на улице разбитых фонарей

×

«На мели» сегодня был относительно тихим — по ночам четверга сюда приходило не так много народа, как по пятницам и в выходные. Строго регламентированный режим близлежащих военных частей контролировал распорядок дня: и по будням в баре засиживались допоздна только те, кто мог себе позволить покичиться своим особенным положением. Из барахлящего радио играл депеш мод — Policy of Truth. В меню, как обычно, предлагали только водку и ром. После взрыва на электростанции в «На мели» вылетели стекла подчистую, но хозяева заменять окна не торопились — дорого. Вместо этого перекошенные рамы затянули брезентом, чтобы песок и дождь так сильно не летели внутрь. И все. Но это, конечно, не спасало от ветра — он бил так, что несчастная ткань вздувалась, натягивалась и трепыхалась с краев, вот-вот грозясь оторваться. В целом, антуража только прибавилось. Только они сюда пришли, увы, совсем не за ним. — Про отцов — совершенно лишнее, — это первое, что говорит Хосок, когда они садятся за дальний столик в углу и заказывают себе кофе с ромом. Не с водки же начинать. Да и пить не особо-то хочется, если уж по правде. Хоби давил на газ так, что вместо обычных полутора часов неспешной езды до города, они домчали за сорок минут. Юнги думал, что по пути успеет попрощаться с жизнью — на фоне сквозящего молчаливого осуждения, езда Намджуна казалась подарком судьбы. О, Хосок очень редко позволял своим эмоциям проявиться вот настолько. Обычно они вылезали наружу короткой приглушенной реакцией, но не больше: давали о себе знать рациональность и профессионализм. Зато — во время таких всплесков — Юнги успокаивался сам. Чужая взвинченность задавливала собственную. Оставалась только — липкая досада, оседающая на языке похуже привкуса дерьмового кофе. Клин клином, получается. — Да знаю я, — бурчит он, пряча взгляд за чашкой со сбитой ручкой. — Знаю. Нет, ему не стыдно. Погорячился, наговорил лишнего — раньше, когда они только начинали, такое случалось намного чаще. Но сейчас ему — по-настоящему жаль. — Сейчас это все ни к чему. Намджун… Бля, — Хосок морщится, отпивая кофе. — Тьфу, ну и бурда! В горле жжет. Юнги прикрывает глаза. Да, Намджун. Это все было о Намджуне. Всегда. — Да, меня это бесит, — он усиленно изучает темные пятна неизвестного происхождения, прожившие на столешнице, наверное, уже добрую неделю. — Он как будто никогда не помнит, что нам не безразличен. Говоришь ему нормально — идешь нахуй. Психуешь — снова идешь нахуй! — Ну, в титуле хёнов мы давно уже проебались, — Хосок нервно постукивает по кружке. — Но да, меня это бесит тоже. — Вот! — Юнги с нажимом хлопает ладонью по коленке. — А я, блять, о чем. Так, тут главное — снова не кипятиться. Хосок, конечно, умел держать его в узде, но у всех были свои лимиты. И Юнги, честно говоря, не хотелось бы устраивать драку — это уже и правда верх идиотизма. Просто Намджун… Действительно, кажется, никогда не понимал. И считал это всё работой. А если работа, то это, в первую очередь, его ответственность. И неважно, что он подвергает себя опасности, а им ничего не говорит — действительно, вот уж херня сущая, ну просто мелочь. Намджун никогда не жаловался. Когда дела становились плохи, он редко просил о помощи, предпочитая заниматься делом самостоятельно. Лишь выдавал указания, смысл которых становился понятен только потом, когда все заканчивалось. Но в этот раз — никаких приказов. Только сигналы, отзвуки его собственной работы — такой же непонятной, как и он сам. Что вообще творилось у него в голове? Давно не происходило так, чтоб их вот прям настолько грубо, практически насильно вытаскивали из процесса, и — наглухо запирали за собой дверь. Давно, очень давно. — Он всегда был таким, — наконец отзывается Хосок. — И мы всегда ему в этом доверяли. — Я никогда не отказывался от этого, — Юнги качает головой. Нет, конечно же нет — вопроса о лояльности здесь и не стояло. Намджун делал то, что должен — как бы это странно ни выглядело со стороны. — Просто ты волнуешься, — Хосок, как всегда, не разочаровывает — и говорит за него тогда, когда самому не хочется. — И я тоже. Поэтому не стал останавливать сначала, небольшая взбучка ему никогда не мешала, хоть сейчас — не время. Юнги кривится. Иногда он и правда ничего не мог с собой поделать. Они редко позволяли себе заходить за грань. Потому что сами — на этой грани вечно находились. Оступишься — и всё полетит