на улице разбитых фонарей

×

Чимин знал, что с самого начала все это — неправильно. Он много раз проигрывал в голове бесчисленные «если бы», где все кончалось иначе. Но реальность никаких возможностей переделать не оставляла — что начал, то и продолжай. Ты уже сделал, уже проебался. Большого ума понять, что следует дальше, не требуется. Ему хотелось думать, что эту дорогу он не выбирал — любимый папаша все сделал за него. Ему хотелось думать, что он пытался идти против, пытался биться и сражаться. Пытался исправить. Соскочить на повороте. Найти тропинку, что в этой кромешной темноте привела бы хотя бы к скудной вспышке света. Но надежда — с каждым тупиком, в которой он упирался; в каждом углу, куда его загоняли — она истончалась, становилась меньше. Пока не исчезла насовсем. Вот и оставалось только: играть в несбыточные сценарии «если бы». Что было бы, если бы он рассказал? Если бы во всем сознался, как только получил сообщение, когда они вернулись в волонтерский центр после взрыва хлопкоперабатывающей фабрики? Что было бы, если бы он не забирал злополучный чемоданчик из рук секретаря Юна? Что было бы, если бы он собрал совсем немного сил и дал бы отпор своему папаше в последний раз? Что было бы, если бы он не стал бы частью его беспощадной хитроумной игры? Именно что — его, не своей. Он думал, что умнее, что сможет. Он не смог. Что было бы, если бы он остался, а не поехал в Бангладеш? Сбежал бы из проклятого дома, сбежал бы навсегда — далеко-далеко, туда, где его никто бы не смог найти, даже Джин-хён. Было бы здорово вот так: закрыть глаза и исчезнуть. И самый забавный вопрос: что было бы, если бы он не рождался? Ответ: меньше проблем. Отец, наверное, не стал бы таким несчастным и обозленным: мать ведь ушла из-за Чимина, определенно точно из-за Чимина, папаша всегда говорил… Хорошо было бы — если бы его не было. Но даже для того, чтобы все это закончить раз и навсегда, нужно иметь смелость. У Чимина ее не оказалось. У него вообще не оказалось ничего, кроме самого себя, и он шел по этому пути теперь просто потому, что не идти было невозможно. Если не идти, то они все умрут. И это единственное, что знал теперь Чимин. Что ни делалось, то к лучшему. В его случае все, что делалось — оно для того, чтобы не стало хуже. Но оно почему-то становилось. С каждым проделанным шагом. Даже когда идешь не ради себя, а ради других. А он… А что он? Он уже позволил этой жестокой машине сожрать себя и выплюнуть; только каша из кожи, костей и мяса — и ни единого блеклого напоминания о том, что от него могло остаться. Там, в глубине сумрака полуразрушенного ангара, его ждал конец. Чимин думал, что он к этому готов. Тишина колола в уши перетянутой струной; на такую смотреть страшно. Минута, другая — и лопнет, даже касаться не нужно. Потому что все усилия уже приложены, и всех этих усилий — слишком. Остается только наблюдать за последствиями, в которых ни поучаствовать толком, ни предотвратить. Они сами уже барахтаются в клубке упреков и сожалений. И весь этот клубок — он о прошлом, конечно. Том самом прошлом, которое Чимин изменить не мог. Молчание склада нарушает отчетливый сухой щелчок. За спиной кто-то взводит курок. — Ещё один шаг вперед и я выстрелю, — предупреждают непоколебимым голосом Юнги. Что? А он почему здесь? Блядь. О, как бы Чимин хотел возненавидеть их всех. Но Юнги — в особенности. Он хотел бы возненавидеть его за повышенную внимательность, за всю эту прущую через преграды ненужную заботу. Чимин не просил, чтобы за ним присматривали. Он не просил, чтобы его пытались спасти. Поздно спасать того, кто добровольно отказался. Но Юнги всегда чувствовал больше положенного, видел будто бы насквозь. Подкармливал уже давно мертвую надежду. После каждого такого разговора с ним Чимину приходилось заново её растаптывать. Потому что надеяться было не на что. В начале он просто мечтал, жил в пустых иллюзиях. Папаша хорошо умел от них избавляться; спасибо, что помог. Ни о каком будущем не стоило даже думать. Они шли разными путями. И находились в мирах, которые не пересекались. Чимин честно старается унять внутреннюю дрожь и делает шаг вперед. Хотя, на самом-то деле, чего теперь боятся? Если застрелят, то лучше уж рукой Юнги. Если застрелят, то давайте прямо сейчас, не мешкая и не сомневаясь. Зачем Юнги сюда пришел? Если здесь Юнги, то значит ли это, что с ним все остальные? Им здесь быть нельзя. Это неправильно. Не допускать. Ни в коем случае. Иначе для чего тогда Чимин делал все то, что он делал? — Отличный выбор, — одобряет расползающаяся тень. — Сразу видно, кто