов. Чонгуку буйство жёлто-розового пришлось по душе: он находил какое-то особенное очарование в том, как быстро цвели сады, несмотря на только-только отступившую зиму. Он любил цветение весной. Это ощущалось не так, как летом. Чонгук улыбнулся краешком рта. К кирпичной лестнице, ведущей ко входу, с автобусных остановок и стоянок для автомобилей стекались старшеклассники. Кто-то сбивался в кучки, кто-то стоял в одиночестве, а кто-то суетливо огибал стоящих и торопился внутрь: до занятий оставалось совсем немного. Чонгук не ощущал себя растерянно и не чувствовал тревожного волнения в грудной клетке, потому что знал, что старшая сестра рядом с ним. Минджи же тем временем что-то увлечённо писала в телефоне, кажется, переписываясь с кем-то из своих подруг. В отличии от брата, она обрастала обширными знакомствами везде, где появлялась, — а особенно в школе, где училась давно. А вот для Чонгука пока всё было в новинку, поэтому он не переставал озираться вокруг. Наконец, они дошли до лестницы, и Минджи, выключив телефон и положив его в карман бомбера, сказала: — Ладно, я пойду, меня уже ждут. Не бойся, братец, всё будет хорошо! — И не успел Чонгук возразить в ответ, что он не уверен в том, что всё будет хорошо, как увидел лишь отдаляющуюся фигуру сестры вдалеке. «Я забыл спросить, куда мне надо идти», — нервно подумал Чонгук. Спокойствие и непринуждённость как рукой сняло. Он совсем эту школу не знал и был уверен: потеряется за первым же поворотом. — Классно. Здорово. Отлично просто, — пробубнил про себя Чонгук, осматриваясь по сторонам в надежде найти какие-либо указатели: например, стенд с картой или схемой, потому что он был уверен, что ни за что не найдёт дорогу до кабинета сам. В списке его и так редких талантов ориентирование по местности никогда не значилось. Тем временем вокруг продолжали сновать туда-сюда школьники, а в коридоре стоял громкий гул. Чонгук любил суету, но почему-то именно сейчас он ощутил себя лишним, словно не должен быть здесь. Когда уже все разбрелись по своим нужным кабинетам, он понял, что всё это время стоял на одном месте и даже не спросил ни у кого дорогу. Всё произошло слишком быстро, чтобы Чонгук сообразил, что делать. Он всё ещё чувствовал себя неуверенно и скованно в присутствии незнакомых людей. Людей, которым, скорее всего, не было дело до растерянного новенького. Чонгук запоздало вспомнил о листе с расписанием, который ему ещё дома всучила Минджи. Лист, аккуратно свёрнутый вдвое, лежал в кармане, но Чонгук из-за собственной нервозности смял его мокрой, дрожащей ладошкой. Он вытащил его из кармана и тихо ругнулся себе под нос. Краешки помялись, буквы потёрлись, а к изысканной печати школы налипла грязь. Чонгук разобрал кое-как, что у него должен был быть урок математики, который он теперь пропустит из-за собственной глупости. — И почему я не мог ни у кого спросить дорогу? — раздраженно пробубнил он себе под нос. Коридоры после звонка опустели, воцарилась тяжелая, неуютная тишина. В мысли прокрался образ из почти позабытого сна, а в голове загудело. — Не знаю. Почему не спросил? — Раздалось внезапно откуда-то слева. Чонгук от неожиданности подскочил. Слава Богам, какие только существовали, что не взвизгнул, как малолетка, хотя парочка ругательств с губ всё-таки сорвалась. Рядом из ниоткуда возник парень — по виду, кажется, его ровесник, который, скучающе оглядев Чонгука с головы до пят, заметил лист с расписанием в дрожащих руках и усмехнулся. Без издёвки и враждебности, — понял Чонгук