teenage dirtbag

5admin, lanimov — crosswave.

«Чимин убивает меня хуже наркотиков».

Чонгук лежал и думал, когда всё успело стать... таким? Когда он успел привыкнуть к тупой боли, визжащему матрасу и противному запаху кошачьей ссанины? В самый, сука, нос. От него глаза слезились, из-за чего их хотелось вырвать. Чимин двигался размашисто, не жалея сил и Чонгука. В них уже давно не осталось нежности; страсти — разве что крупинка, на кончике ножа; а вот привычки — привычки до горла, набились ей как плюшевые игрушки и ей же, ебанные придурки, задушились. У Чонгука слезились глаза, ему хотелось их вырвать. — Тебе нравится, детка? — промурчал Чимин в самое ухо. У Чонгука скрошились кости. Под этим быстрым, ебанутым ритмом. — Завали ебало уже, а. — Ха-ха, такой грозный. Слава богу, Чонгук не полез сверху — двигаться у него не было никаких сил. Он всегда был слабее Чимина. И всегда уставал раньше. Пока Чимин въёбывал его в матрас, успевая при этом разжевать меж губами едва полыхающую сигарету (когда он умудрился еë зажечь?), Чонгук думал. Думал о том, что у нормальных людей было не так: они не травили друг друга токсинами, дымом и синтетикой, они не душили друг друга на грязном матрасе и не просили заткнуться. Что делали нормальные люди? Чонгук не хотел, видели боги, не хотел представлять, но сквозь туман сознания сам собой забрался Юнги. Нормальный парень. Который не травил, не душил и слушал. Кого-то такого же нормального. Кого? Наверное, своего нового бойфренда — красивого, с брызгами веснушек под глазами и забавным акцентом. От таких как он противно скручивалось в брюшине. Как от тёплого сквозняка и запаха солнечных луж. Нормального бойфренда. Нежного. Не сломанного. Доброго. Не привыкающего к тупой боли ради очередной умертвляющей дозы. — Ты не здесь, детка, — проговорил Чимин, огладив скрошенные кости. Лучше б вообще не трогал, стало только противнее. — Здесь, — ответил Чонгук. — Где мне ещё, блять, быть. А потом они оба кончили: Чимин с протяжным стоном, а Чонгук с тупыми мыслями в голове и едва тихими вздохами. Он не планировал трахаться с Чимином в тот день, тем более в собственной комнате. Тем более тогда, когда мать и Минджи были дома, и они могли услышать стоны и скрип кровати. Но Чимину было похуй. Он просто пришёл и взял своё. А потом, сука, напомнил о том дне, который хотел забыть Чонгук. — Я не хочу, чтобы ты больше лез к Юнги и как-то с ним взаимодействовал, — сказал он, закуривая шмаль через пустую раздавленную банку из-под колы. В комнате витал запах секса, жжённой травы и пластика, — Чонгук навсегда запомнил эту гремучую смесь. Задница ныла и оттуда вытекала чужая сперма, которая пачкала постельное бельё, но было как-то похуй. Боль даже приводила в чувства, хотя дрожь моментами настигала его. И снова ломка. Любимая и ставшая родной. Чонгук ждал её, словно покорный пёс у дверей. Он знал, что после снюханного кокаина ему захочется ещё. Знал, но прекратить никак не мог. Почему Чонгук был таким? Почему он всё разрушал, а потом жалел об этом? Ведь если бы он тогда не поругался с Юнги, Тэхёном и Хосоком, а нормально поговорил с ними, то, быть может, всего этого не было бы. Но Чонгук не мог сказать, что вина лежала только на нём. Ведь если бы друзья тоже попытались объяснить или как минимум сказать правду, то Чонгук бы не стал кричать на них и агрессировать. Но получился именно такой исход событий. Теперь он был с Чимином, как и хотел (а хотел ли на самом деле?), а друзья заменили его на Чонина. И вроде как Чонгук должен был радоваться за них. Он и радовался, на самом деле. Но и с тем же завидовал. Что Чонин слез из этого дерьма, что Юнги отпустил Чонгука и наконец начал жить свою жизнь с Тэхёном. Но почему тогда было так больно от подобных мыслей? Разве не этого хотел Чонгук двумя месяцами ранее? Когда его посещали мрачные мысли о собственных друзьях, когда он врал им прямо в лицо и даже не краснел, когда он выбирал компанию Чимина и оставлял их. Чонгук сам был в этом виноват и сейчас жалел об этом, хотя другая сторона твердила ему в голове, что выбор в пользу Чимина было правильным решением. Ведь