тут умеет думать. Сквозь длинные узкие окна, расположенные у самого потолка, едва пробивается первый свет. Солнце еще не встало, день обещали пасмурный. Свет бежит неровными пятнами по пыльному полу, ветер подгоняет разодранные в клочья веревки и смятые бумажные пакеты. Этот склад не так сильно пострадал, как остальные, но даже здесь можно почувствовать удушающий запах гари. Чимин делает еще один шаг вперед. Сзади не стреляют, но это не потому, что Юнги малодушный; просто стены имеют свойство хранить тайны. Сегодняшняя их тайна в том, что в этом ангаре спряталось много, очень много человек. Он точно не знает сколько. Может только подозревать, что все они — вооружены и целятся ему в спину, потому что где-то неподалеку уже гремели выстрелы. Так и есть: из сумрака на Чимина смотрит дуло автомата. И Кончоль. Какая неожиданность. — Давай сюда ключ, — он улыбается, демонстрируя свои кривые желтые зубы. Неприятно. Чимин медленно кивает. — Чимин, — снова настойчиво одергивают со спины. И снова — Юнги. — Стой на месте. Не бойся. Не двигайся. И что, тогда они его вытащат? Не смешите. Ему очень бы хотелось сейчас обернуться и расхохотаться прямо в их лица. Он знал, что в них бы не увидел ни страха, ни намека на что-то человеческое — потому что они обученные профессионалы, которые умеют правильно вести себя в таких ситуациях. Но — на самом деле — правильного здесь не было. — Валите отсюда, — едва выговаривает он шепотом. — Валите, пока не… Поздно — сзади отчетливо слышатся удары и пинки; возня. Поздно — это ловушка. Они окружены. Зачем, ну зачем они увязались за ним? Чимин не просил. Чимин не хотел. Улыбка Кончоля больше смахивает на хищный оскал: зверь, заманивший свою жертву в логово, церемониться с ней не будет. Поиграет разве что и то — забавы ради. Было бы хорошо, если бы все это — исчезло. Если бы Чимин прямо здесь умер. Не существовал бы вовсе, испарился; время повернулось бы вспять, и никто о нем не знал. И о ключе, который почему-то выпал из чемоданчика — тоже. — Вы такие забавные, ну-ну, — тянет Кончоль. — Как жаль, что у меня мало времени. Чимин. Трясущаяся ладонь ныряет в нагрудный карман рубашки. Шарится там, силясь найти спасительную флешку — тот самый ключ, который так сильно нужно было передать. Важные лица в тот раз не пришли; накладка вышла, взрыв. Но теперь… Теперь да. Не так уж им нужен был героин, как оказалось. Не так уж им нужно было… Пустота. В кармане — огромное целое ничего, которое, кажется, прямо сейчас заглотит Чимина, сдавит его внутренности и снова перетрет. Неужели потерял? Нет, это просто невозможно: он всегда нащупывал этот маленький твердый прямоугольник, держал на молнии, даже с ним спал. Он давил, тянул ко дну, но Чимин все равно везде его носил, вообще везде, всегда с собой, чтобы не потерять. И что теперь? Теперь — что? — Что? — Кончоль выжидающе склоняет голову вбок и цокает языком. — Потерял? Не принес? — Его… Нет, — Чимин с трудом размыкает слипшиеся губы. Голос, его тоже нет. Его он тоже — потерял. Кончоль хмурится. Сзади раздается смех. — Йа, Хоуп, ну ты только посмотри, — шипит Юнги. — Не зря мы с тобой заглянули на огонёк, ой не зря. — И не говори, — отвечает ему заискивающе Хосок. — Кто ж знал, что здесь будет такой театр абсурда. Лицо Кончоля в момент искажается — становится карикатурным, совсем по-детски обозленным. Оно и понятно: победу должен праздновать, а не быть осмеянным. — Йа, — дуло автомата описывает странный овал в воздухе, первая пуля улетает куда-то в потолок. — Йа, замолчите! Вторая — свистит чуть выше плеча Чимина. Позади кто-то вздыхает. Чимин едва не давится спертым воздухом. Это… Близко. Настолько близко, что внутри просыпается страх. А он-то думал, что легко сможет отдать свою жизнь. Но даже здесь — слабак. Пока Чимин борется с замешательством, Кончоль успевает оказаться совсем рядом. Хватает его за горло, рывком поворачивая к себе спиной. К виску прижимает что-то холодное. Ощущать чужие пальцы на собственной шее — мерзко. — Вы знали. Ну и мрази, как я и думал, — над ухом заходится Кончоль. — Говорите, где ключ. Сквозь полуприкрытые веки Чимин видит ангар. Человек двадцать стоят полукруглом, дула их огнестрелов нацелены на Юнги и Хосока. Хосок, кажется, подбит — по правой руке ему на ботинки стекает кровь, собираясь под ногами в дрожащую лужицу. Его револьвер указывает прямком на лоб одного из безликих, окруживших их. У Юнги избито лицо, да и на ноге, кажется, здоровая открытая рана. А еще целится он — в Кончоля. И будто бы даже не мигает. Чимин чувствует обжигающую ненависть. Предатель. Он