с облегчением, — но и без изрядного интереса. — Что там? — Парень подошёл ближе, заглянул через плечо и понимающе кивнул, увидев расписание. — А, математика. Это на третьем этаже. Но чтобы туда попасть, надо через левое крыло подняться на четвертый, а потом через правое спуститься. Он говорил по-корейски, но ни одно из сказанных слов не имело смысла. Чонгук с большим успехом разобрал бы древнюю латынь, чем этот вульгарный поток слов. А незнакомец, не заметив его замешательства, как ни в чем не бывало прошаркал в сторону ближайшего туалета. За ним лениво, без всякого шума, закрылась дверь. Если бы мог, Чонгук бы взвыл. Потому что это было глупейшее знакомство в его жизни. Наткнуться на странного парня, который, кажется, никуда не спешил, — целая находка. Чонгук ещё долго будет вспоминать этого «чудика» с мятным цветом волос и пирсингом в брови. Хотя для него впервые, чтобы в корейской школе разрешали самовыражаться путём изменения внешности. Помнилось Чонгуку, в его старой школе девочкам нельзя было даже наносить макияж. Наверное, стоило почаще ему смотреть на свою сестру, которая всегда собиралась в школу так, словно шла на какую-то маскарадную вечеринку. Неожиданно дверь туалета приоткрылась, и до ушей Чонгука донеслось ленивое: — Ты идешь или так и будешь стоять на одном месте? Чонгук, по факту, никуда не шёл. — Я с тобой пойду, покурю только, — объяснил парень, заметив, наконец, насколько он был растерян. Чонгук тут же среагировал и зашагал за странным парнем. Тот, судя по внешнему виду, собирался впопыхах: мятного цвета волосы небрежными локонами падали на лицо, галстук сидел неправильно, а на помятую рубашку налипли сорванные ветром листочки с вишневого сада. На лице размазался румянец, будто он бежал или шёл очень быстрым шагом, но где-то посреди улицы понял внезапно, что торопиться больше не хочет. Может быть, перспектива успеть на математику оказалась менее привлекательной, чем покурить в полупустом туалете. Чонгук незнакомца не понимал и раздражался от его нерасторопности. Но жаловаться не стал. Был не в том положении. — Как звать? — спросил незнакомец и сам представился: — Я Мин Юнги. — Чон Чонгук, — ответил он, наблюдая за тем, как Юнги неспешно вытянул из кармана пачку сигарет и зажигалку. — А здесь разве можно курить? Послышался тихий смешок. Юнги, не побоявшись пыли, с ногами забрался на подоконник и открыл форточку. В туалет тут же забилась весенняя прохлада. — Нет, но мне можно, — ответил Юнги, подмигнув. — Будешь? — Нет, я не курю. В ответ он получил лишь: «И хорошо». Пока Юнги курил, Чонгук привалился к двери (та была самой чистой) и задумался. Взгляд как-то сам собой прицепился к облепленному солнечным светом силуэту на подоконнике. Юнги показался ему довольно интересным парнем. Его внешность завораживала, приковывала взгляд, потому что не всегда встретишь человека с таким необычным цветом волос. Он даже курил интересно, обхватывая сигарету изящными пальцами. А голос… Его голос казался Чонгуку необычным: он был хриплым и низким, оседал на ушах мёдом или патокой, — скорее всего последствие долгого курения. Чонгук признался себе: несмотря на раздражающую медлительность, он располагал к себе, даже не стараясь. Когда Юнги, наконец, выкурил сигарету и бросил окурок куда-то в окно, он легко спрыгнул с подоконника и промолвил: — Думаю, что могу тебя поздравить с тем, что мы одноклассники. Он подошёл ближе, и до носа донёсся терпкий сигаретный дым, который Чонгук, честно говоря, не переносил. Для него