Реквием, написанный маслом

Кадзуха скребет поверхность столешницы ногтем, пересохшими глазами уставившись в нее же. Он пытался, правда пытался остановить его. Но, что вовсе не удивительно, у него не вышло. Жаль? Определенно. Был ли он к этому готов с самого начала? Определенно. Какой дурак вообще будет пытаться оставить в своем доме какого-то, кажется, беглого преступника с раной в животе, любовью к пакостям и склонностью к убийствам. А, ну и, конечно, предпочитающего сигаретный дым свежему ветру, пить горький какао, и относится к непостижимому для него искусству с детским трепетом. Он будет. Он, Каэдэхара Кадзуха. — Почему нет? — голос сквозит раздражением, уже ничем не скрываемый. Они, гость и хозяин, стояли у двери. Солнце лишь недавно взошло, а эти двое уже успели погрузить дом в длинную череду споров и склок, хотя самое начало утра этого и не предвещало. — Пожалуйста! — Да почему тебе это вообще важно?! Нормальный человек был бы счастлив и благодарен! Серьезно, что с тобой не так, умираешь от одиночества? — Нет! — Схерли я должен остаться тут, зная, что это пахнет для меня проблемами, если ты даже не называешь причину? — уже откровенно рычит ему в лицо Скарамучча, угрожающе нависая сверху и отбрасывая тень на другого человека. Кадзуха поднимает глаза, мнется пару секунд, потом вздыхает, возвращая себе невозмутимое выражение лица; от взволнованности казалось, что с него почти идет пар. — Я не вижу цвета. — Да мне как-то похуй! — Скарамучча сначала отвечает, и лишь позже — думает над чужой фразой. Смеряет уже более спокойным, слегка заинтересованным взглядом. Складывает руки на груди, отчего Кадзуха наконец-то опускает плечи и выдыхает от осознания того, что чужая рука, положение которой нервировало его уже добрых пару минут, наконец-то убралась с ручки входной двери. Собеседник Каэдэхары прислоняется плечом к косяку, кажется, теперь уже готовый слушать. — В плане? — В моих глазах весь мир черно-белый. Я не вижу цветов. Скарамучча смотрит недоверчиво пару секунд, анализирует чужое лицо; потом, кажется, уверяется в правдивости чужой речи и позволяет себе поднять брови в удивлении. — Интересный ты художник. — Именно поэтому я и стал им. В надежде хотя бы понять цвета, если не могу и не смогу их увидеть. К тому же, интересные сочетания оттенков подметили и вы сами. Людям это нравится, чаще всего. — Замечательно. Художник, который не видит цвета. Достойная комедийная сценка. Я-то тут причем? — Я не знаю, почему, но.. — Кадзуха нервно трет руки, украдкой поднимая взгляд. Скарамучча смотрит раздраженно. — Я не просил топтаться вокруг темы двести лет, — весь его вид буквально кричит об истончающемся от мямленья Кадзухи терпении. — Это звучит бредово, да, но когда я вас касаюсь, то вижу цвет. Не знаю, какой, только один, но.. — Но ты как цветовой инвалид хватаешься за возможность видеть хоть что-то, а как художник — за шанс лучше рисовать, — в выражении чужого лица Кадзуха не распознает неверия, но тяжело сказать, поверил ли Скарамучча в его слова или просто решил не отрицать чужой “бред”. Он колеблется, но решает принять это так, вместо того чтобы доказывать свою правоту. — Можно и так сказать. — Здорово. Соболезную, или че там принято говорить у социально адаптированных людей. Я пошел. — Подожди! Пожалуйста, не уходите, мне- — Да-да, я понял в чем твой интерес, очень жаль и странно что так вышло и я являюсь катализатором, но мне, мягко говоря, как-то похуй. Моего интереса в том, чтобы остаться, нет. — Разве ты не искал место, где можешь остаться? Мне нет никакого прока сдавать тебя, к тому же, как ты сам сказал, тебя здесь искать не будут, и- — Нет. Глаза Кадзухи тускнеют, но он отступает на шаг. Пытается быть вежливым, не давить на человека — хотя, кажется, будет тяжело сделать хоть что-то, чтобы Скарамучча воспринял это как давление. — Хорошо, я понял. Извиняюсь за настойчивость, — натягивает тоскливую улыбку. Скарамучча, все еще нахмуренный, кивает и отлипает от дверного косяка. Он выходит не оглядываясь, ведь ему не о чем здесь сожалеть и нечего желать. Всего лишь короткий пятидневный привал для человека, которому нужно было подлечить свои раны и отдохнуть. Для человека, который осветил жизнь Кадзухи совершенно новыми красками и впечатлениями, для человека, полного непонятного смысла и амбиций, для человека, полного странных историй и привычек, которые ему понравилось слушать и за которыми было интересно наблюдать. Для человека, без цвета которого Кадзухе теперь очень тяжело представить свой дальнейший путь. Кадзуха отупело моргает пересохшими глазами, вглядываясь в расплывающиеся в темноте глубокой ночи очертания кухни. Давно пора идти спать, вместо того, чтобы мучать себя ворохом мыслей, но ему слишком тяжело собраться. К счастью, хотя бы надежду он уже приучился обрубать на корню (жизнь осчастливила его этим навыком два года назад, за что он ей совершенно точно не благодарен) — и даже в данной ситуации она умерла, стоило лишь странному путнику переступить за порог дома Каэдэхары. Поэтому с рвано раздавшимся стуком в дверь в нем не всколыхается ничего, кроме небольшой толики раздражения и мольбы о том, чтобы это был лишь звук от дождя, стеной льющего за окном — в голове катается металлический шарик боли, спровоцированной, скорее всего, нервами, поздним уже часом и дневным голоданием. Но стук повторяется, и художнику приходится неимоверным усилием воли поднять себя со стула, к которому он за все это время успел прирасти. Он хмуро распахивает дверь, щурясь от брошенных в лицо порывом ветра капель. Ледяные мурашки вспыхивают на поверхности кожи, сползая по позвоночнику вниз; Кадзуха прикрывается от леденящих капель рукой и смотрит на нежданного гостя сквозь пальцы. Ветер взметает чужие волосы из странной прически, и глаз Каэдэхары недоверчиво приоткрывается. Он балансирует где-то на грани между радостью и раздражением, опасливо опускает руку и смотрит на вернувшегося путника серьезными, практически пустыми глазами. Тот неловко убирает руку в карман одежды, игнорируя плотным потоком стекающие по щекам потоки воды. — Ну, кажется, у меня появилась новая привычка вламываться к тебе? — В самые неподходящие моменты, — сипло отзывается Кадзуха, слегка царапая лоб из-за пульсирующей головной боли. Вздох срывается с губ. — Я пущу тебя с теми условиями, что ты не будешь пытаться меня убить, не будешь мне этим угрожать, и не будешь уходить снова. Скарамучча смешанно кивает. Кадзуха шире распахивает дверь, пропуская его внутрь. — Входи.