предатель. И он не хотел бы оказаться сейчас с ними, по ту сторону. Там бы тоже — ему пришел конец. — У меня его нет, — Юнги беспечно пожимает плечами. — Хоуп, у тебя? — Какое там, Шуга, — Хосок вздыхает с сожалением. — Я сегодня вообще все забыл. — Прекратить это немедленно! — Чимину в висок давят еще сильнее. Еще немного — и, наверное, продавят дыру в голове. — Я вам приказываю, иначе… — Давай, — Юнги кивает. — Посмотрим, кто быстрее. — Приказывает нам только Намджун, — невозмутимо добавляет Хосок. — И его здесь нет. Кончоль в собственном возмущении едва ли не захлебывается, а Чимин — чувствует, что скоро перестанет дышать. Или его сначала все-таки вырвет. Или все сразу. — Ты, — Чимину на щеку прилетает смачный плевок. — У тебя была простая задача. Если ключ не мог принести сам, то его должен был принести он. Где он? — Я не знаю, про-простите, — он чувствует, как глаза кисло щиплет и наружу рвутся хрипы. — Я… Не… — Не хотите по-хорошему, значит. Ну, ладно. Кончоль вновь звучит спокойно. Его эти перепады настроения, на самом деле, вызвали бы в Чимине настоящий ужас — если бы у него оставались силы на то, чтобы ужасаться. Перед глазами пляшут пятна — калейдоскоп, маскарад. Картинка мерцает и бьётся. Юнги не колеблется. У него не дрожит рука даже тогда, когда в ладони Кончоля, сжимающей Чиминово горло, появляется лезвие. Его глаза транслируют очевидное… Безразличие. Ну и хорошо. И правильно. — То есть, на собственного любовничка тебе наплевать, — Кончоль ухмыляется. — Оу-кей, давайте по-другому. Краем глаза Чимин выцепляет, как к Кончолю подходит человек с портативным компьютером. На экране едва просматриваются две фигуры, скользящие у одной из наружных стен — это Джин и Тэхён. И на лбу у них — множество бегающих красных точек. Брови Хосока на какой-то момент подлетают вверх — трудно не заметить. — Ебать, — у Юнги все еще не дрожит рука. — А ты изобретательный. Как жаль, что у нас и правда ничего нет. Чимин думает, что жаль — последнее в мире слово, которое могло бы описать этот конец. Потому что темнота, она обступила, наградив его огромным и бесконечным отчаянием. Барахтайся в нем сколько хочешь. Потому что выхода нет.

×

— Хён, у тебя там… Джин подслеповато щурится и сильнее стискивает Тэхёна за рукав — ошибок прошлого не повторяем, из рук не выпускаем. К тому же, вокруг подозрительно тихо. И Джину это ой как не нравится. — Ну что еще, — он недовольно огрызается, заглядывая за угол. Стена за их спинами проломана, и по краям дыры угрожающе торчат каркасные штыри. А там, внутри — вроде бы никого, но лезть не хочется. Лучше бы найти нормальную дверь, хоть и затея рискованная. Хотя что здесь не рискованное? Бангладеш его научил, что риск — понятие относительное. Как и предел. Теперь уже даже переживания стирались; оставалось только с поразительным смирением нырять с головой в творящееся вокруг безумие, а потом перед зеркалом пересчитывать новые седые волосы. — На лбу, — Тэхён шумно сглатывает в самое ухо. Джин морщится и медленно поворачивает голову. — Йа, ты… Ой нахуй блядь. Он такое только в фильмах видел, и если им верить, то это ничем хорошим не заканчивалось. У Тэ на лбу пляшущей россыпью раскинулись красные точки. Снайперские прицелы. — ЛОЖИСЬ! — что было мочи орет Джин, наплевав на все меры предосторожности. Какая тут разница — шептать или нет, об их местоположении очевидно знают. И совершенно очевидно хотят прикончить. Он что есть мочи толкает Тэхёна в дыру и сам прыгает следом. Стена рядом с ними трескается и крошится, в воздухе раздается протяжный свист. Поговаривали, что в критические моменты люди находили бога, потому что больше не к кому было обратиться. Джин бога не нашел, но нашел — к своему же внутреннему изумлению — хладнокровное спокойствие. То есть, где-то в глубине души он может быть и истошно вопил, но голова-то понимала, что воплями делу не поможешь, поэтому подталкивала тело действовать. Шевелиться. Делать руки, ноги. Что угодно, лишь бы выжить. Тэхён растекается по полу в позе морской звезды — Джин рывком помогает подняться на колени и гуськом убраться подальше, за металлический шкаф. Потому что пули, оказывается, и бетон пробить могут. А Тэхён… Ну, подумаешь, нос расквасил. Джин вон колени ободрал, и ничего, не жалуется. Главное — остались в живых. И снова — тишина. Тишина, которая напрягает куда больше, чем хаос. Когда в тебя стреляют, ты хотя бы можешь осознать, в каком положении находишься. А в тишине… Непонятно ничего. Тэхён подползает поближе, чтобы выглянуть наружу. Хотя бы одним глазком. — Йа, ты совсем