сигареты равнялись подписанию смертного приговора. А от курящих людей, по его мнению, всегда неприятно воняло. Но Юнги не хотелось грубить, да и учить уму-разуму, — пошлёт в ответ трёхэтажным матом, был уверен Чонгук. — Это… здорово, — ответил он, продолжая стоять на одном месте, как дурачок. — Ты как будто не в восторге. — На лице Юнги появилась усмешка. Чонгук не расслышал в голосе обиды, однако не мог судить: они только познакомились, чужие привычки он не знал и ненароком мог человека обидеть. — Просто восторг не совсем то слово, — осторожно произнес Чонгук, внимательно наблюдая за реакцией. — Я умеренно рад. Юнги неожиданно повеселел и хрипло рассмеялся от ответа. — Умеренно рад! — передразнил он. — Какой-то ты слишком умеренный. Тут таких не то, чтобы не любят, но пальцем иногда показывают. Расслабься, хорошо? Будешь подбирать слова — выставишь себя дураком. Чонгук кивнул. Минджи когда-то сказала ему то же самое. В компании незнакомцев он часто терялся, потому вёл себя странно и иногда даже нёс полную чушь. — Я имею в виду, веди себя как обычно и говори, как думаешь, — продолжал Юнги. Он, похоже, забыл о том, что они куда-то шли, потому что внезапно бросил сумку на грязный пол и уселся на неё сверху. Новая компания была ему интереснее математики. Наверное, Чонгук должен быть этому польщён. Не всегда Юнги интересовали другие люди, особенно странные парни вроде Чонгука. — Хотя нет, знаешь, иногда лучше всё-таки думай, что говоришь. Не со мной, мне как-то насрать обычно, но вот есть здесь впечатлительные ребята… — Он, запустив пятерню в мятные кудри, задумался. — Пак Сухо, хоть и кажется грозным, но очень ранимый. Я тебе его покажу, он с нами учится. Сон Ёну вообще бешеный, цепляется к каждой мелочи, но если не выпендривается, то он довольно милый. Кто там ещё есть… Пак Чимин! Он конечно не в нашем классе, но с ним хоть думай, хоть не думай, одна херня. Лучше вообще не разговаривай с ним… А вот Соён крутая! Она староста, всё покажет, но с ней лучше никогда не… Юнги продолжал говорить без умолку, а Чонгук мялся у двери и время от времени угукал, показывая, что слушает. На деле же в голове начало свербить, а уши распухли от бесконечного потока имён и фамилий — Чонгук не то, что не запоминал, он даже не понял, что ему хотели этим сказать. Юнги, похоже, чувствовал себя комфортно, продолжая щебетать о том, с кем не нужно связываться новенькому, чтобы не получить парочку «ласковых» фраз. — Я надеюсь, что ты меня понял, да? — спросил Юнги, наконец, встав с пола и подняв свою сумку. — Что-то я совершенно не углядел за временем! Пойдём, Чонгук. Не успел Чонгук и слова вставить, как чужая рука потянула его к выходу из туалета. Юнги повёл его по нескончаемым школьным коридорам, лестницам и этажам, которые Чонгук даже не пытался запомнить. Он подумал растерянно, что в стенах этой дурацкой школы он потеряется и завтра. И сколько не показывай ему дорогу до нужного кабинета, — всё забудет и не вспомнит. В конце концов Чонгук настолько ушёл в себя, что не заметил, как они подошли к нужному кабинету математики. — Скорее всего, нам вставят пиздюлей, — отозвался Юнги спустя несколько минут молчания, а после тихо, проникновенно добавил: — Но мне похуй. И подмигнул в своей, как показалось Чонгуку, привычной манере общения. Юнги осторожно, словно мышка, открыл дверь, будто бы от этого их не заметит учитель. Чонгук тем временем нервно сглотнул скопившуюся слюну в горле, а где-то в грудной клетке начало нервно отбивать ритм сердце. Он