к чертям. У Юнги внутри барахталось беспокойное чувство, что оно уже. Уже — полетело к черту. В тот самый момент, когда Намджун объявил, что их отзывают в Сеул. Своевольность никогда не нравилась дядюшке — факт. Но почему — именно сейчас, когда они как будто бы приблизились к разгадке? А Намджун от них — отдалился. — У меня очень плохое предчувствие, Хоби, — Юнги шумно выдыхает, сжимая губы. Он знает, что не должен такое говорить, но больше не может молчать. — Мне это все слишком напоминает пятнадцатый год. Хосок в момент меняется в лице — стремительно бледнеет. И даже порывы жаркого ветра не стирают с него этот осколок пергаментного испуга. Потому что когда в игру вступали предчувствия Юнги — это плохо. Не просто плохо, а очень плохо. Они возникали очень редко, потому что интуицию они предпочитали не слушать. Но когда возникали, тем более, у Юнги — можно было складывать оружие и умывать руки. — Ты уверен? — Хосок режет пристальным взглядом и отставляет чашку кофе подальше от себя. На губах замирает горькая усмешка. Юнги не просто так когда-то был одним из лучших следаков. Совсем не просто так. Даже тогда, когда дедукция обманывала и не рассказывала ничего толкового, а общая картина не складывалась, предчувствие могло нашептать что-нибудь такое, что заставляло вцепиться в дело покрепче и копать до тех пор, пока не натыкался на старательно скрытую правду. — Я прекрасно помню, как это все тогда начиналось, — Юнги в своем сожалении едва не тонет, выгребая с трудом — он правда не должен этим делиться. Не сейчас. — Я не помню, когда точно, но он же тоже тогда был очень далеким. Типа совсем. Он пропадал, присутствовал только на необходимых тренировках, но никогда не позволял подойти к себе близко. Хосок кивает. Он хотел бы не помнить, но помнит прекрасно. Чудесный пятнадцатый год. Стереть бы его из жизни навсегда. — Мы списали просто на то, что он такой. Меня это здорово смущало, потому что я помнил его другим, но после того, как он переехал, столько всего случилось, что он мог полностью измениться. Та школа, которую Намджун прошел с Шихёком… Они же даже до конца не знали. Мон никогда об этом не говорил, а если и упоминал, то только вскользь. Неудивительно — из него пытались воспитать идеальное оружие военного образца с пятнадцати лет. Втянули окончательно в систему сразу же, как только он восстановился после комы. Мало кто хотел бы о таком разговаривать. — Но потом оказалось, что у этого была причина. Он сделал все, чтобы нас… — И правда, — поспешно перебивает Хосок и смотрит на Юнги с нескрываемым удивлением. Он понял. — Как я мог такое пропустить вообще. Юнги до сих пор не может забыть этот день. Иногда ему снятся те кровавые разводы на кафельном полу, перепуганные возгласы Хосока и задавленные слезы Чонгука. И Намджун. Его отсутствующее выражение лица и стеклянные глаза. Если бы существовало определение самого худшего дня в жизни, то это был бы он. Юнги ещё не потрясало так ничто и никогда. Когда погиб отец, в нем кипела тупая ярость — и стремление отомстить. Когда его приговорили к пожизненному, он больше не пытался бороться. Но когда Намджун — тот Намджун, совсем юный Намджун — лежал на полу в луже собственной крови и умирал, то Юнги думал, что он умрет сам. Ему было дурно настолько, что животный ужас, полностью захвативший его тело и сковавший ледяной рукой внутренности, не давал пошевелиться. Юнги и не двигался. Вообще. У Намджуна были синие губы и пустые глаза. Они переливали ему кровь. Он сказал, что все в порядке и волноваться им не о чем. Он всегда так говорил и до этого — но тогда они поняли, что это действительно значило. Они набили свои четверти и стали монофазой. И с тех пор — каждый раз дарили ему открытую шею в своем поклоне. Потому что то, что сделал Намджун, выходило за рамки просто работы. И сейчас — Юнги чувствовал — тоже. — Надо будет извиниться, — Хосок хлопает себя по щекам, встревоженным взглядом бегая по бару. — Ты понял? — Естественно, — Юнги ведет плечом. — Я же не тупой. Хосок смотрит на него с какой-то затаенной признательностью — он всегда смотрел на него так, когда они говорили о пятнадцатом годе. Раньше Юнги думал, что это из-за совместных воспоминаний. Но сейчас — сейчас он уже ничего точно сказать не мог. Не мог он и отделаться от ощущения, что ничем хорошим это не кончится. Близилась ночь. Шумел ветер. Из старенького радио играла золотая коллекция депешмод.