ебнулся, — Джин в неверии хватает Тэ за плечо, чтобы вновь оттащить к себе. — На тот свет торопишься? — Это с противоположной крыши, я успел заметить, — как ни в чем не бывало докладывает Тэ. — Человек пять, если судить… Над головой что-то бьется — окно. Джин думает, что да — они безнадежны. А раз безнадежны, то скоро полягут. Дураки в экшене выживали только в жанре комедии, и то — если обладали неслыханной удачей. У них же, к сожалению, жанр колебался где-то между психологическим триллером, резней и трагедией. Да и с удачей подкачали очевидно, потому что сверху поливало дождем из осколков. Бах! Бах! Бах! Снова — выстрелы. Слишком близко, чтобы надеяться, что они успеют скрыться и в этот раз. — Твою-то мать, — Джин инстинктивно пригибается и закрывает голову руками. Когда предплечье прорезает неожиданная вспышка боли, он даже не удивляется — этот стеклопад не оставил им ни единого шанса. Впрочем, тут уже не особо важно: одной раной больше, одной меньше, главное — без заражения крови обойтись. И хрен с ним. Все стихает. — Это… Не нас, а их, — тихо сообщает Тэ. — Всех до единого. — Ура? — Джин отплевывается от пыли и наспех рвет рукава своей рубашки — порезы нужно пережать жгутами. — Давай сюда лодыжку. — Как думаешь, кто это был? — Тэхёна жизнь хоть и медленно, но все-таки учит. Головы он не поднимает и из импровизированного укрытия теперь не вылезает. — Ангел-хранитель, — саркастично бурчит Джин, безжалостно вытаскивая внушительного размера осколок у Тэ из ноги. Тот от неожиданности припадает к его плечу — резко кусает и воет. Джин и сам готов выть. Обидно, вот прям до слез. Но он тут вроде как старший и с головой (тем, что от нее осталось) на плечах, поэтому привелегия поныть проходит мимо и машет ручкой. Остается только закусить нижнюю губу до неприятного привкуса на языке и толкнуть локтем, мол, совесть поимей и каннибализм отложи на какую-нибудь другую пятницу, дружище. Неочевидная ремарка: конец света давно наступил и они все живут в симуляции. И давно сошли с ума. Потому что нормально, вот прям серьезно и профессионально себя вести — это к монофазе, то есть в другое окошко, то есть не к ним. Джин… Он просто держится. И пытается справляться с проблемами по мере их поступления. К сожалению, нельзя мир попросить уровень сделать попроще, потому что, видите ли, он новичок и это его первый раз. Фиг там; радуйся, что жив. — Ай-я-я, — Тэ все-таки не выдерживает и усиленно потирает затылок. — На меня что-то упало. И прежде чем Джин успевает сказать, что это очевидно стекло или бетон, придурок, Тэхён потягивается и шарит рукой где-то у себя за спиной. Пару раз ойкает, чертыхается, а потом выуживает странную металлическую бляшку на цепочке. Да ладно. Да вы гоните. Джин точно сошел с ума. Потому что это армейский жетон. С инициалами Намджуна. Он все-таки смотрит наверх, к потолку. И, конечно же, ничего и никого там не видит. — Ну что ж, — несдержанный вздох облегчения, жетон теперь надежно спрятан в кармане. — Спасибо. Ангелом Намджун не был, разве что гонцом смерти, но им крупно повезло оказаться теми, кого он решил охранять. Эти новости подарили короткий момент облегчения, а облегчение — проблеск ясного ума. Комната, в которой они оказались, была маленькой и смахивала на подсобное помещение: перевернутые этажерки с тряпьем, горы ведер, тяжелые металлические шкафы с запчастями и утварью не представляли из себя ничего полезного. Пришлось снова пожертвовать лоскутами рубашки, чтобы обернуть в них особо крупные осколки. Мнимая самооборона. Мнимая безопасность. Они с Тэхёном теперь действительно выглядели как персонажи, которых забросили в жестокую игру на выживание: уважаемые телезрители, перед вами два вываленных в грязи оборванца, которые планируют сражаться против экипированных головорезов с помощью куска стекла. Нулевой шанс на успех. Овации, пожалуйста. Единственное, что у них оставалось — это элемент неожиданности. Если по ту сторону и знали, что они здесь, то совершенно точно на них сконцентрированы не были. Потому что, ну, Намджун и его команда в здании. Есть о чем переживать и без Джина с Тэхёном. А еще… — Они не спешили нас убивать, — делится Джин вслух. — Как будто бы специально держали нас на мушке. — Да, я тоже заметил. Это странно, — Тэ кивает, осторожно налегая на дверь. Та поддается и даже не скрипит. И в коридоре… Никого. Тут варианта два: либо действительно все о них забыли, сосредоточившись на проблемах поважнее, либо их ждет засада. В любом случае, следовало действовать осторожно. — Следи за нашими лбами, — распоряжается Джин и