переживал, чего уж греха таить. И от рассказа Юнги легче не становилось, потому что у Чонгука невольно сложилось впечатление, будто тут тираны учатся, а не люди. Учитель, видимо, заметил их присутствие, но Юнги и это не смутило. — Учитель Чхве, простите нас пожалуйста! — отозвался он, а Чонгук вскинул брови в немом удивлении. Это ж надо так мастерски менять тона, чтобы в нужной момент прикинуться паинькой. Минутами ранее из его уст звучал один сплошной мат. — Просто я встретил новенького Чон Чонгука, который перевёлся только сегодня в нашу школу. Решил, так сказать, помочь парнишке, он тут потерялся. И ведь, гадёныш, не соврал. — Здравствуйте, — буркнул Чонгук из-за спины Юнги. Было неловко в тот момент вообще что-либо говорить, потому что Чонгук не был мастером рассказывать о себе. Он в присутствии-то незнакомых людей едва мог говорить связные вещи, а тут толпа незнакомых подростков, не считая Юнги, конечно же. Чонгук чувствовал себя самым глупым человеком в мире, потому что знал, что не справится с такой простецкой задачей. Он мог решить математическую задачу или сдать тест по истории, но рассказывать о самом себе будущим одноклассникам — никогда. Юнги тем временем спокойно прошёл на последнюю парту третьего ряда, собрав по пути с дюжину приветственных кивков и рукопожатий, а Чонгук продолжал стоять и тупо смотреть ему в спину. Он не знал, стоит ли ему пойти следом или подождать разрешения учителя. — Не хотел бы ты немного рассказать классу о себе? — спросил тот, поправив свои большие очки. В кабинете воцарилась тишина. Что там думал Чонгук? Что ему хотелось бы найти друзей в классе? Он нервно сглотнул и мысленно забрал свои слова назад. Когда от него что-то требовали, то он попросту терялся, не зная, что сказать. Ну ты и тряпка. — Я… я… не хотел бы, — отозвался Чонгук спустя некоторое время, почувствовав в какой-то степени разочарование. Если он так хотел найти друзей, то почему просто не мог рассказать о себе, чтобы заинтересовать одноклассников? Чонгук не знал. Он ведь не так безнадёжен: смог же всё-таки познакомиться с Юнги... Хотя, правильнее было сказать, что это Юнги познакомился с ним, — и Чонгук пока не знал, было ли это началом новой дружбы или просто жестом доброй воли «парнишке», который «потерялся». Сам Юнги внимательно наблюдал за ним с последней парты, непонятно зачем кивая головой. Наверное, пытался сказать ему этим, чтобы он открыл рот и что-нибудь уже из себя выдавил. Но моральная поддержка была уже не к месту, Юнги опоздал. — Хорошо, эм, как тебя зовут, повтори? — Чон Чонгук. Учитель решил сжалиться. Удовлетворившись именем, он кивнул в сторону третьего ряда. — Хорошо, Чонгук, садись на свободное место. Свободное место было только рядом с Юнги. Впервые за время их маленького знакомства Чонгук увидел на безучастном лице лёгкую улыбку. Без издёвки или насмешки — простая искренняя радость. Похоже, Юнги был не против компании Чонгука на весь учебный год. Чонгук тоже не возражал. Куда лучше, чем болезненно молчать с незнакомцем или сидеть одному. — Чувак, врать не буду, на тебя было больно смотреть. — Усмехнулся Юнги, вытянув на стол потрёпанную тетрадку и огрызок карандаша. Видимо, математика не стоила того, чтобы тратиться на качественную канцелярию. — Завались, — фыркнул Чонгук без злости и опустился на стул. Впервые за это утро он позволил себе немного расслабиться. — А сам-то. Пялился, как мамаша на утреннике. Ещё бы похлопал. — О, я хотел. Но потом подумал, что ты от стыда в обморок грохнешься. — Ты