×

Джин слышит, как рядом с ним скрипит крыльцо, а доски с протяжным стоном справа прогибаются. В нос ударяет стойкий запах кофе. Сердце пропускает боязливый удар. — У нас закончился, поэтому пришлось идти сюда, — зачем-то говорит Намджун. Джин крепче обнимает себя за колени. Открывает глаза, но головы не поднимает — слишком тяжелая. Иронично, что именно здесь, всего каких-то три недели назад, они с Намджуном здорово разругались. Джин помнил тот кошмарный коктейль разочарования, удивления и неверия, что захлестнул и перемолол его: Намджун оказался тем, кого принять и понять было невозможно. По крайней мере, так тогда думалось. Время, стремительно пролетевшее и оставившее за собой звон выбитого стекла, запах гари и картинки раскуроченных от взрывов тел, решило по-другому. В конце концов, Джин никогда не был таким уж моралистом. А если и был, то сегодняшняя новость решила окончательно размыть грань даже там, где всё считалось заведомо правильным. Он лечил людей. Он помогал им бороться и отвоевывать свой шанс на жизнь. Чтобы что? Чтобы получить десятки пропавших без вести в базе, которых он никогда в глаза не видел, и значиться последним, с кем у них был контакт. Чтобы оказаться затянутым в чужую хитроумную схему, к которой он вообще отношения не имел. Всего лишь врач. Он всего лишь хирург, оказавшийся не в то время и не в том месте. Намджун поджигает ему сигарету. Джин протирает опухшие глаза, неохотно выпрямляется. Весь дрожит. — Сколько ты спал вообще? Намджун вопросительно приподнимает бровь. — Десять часов. Джин качает головой. Для десяти часов сна Намджун выглядит просто отвратительно — и дело даже не в хреновом освещении от одинокого фонаря, которого на ночную темноту не хватает. — За сегодня? — уточняет на всякий случай. — За последние пять дней. И это даже не шутка, несмотря на то, что Намджун дарит ему короткую усмешку — Джин видит, как чужое лицо похудело и осунулось, а под глазами залегли черно-фиолетовые тени. Ужасно. Но, видимо, необходимо. — Так это из-за тебя у нас пропадали инъекции глюкагона и адреналина, — Джин бы осудил и устроил хорошую такую трёпку с подробной лекцией о том, как важен режим сна, если бы сейчас был в состоянии. Но — он не мог. Единственное, на что его хватило — это слабо пихнуть локтем под ребра, тем самым выражая свое крайнее недовольство. Намджун, блин. Ну как так можно-то. — Виновен, признаю, — тот поднимает руки вверх. Джин закрывает глаза. С Намджуном ему всегда становилось спокойнее. И как-то легче — легче не только думать, но и говорить о том, что внутри. Как тогда, на лестнице у его больницы, где они на двоих делили переваренный рамен. Намджун всегда его слушал. И понимал. В этот раз… Наверное, стоило попробовать тоже. — Джун-а, — он нерешительно закусывает губу, чувствуя себя тупо. — Скажи, ты когда-нибудь… Разочаровывался в том, во что очень долго верил? Нет, это правда очень тупо. Джин уже давно не подросток. Ему, вообще-то, тридцать исполнилось — он видел слишком многое для того, чтобы носить розовые очки. Он знал, что его работа не идеальная: взятки, фаворитизм, распил бюджета — она кишела всем тем, что было везде. И это — нормально, потому что ждать справедливости и чистоты там, где пороки живут не один десяток лет — совсем уж наивно. Он знал, почему его не отправили в кардиохирургию: к частникам устроиться без предварительных знакомств — задача практически невозможная. Ему тогда сказали, что берут за красивое лицо — и неважно, как много, упорно и долго он старался. Просто повезло. И благодарен должен быть. И это тоже — нормально. Он большего и не ожидал. Мир не должен ломаться по частям после того, что он видел. Господи, ему вообще нравился Намджун — Намджун, который законно убивал людей. Возможно и скорее всего — не только ублюдков, но