выходит первым. Тэхён даже не пытается спорить. Они крадутся вдоль стены, прислушиваясь к шорохам. Джину кажется, что он физически чувствует скопившееся в воздухе напряжение, нависшее над ними грозовой тучей. Сейчас пойдет дождь. А за ним непременно грянет гром. На повороте они останавливаются. Джин аккуратно высовывается, чтобы посмотреть. Гром не гремит, но гремят удары — там, в глубине очередного коридора, трое избивают скрючившееся на полу тело. — Гукки, — обессиленно выдыхает Тэхён. На нем нет лица — оно белое и бумажное, в глазах тонет испуг. Этот испуг — самое страшное, потому что наблюдаешь, как здесь и сейчас умирает тот, кто дорог. Джину это очень напоминает Дакку и себя самого. Только тогда, слава богам, Тэхёна рядом не оказалось. — Даже не думай, — он припечатывает Тэхёна ладонью в грудь. — Нам нужен план. План поначалу выглядит несложным, потому что слеплен за минуту на коленке, но выполнить его не так уж и просто — нужно соблюдать полную тишину, чтобы себя не выдать раньше времени, а они с Тэхёном никаких жестовых знаков не знают. Вот и приходится размахивать руками и играть в ментальные шарады. Но… Ладно. Они уже выяснили, что против пули — не жильцы, поэтому тут пал или пропал. На первых двух они наскакивают сзади: Джин давит коленками под ребра и что есть силы вгоняет осколок между лямок бронежилета — в бок, но желательно так, чтоб не смертельно. Все-таки не хочется в одночасье стать убийцей, нет; он к этому не готов. По крайней мере, пока. Тэхён мучается с удушающим захватом, и вроде бы успешно, хотя стекляшку из его рук у него все-таки выбивают. Над грудью Чонгука заносят пистолет. — Он же ребенок, блядь, — горло сдавливает искреннее возмущение. И такая же искренняя, чистая злость. Наверное, он не был еще так близок к тому, чтобы хотеть кого-то защитить. Вырвать из чужих кровожадных рук и хорошенько надавать по заслугам. Любой ценой. Чего бы это ни стоило. — Я не ребенок, — одними губами отвечает Чонгук. Ага. Конечно. Само собой. Они все заслуживали жить. Макнэ — тем более. В кармане очень кстати находится скальпель. Старый друг. Джин даже усмехается. Он знает, что делать. Пинок под колено, прыжок вперед; неуклюжая тонкая полоса красуется порезом на чужом запястье — пистолет падает Чонгуку на грудь, отскакивает куда-то под ноги к возящемуся Тэхёну; Джин пытается заломить руки назад, но ему прилетает прямиком в челюсть; Чонгук резко кашляет кровью и экстренно убирается с дороги. В ушах стоит гул и рёв, и Джин до конца не знает, орет ли это он сам, или просто вокруг все звенит и мешается в неделимую абракадабру, где или ты, или — тебя. Все заканчивается двумя выстрелами. Тэхён метко попадает сначала своему в голень, а потом помогает Джину — и проходится по ноге третьего. Слава богу! — Ну и блядь, — Джин смачно сплевывает кровь. — В следующий раз получше подумаем над планом. И осекается: в следующий раз? Какой еще следующий раз? Нет, его не будет. Им бы отсюда выбраться. — Это… Нечто. Когда ты научился так стрелять? — Чонгук очевидно под впечатлением и смотрит на Тэ особенным взглядом. Джин в нем читает восторг и новую, будто бы возродившуюся влюбленность. Не то чтобы Чонгук переставал. — Я ходил в секцию спортивной стрельбы в средней и старшей школе, — Тэ пожимает плечами и помогает Чонгуку встать. — Надо было еще на боевые искусства, а то это самое… Ой, — он шумно втягивает воздух через нос, пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Сейчас помру. — Рано еще, — Джин снова сплевывает на пол и с усилием разгибается, стараясь отогнать пляшущие перед глазами серебристые искры. — Чонгук-а, ты как? — Я в порядке, просто ногу расхерачил повторно, — Чонгук обтирает чумазую щеку Тэ. — Они похоже в основном складском помещении, так что… — Так что мы спрячемся и дождемся, пока все уляжется, — Джин не узнает собственный голос — больно уж отстраненный и твердый. — Чонгук, ты сейчас не в состоянии двигаться, так что будешь стрелять только по необходимости. Тэ, не целься в верхнюю часть туловища вообще. Это понятно? — Да, — Тэ коротко кивает, перехватывая Чонгука за талию. Шумно сглатывает, касаясь кончиком языка пересохших губ. — Ты сам как, хён, в порядке? — Никогда не видел его таким, — Чонгук доверительно опирается на Тэ. — А хотя… Джин отмахивается и морщится. На полу перед ним лежат три тела. Вроде бы живых. — Пойдемте уже. У меня от этих разговоров начинает болеть голова. Скальпель, утопленный в крови — и чужой, и своей — блестит на ладони в полоске восходящего солнца. Угрызений совести Джин не чувствует. И он в этом уверен.