не так хорошо меня знаешь. — Ну да, конечно. У тебя просто на лице было написано: «Я физическое воплощение социальной неловкости, пожалуйста, верните меня в подвал». Где-то в груди совсем немного кольнуло обидой: в очевидной шутке было слишком много правды. К счастью, годы бок о бок с Минджи научили Чонгука, как вести себя с чересчур беспардонными людьми. — В моём «подвале» не так уж и плохо, — парировал он бесстрастно. — Я там хотя бы ориентируюсь. Юнги тихонько засмеялся. — А в твоём «подвале» найдётся место для меня? — спросил Юнги, но в его голосе не было ни капли усмешки. И когда их разговор перешёл в непонятный объект, который они назвали «подвал», — Чонгук не знал. Но, кажется, оба понимали, о чём разговаривали. — У тебя в твоём «подвале» бардак, что ли? — Чонгук едва мог остановить собственный смех, но сдерживался, чтобы у учителя не возникло к ним вопросов. — Да, там много мусора, чувак, пусти в свой «подвал», — продолжал Юнги, а на его лице расцвела широкая улыбка. Чонгук на время завис. Юнги показался ему хорошим и весёлым парнем. — Хорошо, так уж и быть, сделаю тебе небольшое одолжение. Значило ли это, что Юнги тонко намекнул на дружбу, а Чонгук согласился, завуалировав это под «подвал»? Он подумал, что да. Незадолго до звонка из телефона на учительском столе полилась незамысловатая мелодия. Ученики оживились: на сонных лицах промелькнуло предвкушение. Что их так обрадовало, Чонгук понял только тогда, когда учитель, сухо извинившись, стянул телефон со стола и спешно удалился в коридор. Когда его шаги стали совсем неразличимы, тишина рухнула, и класс заполнился голосами. Одни ученики разбрелись по кабинету, бросив неисписанные задачи одиноко лежать на партах, другие же засуетились над собственными телефонами, пиликающами, звенящими и заходящимися вибрацией. Хаос забился в уши гвоздями и саморезами. Чонгук вжался в стул и попытался исчезнуть. К их с Юнги парте подтянулись незнакомые парни: на хищных лицах промелькнул ленивый интерес. Юнги встретил их ухмылкой, и протянул вперёд руку — парни поочередно потрясли её в каком-то самобытном рукопожатии. — Мы уже подумали, что ты свою задницу не притащишь. В благотворительность подался? — спросил один из них и скосил взгляд на Чонгука. — Ну, что сказать, я сама доброта. Это Чон Чонгук. — Юнги пихнул его локтем. — Он не болтливый, но прикольный. Незнакомец вскинул брови, мысленно пытаясь, видимо, соотнести слово «прикольный» с неловко ёрзающим на стуле Чонгуком. — А потом ты начнёшь водить на урок колясочников, пидоров и детей-сирот, — сказал он, вырвав у приятелей по смешку. Чонгук почувствовал, как внутренности залило раскалённым железом. Щёки полыхнули, а в ушах заевшей пластинкой прогремела чужая шутка. Он захотел ответить на колкость, но язык будто прилип к зубам. Зато нашёлся Юнги: — Очень смешно, Ёну-хён, но лучше перестань, а то Чонгук ещё подумает, что у нас класс неандертальцев. Что ж, они пока не давали повода думать о них так высоко, пронеслось у него в голове. — А он типа самый умный тут или что? — вклинился другой парень, стоявший рядом с ним. — Ну давай, скажи что-нибудь, умник. Чонгук чувствовал, как его лицо горело от стыда. Напротив него стояли незнакомые парни и оскорбляли прямо в лицо, а он даже не мог им ответить колкостью. Чонгук не только глупый в мире, но ещё и трусливый. Его и раньше могли задеть за что-то, но никогда, как сейчас, он не чувствовал себя неловко и страшно. — А… ч-что? — Всё, что вырвалось из уст Чонгука, что вызвало