Чимин принимал его таким, каким он был, никогда не называл его ничьим подсосом и всегда говорил ему отстаивать свою честь в школе. Чонгуку всегда не хватало именно такого человека в его жизни. — Что… что случилось? — непонимающе спросил он. После этого он встал с кровати и потянулся к шкафчикам, чтобы достать оттуда чистое бельё. Чимин тем временем докурил шмаль и спрятал банку под кровать. Взгляд его был поплывшим, язык постоянно высовывался, облизывая сухие и покусанные до крови губы, — Чимин выглядел не лучше самого Чонгука. Такие же залёгшие мешки под глазами, бледный цвет кожи и трясущиеся руки. А ведь раньше Чонгук не замечал ничего подобного в Чимине, а видел его красивым и крутым. Сейчас же идеальная картинка спала и перед ним предстала правда. Что наркоманы все выглядели одинаково. Надев на себя чистые боксеры и домашнюю футболку, Чонгук почувствовал себя лучше. Но теперь нужно было поменять постельное белье, ведь не могли же они спать на собственной конче. Но Чимин не порывался вставать с кровати, вместо этого продолжая смотреть на Чонгука. — В последнее время ты стал агрессивен по отношению ко мне, — вдруг выпалил он, а его задумчивый взгляд был направлен куда-то в сторону. Словно он об этом уже думал. — Я тебе больше не нравлюсь? Чонгук замер с чистой простынёй в руке. Потому что Чимин впервые заговорил об этом, хотя раньше они ни о чём подобном не говорили. Чёрт, Чимин ведь даже никогда не предлагал ему встречаться. Всё произошло как-то само, будто так и должно было быть. Чонгук думал, что они были созданы друг для друга и судьба свела их не зря. Чимин считал так же, просто наверное не хотел говорить это вслух. Ведь если бы ему не нравился Чонгук, он бы не стал с ним возиться, а выбрал бы кого-то получше и посимпатичнее. — С чего ты это взял? — спросил Чонгук, сев рядом с Чимином. «Перекурил, наверное», — подумал он, смотря на красные глаза Чимина. — Ты так смотрел на него тогда… — сказал Чимин, а взгляд его был направлен в пустоту. — Что я подумал, что… — Мне не нравится Юнги, если ты об этом, — перебил его Чонгук, после чего положил свою руку на чужое бедро. Этим жестом он пытался успокоить Чимина, которого впервые видел таким. Он ведь не думал, что тот любил его настолько сильно. — А я? — спросил Чимин, а в голосе будто надежда сквозила. Словно он ожидал услышать от Чонгука громкое: «Да, я тебя люблю!». — Люблю тебя, — подтвердил Чонгук. — Извини за чрезмерную агрессию. Джеронимо сейчас не в Сеуле и… у меня нет ничего. Мне очень хуёво из-за этого. Чонгук зажмурил глаза, пытаясь придти в себя. Когда он говорил об этом, о наркотиках, у него тряслось всё тело, а голова не могла нормально думать. Он не мог совладать с собой, с собственными мыслями. В нём будто сидел червяк, который медленно поедал его. И Чонгук знал о его существовании, но не мог вытащить из тела. Если бы он знал, что ему будет так плохо без ебучего кокаина, то не влез бы в это дерьмо. Но ломка настигла его не сразу после первого употребления. Сначала просто болела голова, как при простуде. Потом началась лёгкая тряска, как тогда у Чимина, когда Чонгук потерялся после школы и они встретились возле бара. При такой тряске руки совсем не слушались, а зубы стучали друг о друга. И тогда, когда приходили первые ломки, время перестало течь линейно. Оно распалось на уколы боли, которые пронзали всё тело Чонгука. Судороги сводили ноги и спину. Казалось, словно кто-то невидимый ломал его кости изнутри, медленно и с удовольствием. В такие моменты он понимал Чимина, который не приходил в школу. Чонгук и сам зачастил с этим в последнее время, а теперь остался на второй, сука, год. С той новости прошли жалкие три дня, а Чимин и остальные до сих пор этого не знали. Чонгук боялся, что его засмеют. Даже Чимина не оставили на второй год! Это было до такой степени абсурдно, что Чонгук хотел истерично засмеяться. — Я хочу, Ч-Чимин… — всё, что смог выдавить из себя обессиленный Чонгук. Тот тихо посмеялся на чужие слова. — Боже, чего же ты раньше не сказал? Чонгук приоткрыл глаза и вопросительно взглянул на него. Неужели у него было..? — У меня есть