×

Во время работы с заложниками надлежало агрессора не провоцировать; не подавать повода для необдуманных действий, которые несут прямую угрозу для жертв. Почему-то Хосоку казалось, что жертвы в данном случае — они с Юнги, а вовсе не Чимин. В Чимине не виделось ни мольбы о пощаде, ни просьбы сохранить собственную жизнь. Фигура Кончоля, внезапно выведенная на шахматную доску, в первую очередь поразила внезапностью их. Чимин — теперь очевидно — был в курсе. Как давно он стал частью всей этой запутанной схемы? Его отец уже давно погряз в делах Зари; но — Чимин? Он же признался тогда, после взрыва. И все недопонимания, все подозрения разрешились. Оказалось, что нет. Хосок и предположить не мог, что за всем этим стоит Кончоль: хотя бы потому, что этот механизм слишком сложный для того, чтобы он сам все спланировал. Пешка, посредник — это вот куда более вероятно. Чёрт, а ведь когда речь зашла об оружии армейского образца, следовало задуматься. А теперь… Они крутились, как ужи на раскаленной сковородке. Не буквально, но это только пока. С Кончолем невозможно было наладить адекватный контакт. Их отношения подпортились уже давно, и что бы они ни предложили — это все равно бы воспринялось враждебно. Вели бы себя слишком спокойно, пытаясь уравновесить — взбесился бы. Решил бы, что смотрят на него свысока. Вели бы себя излишне нахально — нажал бы на спусковой крючок. Они придерживались медианы обычного общения: огрызнуться, поддеть, но не довести до точки кипения. Дать понять, что, пускай Кончоль и в очевидном преимуществе, но все еще победу не одержал. Хосок был хорош в распутывании загадок и достаточно неплох в ведении дипломатических переговоров. В таких ситуациях, однако, всегда лидером выступал Намджун. Намджун — которого теперь нет. Намджун — который черт пойми где. Интересно, та передача документов и полномочий — это тоже ловушка или… — Я считаю до пяти, — Кончоль очевидно начинает терять терпение. — Если вы не отдадите мне ключ, то пеняйте на себя. Юнги перехватывает ствол своего револьвера второй рукой — для устойчивости. Хосок знает, что тот не будет сомневаться. — Раз. Он сжимает ладонь в кулак. Рана от выстрела неприятно саднит, отдаваясь пульсацией встревоженного сердца. Хосок потерял уже достаточно крови, чтобы чувствовать легкую слабость в ногах и едва заметное головокружение. Твердо стоять с каждой минутой становится все сложнее. — Два. Но это — самая малая из проблем. Ситуация — дерьмо редкостное. Если бы они хотя бы заранее знали, что Чимин что-то там хотел передать, то им не пришлось бы так отчаянно импровизировать. — Три. И чем так, черт побери, был важен этот ключ, чтобы сгонять сюда так много народу? Будь их меньше, будь у них с Юнги больше пуль, будь они чуть более подготовлены…. — Четыре. Живот неприятно поджимается. Они с Юнги даже не переглядываются; Хосок видит его острый силуэт на периферии зрения, чувствует спокойное дыхание. Он готов стрелять. Хосок — тоже. Не в Кончоля, конечно, но прежде чем все закончится, точно успеет положить пару-тройку придурков, а если будет достаточно бы- — Ну и что за детский сад вы тут устроили? — голос Намджуна раскалывается по ангару звенящим эхом. Хосок не позволяет себе облегченно выдохнуть, напоминает: ничего еще не закончилось. Просто положение у них теперь не такое бедственное, как раньше. Намджун ловко спускается на тросе откуда-то с потолка — мудрое решение. Они бы тоже так сделали, будь у них с собой соответствующая экипировка. — А ты заставляешь ждать, — Кончоль отнимает руку с ножом от горла Чимина, чтобы шутливо поклониться. — Как и всегда. Намджун ловко соскакивает, отстегивая карабины, и мягко пружинит ногами об пол. Правда, вопреки ожиданиям, подходит не к ним с Юнги, а заслоняет их прицел своей спиной. Кончоль, кажется, удивлен не меньше. — У меня были дела, — взгляд Намджуна хладнокровно проходится по приставленному к виску Чимина дулу автомата и по погасшему экрану портативного компьютера. — Отпусти его. — С какого это хрена, — Кончоль скалится; он терпеть не может, когда ему указывают. Тем более, Намджун. — Потому что у него ничего нет. Он тебе не нужен, — слова Намджуна бьют каким-то неприятным, странным осознанием — он и правда, получается, все