смех со стороны незнакомцев. — Ты шмотки с бомжа снял, что ли? У Чонгука дыхание спёрло, а пальцы добела сжались на рукавах простой светлой рубашки. Она ещё несла на себе лёгкий аромат цветочного порошка, дешёвого кондиционера и старенького утюга, и, быть может, и выдавала в нём бедняка, но никак не неряху. У него и в мыслях не было, что он мог выглядеть так плохо. По крайней мере, до этой блядской шутки. — Так, всё, закругляйтесь, парни. Вы меня утомляете своей хуйнёй, — сказал Юнги, краешком глаза на пару секунд взглянув на Чонгука. Его оленьи глаза, которые отражали весь спектр страха и неловкости, кажется, лишь только раззадоривали юношей. — А ты теперь его лучший друг и защитник-рыцарь, что ли, Юнги-я? — Тебя ебёт? Больше на лице Юнги не было ни капли радости. Смешливость и дружелюбие сменились раздражением, а костяшки на пальцах задрожали. Кажется, он готов был прямо на месте разобраться с этими парнями, от которых хоть и не ждал ничего заумного, но и откровенной, запущенной грубости не предвидел тоже. Было стыдно перед Чонгуком, который мог спокойно сгрести его и парней напротив под одну гребёнку. И, честно говоря, имел на это полное право. Но Юнги по какой-то немыслимой причине не хотел, видимо, чтобы его знакомство с Чонгуком закончилось на такой ноте. Если бы у Чонгука перестало звенеть в ушах, а сэмплом на повторе не крутилось дурацкое: «Шмотки с бомжа снял, что ли?», он бы даже нашёл поведение Юнги милым. — Воу, Юнги, полегче. Мы же просто пошутили. — Парень напротив, не ожидавший от Юнги такой реакции, растерялся, поэтому махнул рукой, заставляя приятелей замолчать. — Ладно, пошлите отсюда. Юнги, напиши, как перестанешь дуться и сыпать песком из вагины. Они в последний раз перекинулись недоумёнными взглядами, что-то буркнули и удалились прочь. Воздух после их ухода будто стал чище, и к Чонгуку вернулась способность дышать. Юнги спрятал лицо в ладони и шумно, горестно вздохнул. Прошло несколько секунд, сопровождаемых тяжёлой, едкой тишиной, прежде чем он наконец что-то выдавил из себя: — Пиздец. Извини, чувак. Не знаю, что на них нашло. Они придурки, всегда были такими, но сегодня прям... Но ты не парься, хорошо? Нормально ты выглядишь, у них просто напрочь отсохло чувство юмора. — Да всё нормально, — отмахнулся Чонгук, на удивление, ровным голосом. Попытался нарисовать на лице фальшивую улыбку, но так и не нашёл на это силы. — Я даже не расслышал, что они там сказали. — Вот и классно. — Юнги положил ладонь ему на затылок и немного взъерошил волосы. Жест с его стороны немного успокоил. В Юнги внезапно отыскалась прекрасная черта — подбадривать и поднимать настроение без набивших оскомину фраз поддержки. Вновь проклюнулось сходство с Минджи. Даже когда учитель вернулся, он продолжил сыпать остротами и незлобно подтрунивать над Чонгуком. Тот отвечал тем же, пусть и с меньшей изящностью, но почти с таким же энтузиазмом. Юнги умел отвлекать от плохих мыслей, — Чонгук и отвлекался. Он даже на математике, несмотря на своё немного паршивое настроение, сумел решить задачу быстрее всех. Конечно, к нему подкралось и сомнение, а не будут ли его и за это ненавидеть, но Юнги снова пришёл на помощь, заверив его, что никто ему ничего не сделает. Всё так и было. Конец учебного дня подобрался быстро и без происшествий: почти неотличимо от прежней школы, только вместо занудных старых друзей — весёлый Юнги, чудак с мятными волосами и хитрой улыбкой на лице. Чонгук позволил себе поверить: это был неплохой день. Но стоило