хотя бы не гражданских. Вроде как. Может, и их тоже. В любом случае. Мир не должен был сломаться. Он чувствует, как Намджунова широкая ладонь ложится ему на плечо и тянет вбок. Джин обессилено падает на грудь и обмякает. Усталость, её так много и она такая тяжелая… Бангладеш решил высосать из него все силы окончательно, хотя работать еще — целую неделю. Целую неделю без Намджуна. Сигарета, так и не раскуренная, тлеет между пальцев. Пепел летит Намджуну на камуфляж, но ему, кажется, все равно. Вряд ли у Намджуна вот так внезапно ломался мир. Нет, когда-то давно — наверное. Тогда, когда он оказался по другую сторону. Но не сейчас. Потому чтобы выжить, нужно иметь четкие ориентиры. Не рабочую этику, а настоящие принципы. Джин раньше думал, что они у него есть тоже. — Не поверишь, но да, — наконец отвечает Намджун спустя долгую паузу. — Не самое приятное чувство. — Ага, — Джин кивает. Только как ему теперь с этим всем жить? Нет, не то чтобы это было прям смертельно: то есть, в какой-то мере, фигурально. Он сомневался, что может позволить себе хорошего адвоката. А даже если и смог бы, то войну против конгломерата проиграл бы. Улики бы подтасовали, судей подкупили, СМИ сделали бы грандиозный скандал о том, как представители сферы здравоохранения бесчестны перед простым людом: можем ли мы теперь доверять врачам, когда обращаемся в больницы? Угроза для безопасности нации! Его могли лишить лицензии и права на врачебную практику. Осудить и засадить в тюрьму — пожизненно. Потому что ситуация выглядела так, как будто он находился в сговоре с теми, кто торговал людьми. От одной только мысли об этом Джина снова затошнило. Почему оно все наваливалось сразу? Почему не постепенно, чтобы мозг успевал обрабатывать информацию хотя бы, а не разрываться между тысячью приоритетов? Мир не должен был сломаться. Не должен, не должен, не дол- Намджун, очевидно почувствовав его напряженность, обнял за талию, крепче прижимая к себе. Теперь Джин полулежал, полусидел, и где-то в затылок ему бился чужой пульс. Настоящего, не пересаженного сердца. — В такие моменты я просто стараюсь не думать о будущем, — дыхание Намджуна обжигает висок. — Ставить в приоритет те дела, которые актуальны здесь и сейчас. Да, Джин знает — это всегда здорово помогает отвлечься. — Решаем проблемы по мере поступления, босс, — он выталкивает из себя грустный смешок. — Спасибо. Совет, конечно, не ахти какой, но что тут еще сказать? Джин благодарен просто за то, что Намджун оказался рядом. Если бы они не попрощались… Всё ощущалось бы в разы хуже, да. Намджун морщится. — Не называй меня так. Тем более, если бы не наше знакомство… — То на моем месте оказался бы кто-то другой, — резко обрывает Джин и оборачивается. — Нет. Даже думать не смей. — Но туда записали именно тебя, потому что давят на нас, — Намджун упертый, он спорит все равно. В его взгляде Джин отчетливо читает злость с примесью страха. И… Сожаление? Нет, так не пойдет. — Йа, Ким Намджун, — энергия тут же возвращается — из ниоткуда. — Это бы все равно случилось. Если не со мной, то с другим врачом из нашей больницы. Или все равно со мной, потому что я бы так же занимался здесь волонтерством. Что, стало бы проще, что ли? Он распрямляется и приподнимается, перекидывает ногу через чужое бедро, усаживаясь верхом на коленях. Лицом к лицу. — Мне жаль, что из-за меня ты оказался в этом положении, — нет, Намджун не слушает. Опять. Джин понимает — это личное. Намджун винит себя за то, что разрешил себе чувствовать, тем самым якобы послужив причиной всей этой шедеврально спланированной подставы. Джин понимает, о да. И совершенно не согласен. Он упирает ладони в чужую крепкую грудь и с силой толкает Намджуна — тот от неожиданности охает и послушно падает на спину. Под ними снова скрипят доски. — И