Реквием, написанный маслом

— Так почему ты вообще вернулся? — Скарамучча отмечает, что хозяин дома, кажется, начал явно меньше носиться с его персоной после неудавшегося побега. Он, кажется, тоже начинает чувствовать что-то более привычное к этому человеку, словно после переломного момента истории. Но это не особо важно, он устал и.. очень сильно устал. Он больше ни о чем не хочет волноваться или всерьез задумываться, кажется, впервые в своей жизни откладывая рациональность не на «пять минут, отдохнуть от мыслей и прийти в себя снова», а в навсегда (но это — в идеале). — Просто подумал, что правда не долечил свою рану, когда попал под дождь, — выдыхает он с дымом, потухшим взглядом бродя по кругу. Какого-то черта они сидят на кухне в эту рань, где цветет и пахнет вся эта слащавая тема с птичками и утренними лучами, хотя с окна уже начинает тянуть осенними холодами. Это радует. Кадзуха снисходительно-раздраженно бьет его по плечу, всем своим видом давая прочесть невысказанное «хватит-мне-пиздеть». — Если бы это была правда, ты бы послушался моего аргумента у двери и не ушел. Скарамучча поднимает голову и длинно затягивается. Он задумчиво тарабанит пальцами по столу, взвешивая, сколько стоит рассказать, и стоит ли вообще. Тихонько хмыкает своим же мыслям и возвращается глазами к чужим — алым, внимательно прищуренным. В них уверенность и покой, и Скара надеется, что сможет найти те же эмоции в новом этапе его жизни — здесь, в странном полупустом доме на берегу моря, наполненном картинами и какими-то тихими историями — он слышит их за закрытыми дверьми, в половицах, слегка поскрипывающих на ночном ветру, в колышущихся занавесках. Дом полон историй, как и его хозяин, и если Скарамучче действительно интересен художник с черно-белым объективом в алых, как кровь — не стоит думать об этом — глазах, то он должен открыть часть своих. Равноценный обмен. Бартер. Всегда понятная ему схема, никак не связанная с эмоциями и взаимоотношениями. Он еще раз глубоко затягивается, думая, что рассказ может быть долгим. — Я не то чтобы беглый преступник, — начинает он, но тут же прерывается. Во-первых, он, вроде как, буквально и есть беглый преступник, а во-вторых, дальше слова никак не хотят склеиваться ни в голове, ни на языке, в здравый рассказ. Он никогда не делился чем-то о себе, и максимум его попыток в художественность — отчеты Царице. Царица. — Я попал к Царице довольно-таки мелким, хотя мне и сейчас не то, чтобы много. Оказался у нее под «крылом» из-за проблем с матерью, предпочел организацию пустому дому, чужим жалким смертям и своему прошлому. Хотя, я был скорее под патронажем Дотторе — ебейше стремный тип с синдромом безумного доктора и протезом на пол-лица. Я был ему нужен в основном из-за его интереса к моей матери, — он делает небольшую паузу, замечая интересующийся взгляд напротив, и отмахивается от него рукой. — Я все равно от нее отказался, да и суть не в этом. Фатуи — не самая милое сборище в мире, крепко-накрепко связанное с преступным миром, хотя на поверхности и есть «здоровый» кусочек. Но я оказался не в нем. Милого там реально мало — убийства по средам и пятницам, склоки по четвергам, ядовитые чаепития во вторник, отчеты Царице по понедельникам. Что-то в таком роде. Ну что, звучит страшно? — полу-игриво и полу-устало подмигивает, вновь прикладываясь губами к фильтру. Кадзуха морщится от свежей порции дыма. — Ну, я никогда не видел человека из криминального мира. Попахивает бульварными романами, и я бы так и решил, если бы ты не пытался приставить к моей глотке нож, и довольно успешно, — невозмутимая скала хмыкает и отпивает чай из своей кружки. — Обычно разбойники, которых я удосуживался встретить, работали по одиночке, а тут все как-то серьезно. — Фатуи не разбойники, а организация. Со своей политикой, связями, и заказами на убийства. Есть и другие, более.. нормальные миссии, но я в таких не особо возился, если не считать одного около-военного похода на заре «карьеры». Ну, в общем, смотал я оттуда удочки и дал деру. — Успешно? — Судя по ране на животе — не очень, судя по тому, что я живой сижу у тебя на кухне — вполне. Он хмыкает равнодушно, а у собеседника, кажется, слегка дергается глаз. Ничего, бывает, привыкнет (Скара этому поспособствует, если