разделиться с Юнги в автобусе и оказаться на пороге собственного дома, на Чонгука не нахлынуло даже — рухнуло — всё то, что произошло сегодня на первом уроке. Злые лица, смех, чёртова шутка, брошенная ему в лицо, — всё въелось в мозг и смешалось в одну страшную, чёрную картинку. Почти как та, что оставил после себя ночной кошмар, только с той лишь разницей, что смеялись те ублюдки наяву. Чонгук доковылял до своей комнаты и рухнул на кровать. Нужно было переодеться, но он подумал, что если сейчас увидит себя в зеркале («Шмотки с бомжа снял, что ли?»), то его запросто вырвет от собственного отражения. Чонгук копался в себе, вспоминая чужие слова, почему-то остро кольнувшие прямо в сердце, и не заметил чужое присутствие в своей комнате. Это была мама. Она часто заходила без стука, но Чонгук ничего ей насчёт этого не говорил. — Привет, Чонгук-и. — Голос женщины звучал устало. Всё, что ей сейчас было нужно, — это после изнуряющей работы забыться сном, но, несмотря на усталость, она нашла в себе силы дойти до комнаты сына. — Как прошёл твой день в школе? Чонгук продолжал лежать на кровати, так и не сняв с себя верхнюю одежду. Только отбросил куда-то в сторону обувь, которая почему-то начала его раздражать. — Нормально, мам, — буркнул он в ответ, зарывшись полностью под одеяло. Женщина же присела на край кровати и потянула за его краешек. Показалась макушка сына, и она легонько потрепала его по взъерошенным волосам. Чонгук не отреагировал на это. С протяжным «Чонгук-и-и-и» она попыталась стянуть одеяло с лица, но он лишь пробурчал что-то недовольно и нырнул глубже. После непродолжительной возни мама вздохнула и сдалась. — Что-то случилось? — спросила она, и тогда Чонгук не выдержал и резко отбросил одеяло в сторону. — Я хочу выкинуть все свои старые вещи и купить новые! Его раздражало, что он продолжал носить старые и уже изрядно потрепавшиеся вещи. Хотя раньше ему не приходила мысль сменить стиль в одежде и его всё устраивало. До сегодняшнего дня… — Ч-что? Почему? — удивилась мама, наблюдая за тем, как Чонгук начал снимать рубашку и ходить кругами по комнате. Никогда она его не видела таким возбуждённо-злым. — Мы же покупали их тебе год назад. Они всё ещё прекрасно на тебе сидят. Ты, конечно, вытянулся, вырос в плечах, но не настолько, чтобы... — А мне надоело носить старьё! Давай купим мне новые вещи, — продолжал стоять на своём он, откидывая рубашку куда-то в сторону. Раньше она ему даже нравилась. Винтажный стиль, все дела. — Чонгук, — устало обратилась мама, помассировав переносицу, — я не смогу сейчас пойти с тобой в магазин. Да и ты выглядишь… — Как? Я выгляжу, как придурок! — воскликнул он, перебивая. — Хорошо, мы купим тебе новые вещи, — ответила она, сдавшись под натиском сына. — Но не сегодня. Я очень устала и хочу пойти спать. — А когда, мам? — Давай в пятницу. В пятницу! Прекрасно, он успеет переслушать весь арсенал их дерьмовых шуток за это время. — Н-нет, у меня нет столько времени ждать! Мне нужны новые вещи сегодня… — Чонгук больше не кричал, но голос задрожал от обиды и непонимания: почему она просто не могла провести время с ним? — Мы давно никуда не ездили вместе. Но вместо ответа женщина лишь взглянула на Чонгука уставшим взглядом, а по её мешкам под глазами он понял, что она действительно хотела спать и не могла никуда поехать с ним. Поэтому, смирившись хотя бы с тем, что она была не против поехать в пятницу, сказал короткое: — Ладно. Спокойной ночи. А внутри Чонгука что-то медленно начало ломаться.