что, решил это закончить? — пальцы цепко хватают за подбородок, Джин наклоняется и заглядывает в лицо напротив. — Давай, скажи мне, что ты отказываешься от того, что сделал в Дакке. У Намджуна очень красивые, выразительные глаза. Зачастую они рассказывают больше, чем он сам — и чем ему, наверное, хотелось бы. Он хорошо умел контролировать и прятать эмоции. Но Джина всеми этими трюками редко удавалось обмануть. Нужно было просто уметь смотреть. Намджун смотрел на него с восхищением, обожанием, вожделением и каплей такой щемящей нежности, что начинала немного кружиться голова. И оно никогда не приравнивалось к равнодушному молчанию или давящей тишине. — То-то же, — Джин довольно ухмыляется. — Через неделю найдешь меня, понял? У меня тот же номер телефона, что и раньше. Намджун в такие моменты очень забавный, потому что поспешно смаргивает свое чувство — пытается насильно отогнать, чтобы Джин не видел. Но Джин — уже. Давно. — Я не знаю, что будет через неделю, — честно признается он. — Я не знаю, смогу ли. — Ну, тогда придется мне найти тебя, — Джин беспечно пожимает плечами. — Только потом не удивляйся, если получишь по лицу. Намджун фыркает в самые губы. — Ты такой… — Невозможный, да? — Джин рывком тянет Намджунов подбородок на себя, сталкивая их друг с другом. Короткая щетина царапает и колет щеки, но от этого не менее приятно. Намджун углубляет поцелуй, толкаясь языком глубже, и Джин дарит ему довольный тихий вздох — он скучал. Если бы не работа и если бы не тикающий таймер, отсчитывающий часы до отлета, если бы не куча дел, если бы не этот дурацкий разорванный на куски мир, то им бы не пришлось довольствоваться самым малым. Джин покрепче сжимает чужие бока между своих бедер. Намджун кладет ладони ему на талию. Это ощущается очень хорошо. Внутри все кричит: Ну уж нет. Теперь я тебя не отпущу. Джин старается запомнить это ощущение — он знает, что будет скучать по нему тоже. Когда они отрываются друг от друга, тяжело дышащие и немного помятые, Намджун осторожно ловит его за запястье и просит раскрыть ладонь. Он говорит: — Я не люблю давать обещаний, которые не могу сдержать. Джин кивает. В этом весь Намджун. Но потом его вторая рука скользит к цепочкам на шее, и он снимает с себя один из армейских жетонов. Металл теплый, потому что нагрет чужим телом. Джин сгибает по краям пальцы. Ким Н. Двенадцатое сентября девяносто пятого. Подполковник. ROK-SWC. AB-13. С-1. ОО+. Атеист. О значении аббревиатуры Джин догадывается: понимает только точно, что у Джуна группа крови — первая положительная. — Спецподразделение вооруженных сил КНР. Тринадцатый батальон первого класса, — с трудом поясняет Намджун. — Оно на английском, чтобы при опознании тела… — Да, — Джин прикрывает глаза. Он знает, почему до этого не видел этих жетонов на Намджуне. Тяжело носить на сердце выгравированное признание в том, что ты убийца. Но Намджун — теперь не только носил, но еще и отдал. Джин думает, что это нехорошо. Нехорошо, потому что если что — оно будет одним из немногого, что у него останется. И если хоть что-то было в его силах, так это — не согласиться. Отказаться. Не принять. Хотя бы здесь. Хотя бы на это. Он возвращает жетон и качает головой. — Сначала кольцо, — правда старается, чтобы эта глупая шутка Намджуна улыбнула. Но он не улыбается. Его лицо отчетливо транслирует «ты уверен? ну, как хочешь», но вслух ничего так и не произносится. Как всегда. — От тиффани? — возвращается едва слышным смешком. — Всегда забываю, что ты неприлично богат, — Джин закатывает глаза, прижимаясь щекой к чужому плечу — потому что если смотреть на Намджуна дольше, то станет совсем уж невыносимо. Вспоминается Тэхён. Джин снова думает, что если любовь — такая, то он её не хочет. Как хорошо, что у них с Намджуном её быть не могло.