кое-что для тебя. Не кокаин конечно, а… — не успел Чимин сказать последние слова, как в комнату внезапно вошла мать. Чонгук давно с ней не разговаривал. Видел конечно, но заговорить не пытался. С ней в последнее время отношения лишь ухудшались. Он мог сорваться с пол оборота, когда она только открывала свой рот. Честно говоря, Чонгук и с Минджи перестал общаться. Он отгородил себя от семьи для их же блага. А сейчас, забыв запереть дверь, она вошла в комнату без стука, как делала это раньше. Только вот прошлый Чонгук схавал бы это и промолчал, а нынешний не собирался молчать. Тем более тогда, когда Чимин собирался дать ему что-то, что помогло бы успокоиться и наконец-то отпустить себя. — Мальчики, не хотите поужинать? — спросила она, не замечая сменившееся настроение сына. — Чимин-и, ты не голодный? — Нет, миссис Чон, спасибо Вам большое, — мягко ответил ей Чимин с улыбкой на лице. А вот Чонгук не был так радостен, как он. — Мам, скажи мне пожалуйста, заходил ли я когда-нибудь в твою комнату без стука? Просил же, блять, не заходить! — прокричал последние слова Чонгук, встав с кровати. — Не заходи больше ко мне без стука! И захлопнул дверь прямо перед её лицом. В комнате некоторое время повисла напряжённая тишина. Чонгук сверлил закрытую дверь взглядом, словно загипнотизированный. По ту сторону послышались лишь отдаляющиеся шаги. Как хорошо, что она молча ушла, иначе Чонгук бы точно не сдержал себя в руках. Он, будто в слоу-мо, повернулся в сторону Чимина и на трясущихся ногах подошёл к нему. Адреналин знатно ебанул ему в голову. Теперь хотелось только снюхнуть и наконец-то лечь в кровать на чистое постельное бельё.

sewerslvt — ekstaasi.

— Что у тебя есть? — Я знаю, что ты больше по коксу, но у меня только меф, — сказал Чимин, пожимая плечами. — Такое сойдёт для моей принцессы? Чимин широко улыбался, как шкодливый ребёнок. Это тупое прозвище напомнило Чонгуку о Ёну, и он захотел въебать в стену кулаком. На чужие слова он лишь облизнулся и утвердительно кивнул. Хоть что-то, чем ничего. Чимин достал маленький пакетик из кармана своих джинс. В нём был белый порошок с желтоватым оттенком. Чонгук, завидев только его, нервно сглотнул и пытался успокоить собственное сердцебиение. Он предвкушал. Он мечтал. Он хотел. Он желал. Никогда и никого Чонгук так не хотел, как мефедрон, который Чимин в тот момент раскладывал на дорожки на экране телефона. Только потом Чонгук заметил, что у Чимина тряслись руки так же, как и у него. Чёрт, их даже одинаково ломало. — Готово. — Его голос звучал напряжённо. Чонгук, сидевший напротив него, взял свёрнутую купюру, наклонился и нюхнул небольшую дорожку. Он закашлялся, а глаза резко наполнились слезами. Чимин повторил ту же манипуляцию. Первые минуты — пустота. Потом пришла волна. Не эйфории, а резкого, тревожного возбуждения. Сердце у Чонгука забилось так, словно хотело выпрыгнуть из грудной клетки. В ушах зазвенело. Комната, заваленная пустыми банками из-под энергетиков и пива, не стала ярче или дружелюбнее под приходом. Она просто начала пульсировать в такт сердечному ритму. — Чувствуешь? — спросил Чимин. Его зрачки были огромными, чёрными, невидящими точками, словно космическое небо без единой звезды и планеты. — Ага, — буркнул Чонгук. Он чувствовал только сухость во рту, но голова была пустой, — то, что ему и нужно было. Чонгук сразу захотел полюбить весь мир. В нём пробудилась энергия, но она не была приятной. Хотелось много говорить, двигаться, куда-то бежать. Но бежать было некуда. Они сидели в его комнате, и единственное, что могли — это лишь валяться на кровати, подобно желе, и чувствовать головокружение и сухость во рту. Чонгук счастливо улыбнулся. — Мне нравится… — с восхищением промолвил он. — Я чувствую, Чимин… Чимин на чужие слова только улыбнулся. Чонгук повернул голову в его сторону, услышав только звонкий смех рядом. Чимин под мефедроном был красивым, изящным, но таким недосягаемым. Иногда Чонгуку казалось, словно он его придумал в своём бредовом воображении. Что Чимин — это всего лишь плод его фантазии. И чтобы понять, что это было не так, Чонгук протянул руку вперёд и