знал. Но все — это сколько? — А ты… — Кончоль щурится и облизывается. — Что-то хочешь предложить? Намджун усмехается. От этого недоброго смешка внутри все переворачивается, а по спине пробегаются мурашки. Хосок знает — Намджун умел быть жестоким. С помощью этой жестокости они смогли продержаться на плаву и выживать с пятнадцатого года. Сам Намджун, скорее всего, благодаря ей справлялся и до этого. И все же — эта жестокость не могла оставить равнодушным. Сколько бы раз Хосок ни становился свидетелем такого Намджуна, его душа никогда не могла найти покой. Было в этой жестокости что-то совсем беспринципное и такое устойчивое, чего ни ему, ни Юнги не понять никогда. Наверное, так себя вели люди, которые забрали бесчисленное количество жизней; что-то в них затвердевало и ломалось. Навсегда. Тэхён когда-то говорил про тепло, безошибочно разглядев в Намджуне полное отсутствие такового. Они занимались одним делом, но Намджун — явно — относился совсем к иной категории людей. Таких людей Хосок никогда больше не встречал; даже дядюшка, и тот — по другую сторону монеты. — Ключ у меня, — Намджун говорит легко, выдерживая паузу и будто бы вовсе не замечая давящего со всех сторон напряжения. — Но отдам я его не тебе и отдам только в том случае, если вы всех отпустите и оставите в покое. Хосок сощуривается. Ну да, теперь понятно — стоял за этим всем совершенно точно не Кончоль. Намджун что, знал и это? Все заранее подстроил? Да нет, вряд ли. Это уже слишком — даже для него. — Интересно, — Кончоль закусывает губу, наигранно заламывая брови. — Кто тебе давал право ставить мне условия, м? Да и чем ты докажешь, что… — Вот здесь, — непрошибаемо отрезает Намджун, постукивая пальцами то по уху, то по виску, — лежит твой ответ. Послушай, что тебе скажут. Наступает момент молчания. Кончоль склоняет голову, словно действительно прислушиваясь, а затем выпрямляется, расплываясь в широченной улыбке. Эта улыбка не сулит ничего хорошего. — Ты пойдешь со мной, — он, очевидно, чем-то забавляется. — Но для начала ты должен показать преданность своему новому хозяину. Знаешь же, что делают с бешеными псами, м, Джуни? Юнги кривится. — Йа, за языком следи своим, — нет, Хосок не выдерживает. Что за возмутельное пренебрежение — в каком бы положении они ни находились, никто не смел так говорить с Намджуном; тот даже по рангу стоял выше. Никогда. — Молчать, — резко рявкает Намджун, даже не оглядываясь. Хосока от неожиданности едва не сбивает с ног невидимой волной: Намджун всегда отличался строгостью и требовательностью, но в этот раз он сквозил очевидным раздражением. Юнги делает едва заметно делает полшага вбок — чтобы Хосоку стоять было легче. Тот благодарно на него опирается — тоже в половину силы, чтобы никто посторонний не заметил. Слабость все-таки никуда не делась, да и кровь не думала останавливаться. — Сначала Чимин, — Намджун небрежно машет в сторону наставленного автомата. — А с этими я разберусь сам. — Помощь точно не нужна? — Кончоль посмеивается, но Чимина все-таки отпускает, грубо толкая в спину. Чимин — будто бы весь ссохшийся и выпотрошенный, как бесполезная тряпичная кукла — обессиленно оседает на пол. И, похоже, все-таки теряет сознание. Намджун его состояние даже не проверяет. Награждает пригвождающим взглядом и ведет острым подбородком к плечу — чтобы в первый раз мельком посмотреть на Хосока и Юнги. В его глазах Хосок не видит привычной обнадеживающей уверенности. Не видит он там и приветствия. Ледяная решительность. Это не тот Намджун, которого они знают. Это не тот Намджун, который протянет руку, вытащит и поможет. Этот тот самый, другой Намджун. От одного только нахождения рядом с ним становится не по себе. К горлу подкатывает тошнота. Старая память ворочается, силится вернуть какую-то знакомую картинку, но какую именно — пока непонятно. — Поговаривают, что четвертая четверть не за горами, — подзуживает Кончоль. — Парни, ко мне. Хосок давится. Юнги отнимает одну из рук от револьвера, чтобы прихватить его за плечо. Четвертая четверть? Откуда он вообще об этом знает? Люди Кончоля действительно слушаются и отступают, собираясь у него за спиной. Намджун оборачивается. — Опустите оружие, — пронзительный голос режет по ушам. Хосоку