×

Тэхён и представить не мог, что оторваться от Чонгука окажется настолько трудным испытанием. Буквально. Время подбиралось к трем сорока ночи, а они даже и не думали расставаться. Вокруг все искрило, в груди жгло — тот самый момент было решено перенести, потому что в Сеуле спокойнее, а еще — так в разы интереснее. Они много говорили, строили планы — и хотелось верить, что все обязательно сбудется. Целовались, правда, пожалуй, больше всего; начинало покалывать губы. Чонгук отказывался выпускать его из своих рук. Тэхён — тоже. Как будто бы где-то между ними был зашит огромный невидимый магнит, отпрянуть от которого — это пойти против законов самой физики. Чушь несусветная, но звучит очень романтично. Как и идея сварить три килограмма риса в ночи. Они продвигались по части перебежками и старались слишком уж громко не ржать, чтобы никого не разбудить. Комендантский час — это вам не шутки, хотя когда Чонгук толкает его к стене одного из корпусов и между ними становится совсем тесно, а пальцы наощупь пробуют угадать очертания тела напротив, то, ох… — Ай, Гукки, щекотно! — Тэ шипит, когда Чонгук неожиданно кусает его за ухом. — Мы же договорились, что… Чонгук довольно посмеивается. Ужас просто, ну вы только посмотрите, какой наглец. — Но никто не говорил, что я не могу оставить интриги, — Чонгук смешно играет бровями. — Тем более, что… — он хмурится. — Стой. Я что-то слышу. В звуках ночи действительно угадывается тихий шелест чьих-то отдаленных шагов; его легко можно потерять за порывами зимнего ветра, но тот услужливо затихает. Будто бы присмотреться предлагает. Они настороженно замирают. Тэхён медленно выглядывает из тени. Огибая плац и прижимаясь к постройкам, к парковке плывет фигура. Подозрительно знакомая фигура. О нет. Только не говорите, что это… — Чимин, бля, я вижу Чимина, — Чонгук возбужденно хватает его за рукав. Тэ цокает языком. — Йа, я не слепой, я вообще-то вижу его тоже. И это отлично. Это значит, что со зрением у них обоих все в порядке. Только вот что Чимину понадобилось посреди ночи на парковке внезапно? Не то чтобы он куда-то собирался. По крайней мере, он ничего такого не говорил и… О нет. Неужели… О нет. — У меня дежавю, — искренне делится Чонгук. Действительно — с ними это уже случалось. Только в этот раз у Чимина нет с собой никаких чёрных чемоданчиков. И обязательств перед папашей, вроде как, быть тоже не должно. Если только не… Тэ мрачнеет. Если-только-не. — Пойдем, — Чонгук выуживает рацию из кармана. — В этот раз хёны поблизости, так что… Слышится звук заводящегося мотора. Тэ очень хочется надеется, что в этот раз все выйдет по-другому. Оно и выходит: не успевают они добежать до машин, как их резко со спины останавливают чьи-то крепкие руки — буквально хватают за шиворот, насильно замедляя спешащий ход. — Ну и куда это вы собрались? Но паника — она почему-то усиливается. Это Джин-хён.