дотронулся до чужой руки. Настоящий, подумал он. Чимин был настоящий. А потом Чонгуку пришла ебанутая мысль в голову, которую он хотел исполнить в ту же минуту. — Давай проколим мне губу, — выпалил он возбуждённо. Но Чимин не растерялся, а будто бы ждал этой просьбы уже долгое время. Как оказалось, он давно хотел кому-то что-то проколоть. Но Чимин постоянно откладывал эту идею в долгий ящик. А теперь, когда они оба были под мефедроном, эту идею захотелось воплотить в реальность. Он резко поднялся с кровати, взглядом нашёл свой рюкзак в дальнем углу комнаты и в два шага преодолев расстояние от кровати, схватил его и достал оттуда специальную иглу в стерильном пакетике. Открыв его, Чимин достал её оттуда и положил на прикроватную тумбочку. — Красиво будет, — сказал он, после чего взял иглу и начал протирать её спиртовой салфеткой, которая тоже оказалась у него в рюкзаке. — Откуда у тебя штуки для пирсинга? — поинтересовался Чонгук, наблюдая за его манипуляциями. Чимин это делал умело, будто бы на постоянной основе колол людям дырки на лице. Чонгук от подобных мыслей засмеялся. Ха-ха, дырки на лице. Теперь и у него будет вторая дырка после пирсинга в брови, которую Чонгук боялся колоть и совсем не ждал такого подарка тогда. Он всегда боялся игл и крови, а уж тем более боль при проникновении её внутрь. Но сейчас понятие боли словно стёрлось, а осталось лишь предвкушение и возбуждение, играющее в низу живота. — Никогда не знаешь, кому придёт ебанутая идея в голову, — ответил Чимин, рассмеявшись. — Тем более помимо этого у меня много чего лежит в рюкзаке. Всё, что угодно, но только не учебники, подумал насмешливо Чонгук. — Например? Зрачки Чимина по-прежнему были расширены. Он высунул язык, смотрел прямо в глаза напротив, после чего ответил играючи: — Презики, например. Чонгук от его слов почти взорвался от злости, но мефедрон очень кстати расслабил тело. Если бы Чимин это сказал двадцатью минутами ранее, то Чонгук бы задушил его. Ведь оба прекрасно понимали, зачем он хранил у себя презервативы. — Но это уже в прошлом, — добавил он, заметив сменившееся настроение Чонгука. — Я тебя понял. Он успокоился и смиренно ждал, пока тот ставил точку на его нижней губе. Потом Чимин взял кусочек льда из стакана и приложил к губе. Чонгук вздрогнул от холода и лёд будто даже немного привёл его в чувства. Через пару минут губа онемела, но только снаружи. — Боишься? — насмешливо спросил он. — Нет, — уверенно ответил Чонгук. И не соврал. После его слов Чимин взял иглу. Рука у него не дрогнула, но движения были резкими, неаккуратными. Он приставил остриё к точке и, недолго думая, с силой надавил. Раздался странный, приглушённый хруст — игла прошла сквозь мягкую ткань. Чонгук резко вдохнул через нос, а его глаза округлились от шока. Боль была не острой, а тупой и глубокой, отдавая в зубы и всю голову. Но под мефедроном эта боль даже показалась приятной. Губа приятно заныла, и Чонгук даже прикрыл глаза от удовольствия. Крови было больше, чем они ожидали. Алая струйка сразу потекла по подбородку, капая на старую футболку. Чимин поспешно начал вставлять штангу, но он постоянно промахивался и в итоге уронил серёжку на простынь. Подняв её, он протёр украшение об штанину. — Почти готово, — пробормотал он, пытаясь протолкнуть штангу в свежую рану. Это было больнее, чем сам прокол. Чонгук сглотнул комок в горле, чувствуя вкус железа и соли на языке — это смешались его кровь и пот. Наконец, он прокрутил серёжку, после чего взял маленькое зеркальце и с ухмылкой на лице протянул её Чонгуку. Тот недолго думая взял протянутую вещь и взглянул на себя. Губа распухла, а из места прокола продолжала течь кровь. В отражении на Чонгука смотрел уже другой человек: с расширенными зрачками после мефа, кривым пирсингом в губе, более аккуратным и стерильным в брови, с блядским чокером на шее, скрывающие засосы. Он не понимал, нравилось ли ему то, что он видел. Но Чимин, однако, продолжал сверлить Чонгука взглядом, жадно пожирая его. А потом он потянулся вперёд, молча слизывая чужую кровь на губе. Чонгуку даже понравилось. Теперь он точно ни о чём не жалел.