не передумает), потом сам шуточки начнет про Синьору и Пульчинеллу отпускать, мы еще посмотрим, кто кого: свыкаемость человека с обстоятельствами или здравый смысл. В здравый смысл Скарамучча никогда не верил, он есть только у наивных ребят, пытающихся безбедно жить в обществе, и то лишь его лживое подобие, существующее до поры до времени, пока с него не сорвут маску. Человечество же — истинное человечество — никогда здравым смыслом не отличалось. — В общем, меня немного прочесали и погоняли пару дней по миру, но ублюдок-Дотт так и не смог меня достать, так что я успешно пришвартовался к твоему домишке. — Милый пролог, теперь я хотя бы смутно могу представить, кого зазвал в свой дом на чай — который ты, к слову, еще ни разу не выпил. А что с эпилогом? Почему ты, в конце концов, вернулся? — Самая важная причина правда в ране. Хоть лихорадка и спала, но она снова разболелась, — он щурит глаза, смотря куда-то в окно и гася мысли об еще одном факте, — но еще я просто вспомнил об одном... случае. — Каком? — Кадзуха даже вполне заинтересованно моргает, придвигаясь ближе — сигарета все равно истлела на пальцах Скары, и тот сжимает окурок в руке, как и раньше не заинтересовано отшвыривая его на поверхность стола. Со слов Кадзухи — очень, очень дурная привычка. По мнению Скары — очень, очень удобная. — До того, как я попал к.. в Фатуи, — перестраивает он предложение на середине, — и еще не был актером фильма «отпетые мошенники», — фыркает от своего подобия шутки, — я как-то раз отказался от помощи друга, считая.. мхм. В общем, я отказал ему в его просьбе позаботится обо мне, после чего он умер. — Оу. Скарамучча пожимает плечами, показывая почти уже не деланное равнодушие; даже лицо того парня успело размыться в воспоминаниях, что уж говорить о деталях их общения или дружбы. Дружбы? Кто знает. Хотя он соврет, если скажет, что совсем уж ничего не помнит или, более того, никогда не думает. Нет. Скорее, закрыл в темный ящик и швырнул в самый дальний угол своего мозга, позволив фактам и воспоминаниям лишний раз не колыхать спокойную гладь своей души. Вид горящего дома все еще заставляет его задержать дыхание на пару секунд, и этот факт ему, так долго стремящемуся отринуть все свои эмоции, очень не нравится. И признавать его он не собирается. Неа. — Поэтому я просто как-то подумал, что, ну, почему бы и нет. Я ведь тебе нужен. А теперь я свободен от Фатуи, и, хотя слово «свобода» звучит очень помпезно, но по факту — херня это все. Когда тебе некуда пойти, какая это может быть свобода? Та же клетка, только продуваемая ветрами, вот и все. Он мнет пальцами окурок сигареты, кажется, мечтая сделать еще один глоток дыма. Что-то потянуло его на откровения и философию, пора с этим завязывать, а то щас начнет травить истории, рассказанные Чайлдом в рабочих перерывах. — Так что теперь я собираюсь спокойно пожить нахлебником в твоем доме, пока смогу, это вся история. Кадзуха медленно, задумчиво кивает, кажется, обрабатывая в своей голове факты. Скарамуччу его "обработка", если честно, волнует мало. Потом подумает. — Теперь твоя очередь, — недоуменный взгляд в ответ. — Расскажи мне "пролог". Какого лешего ты живешь один в таком домине? — А. На самом деле, он не то чтобы очень дорогой, — пожимает плечами Каэдэхара. — Половицы скрипящие, где-то что-то нуждается в ремонте, далековато от города, ну и всякие угрозы в виде приходящих из леса диких животных и нахальных парнях с криминальным прошлым. Скарамучча поощрительно фыркает на шутку и лениво бьет его мыском обуви по икре. Художник не ведет и глазом. — Это что-то вроде фамильного дома нашей семьи, но, по правде говоря, кроме дома от этой самой семьи ничего и не осталось. Со смертью отца все порушилось, а я тогда был слишком мал, чтобы что-то исправить. Но во всем свои плюсы: сейчас я свободен от возможных обязательств перед семьей и имею неплохие складские помещения для картин. Хотя тут пыльновато, это да. Кажется, он думает о чем то еще, но после лишь показательно пожимает плечами и опускает тему. Бартер историями на данный момент окончен. — Поскольку обмен прологами окончен, давай все-таки начнем новую главу и усадим тебя пить чай. — Я согласен пить эту бурду только в том случае, если это будет самый горький чай в мире.