все больше это напоминает какую-то очень плохую шутку. Не будет же он в самом деле… Юнги колеблется — на его лице читается очевидное сомнение. — Опустите оружие, я сказал, — приказом повторяет Намджун. Юнги разжимает ладонь. Хосок сдается. Они больше не в силах этому противостоять — сделали все, что могли, понадеявшись на Намджуна. Их револьверы со стуком падают на пол. — Вторая и третья четверть, — Намджун поднимает с пола пистолет Юнги и перещелкивает предохранителем. Давно они не слышали к себе этого обращения. Хосок покорно склоняет голову, то же делает и Юнги. — Так-то лучше, — в голосе Намджуна нет ни тени одобрения. — Третья, вольно. Вторая, сначала ты. Он наводит прицел на Юнги. — Ну что, все еще преданы своему охуенному лидеру? — Кончоль за спиной заходится хохотом. — Вы в него так верили, так защищали, он вас продал. — Заткнись, блядь, — зло выплевывает Юнги. Раздается оглушительный хлопок. Покачнувшись, Юнги теряет равновесие и падает. Из его разодранного пулей плеча хлещет бордовая кровь. В голове что-то щелкает. Земля уходит из-под ног. Хосок помнит, как это все началось. Тогда, в пятнадцатом году, дядюшка любил Намджуна воспитывать — потому что и он, и они были молоды и своевольны, не знакомы с должной дисциплиной. Хосок не знал, когда простые побои перешли черту. Намджун им не говорил, что эти побои вообще были. Просто однажды он, наспех перемотанный, нарисовался в их маленькой комнате в бункере, которую они с трудом делили на четверых. Рухнул на пороге, обессиленным и полумертвым мешком. Дядюшка загнал в него тогда шесть свинцовых пуль. Первая — за то, что оставил Чонгука. Следующие две — за то, что когда-то дружил с Юнги, а значит, многое позволял. Последние три — потому что Хосок был недостаточно благодарен за свое спасение и, к тому же, спал с Юнги. Намджун в будущем получил ещё много пуль — на заданиях. Но эти поразили их всех в сердце, оставшись там глубокими незажившими гнойниками. Хитмэн тогда сказал, что четвертой четвертью — и последней — будет контрольный выстрел Намджуну в лоб. Потому что их ошибки — это его ошибки. Намджуну, как главному, следовало уметь брать на себя ответственность. Четвертая четверть — пуля Намджуну за самого Намджуна — так и не случилась. Хосок помнил, как вытаскивал их из Намджуна добрый час. Потом зашивал раны — и переливал собственную кровь. Намджун был тогда не-живым вовсе. Его стеклянные глаза Хосок запомнил навсегда. — Когда-нибудь случится так, что меня с вами не станет, — это было первым, что он сказал, когда очнулся. — Пообещай мне, что возьмешь мое место. Ты единственный, кто сможет сдержать Юнги и Чонгука. Намджун звучал так бесцветно и безжизненно, что Хосок снова узнал, что такое страх. Страшно было потерять Намджуна, их Намджуна. Намджуна, который платил своей лояльностью даже тогда, когда их, как толковой команды, и вовсе не было. — Вы должны будете уйти. Жить хорошо. И забыть, что было. Нет — чтобы он-то, Хосок? Да никогда в жизни. — Я обещаю, — он все равно зачем-то тогда согласился. Наверное, не верил, что Намджун может действительно их бросить и уйти. Не после того, что между ними произошло. Он согласился — и воспоминания о том проклятом дне преследовали его до сих пор. Они с парнями тогда между собой договорились, что примут от Намджуна пулю — когда угодно, потому что обязаны ему жизнями. Они запечатали это согласие вечным почтительным поклоном и выжгли черной краской тату четвертей за ухом. Намджун перечеркнул свои ноль:ноль полным закрашенным кругом, потому что стоял в начале начал — еще тогда, когда монофазы самой не существовало. От вида того Намджуна хотелось застрелиться самому. — Третья, — сухо чеканят откуда-то издалека. Хосок не закрывает глаз. Он не должен этого делать. Потому что перед ним, распластанный по кафелю, снова умирает Намджун. Тот просчитался в одном: выбрал неправильного человека. Хосок никогда не смог бы занять его место. Потому что он боится. Он трус. Почему этого никогда не видел Намджун? Просчитывал на десять ходов вперёд, но упустил сущую мелочь. Боль разрывается пожаром где-то в районе левого бедра. На фоне торжествующе вопит Кончоль. Хосок падает рядом с Юнги. Теперь, когда все закончилось, можно закрыть глаза.