×

У Хосока вибрирует в ногах. Он сначала даже не понимает, что это коммуникатор — мелкие безвредные землетрясения здесь начинались примерно так же. Но нет, это не землетрясение. Это трекер сообщает, что местоположение Чонгука стремительно меняется — он отдаляется от базы. Зачем? Почему? Для чего? Какого хрена? Скоро четыре утра — в пять они должны встретиться, чтобы доехать до аэропорта и благополучно погрузиться на рейс. Но Чонгук иногда поражал своей способностью искать приключения на пятую точку. И его это шило в жопе, как и всегда, просыпалось в самые неподходящие моменты. Хосок даже радуется — не от всего сердца — что они с Юнги решили не надираться. Выпили первую чашку кофе с ромом, а остальные — без. Потому что у них, в отличие от некоторых, здравый смысл выигрывал и правил балом. Пора бы и их макнэ так-то этому научиться. — Клянусь, в этот раз мы улетим без него, — Юнги раздраженно цокает и встает из-за стола, бросая несколько мятых крупных купюр поверх грязной салфетки. — Жаль, что рация в тачке, так бы наорал прямо сейчас, — Хосок отмахивается. Они не спешат. Раскуривают сигарету одну на двоих по дороге, смотрят на небо — оно тяжелое и пасмурное, но дождя не предвидится. Только ветер, сильный и порывистый, бьет по хлипкому брезенту. Нет, по Бангладешу они точно скучать не будут. Никакой живописный пейзаж не перечеркнет то, что здесь случилось. Ни три года назад, ни сейчас. Проклятая земля. В своем утверждении они убеждаются почти моментально, потому что как только они открывают дверцу джипа, то на них выливается нестройный поток ругательств. — Алло, приём! В сотый раз — приём! Вы спите там все, что ли?! Код серобуромалиновый! В крапинку!!! Тэхён?.. Юнги бросает на Хосока недоверчивый взгляд. Хосок пожимает плечами. Последний раз они использовали рации в Дакке. После этого в канале не было нужды, потому что операции не проводились. Первые дни они все равно носили гарнитуры, потом наушники вытащили — Хосок оставил рацию у себя просто по привычке. Ну и потому, что обещал отчитаться Намджуну. Он и отчитался, как они только в бар приехали. В ответ получил сухое «принято», почти не расстроился, а потом думать забыл. — Не смотри на меня так, — он не выдерживает и огрызается. — Я не в курсе. Рация на момент замолкает, но потом снова начинает вопить. — Я думаю, это связано с Чонгуком, — Юнги первым отходит от легкого оцепенения и несильно толкает его в плечо. — Йа! Ответь им уже. Хосок кивает болванчиком. Возможно, все дело в том, что в нем все-таки есть немного рома. Или в том, что если на них до сих пор кричали, то это значило, что Намджун не ответил. А он отвечал всегда. — Это Джей Хоуп, приём, — длинное нажатие на кнопку. — Что у вас стряслось? — Дай мне, — слышится ломаное с той стороны. — Тэ, осторожнее, черт побери! — Это Джин? Ничего не понимаю, — Юнги снова смотрит так, как будто у Хосока имеется вразумительный ответ. Нет, все еще нет. Никаких ответов, только одни вопросы. И предчувствие. У Хосока с этим так себе, потому что тревогу без причин и тревогу с причинами он разделять научился относительно недавно, но должного внимания на такие вещи не обращал все равно. Тем не менее. Он ведет подбородком, мол, заводи. Юнги поворачивает ключ зажигания. — Чимин ушел предположительно в сторону города, серая киа рио, — оперативно докладывает Джиновский голос. — Мы пока не знаем, куда точно, потому что… — звук зажевывается. — Нужно хотя бы нагнать. — Это Шуга, мы отслеживаем вас по трекеру, который на Чонгуке. Есть ли предположения, — Юнги шумно сглатывает. — Почему Чимин едет туда, куда едет? Момент тишины проезжается по ушам давящей болью. Хосок вспоминает слова Намджуна о том, что у него есть основания цеплять на Чимина жучок. Я не говорил, что это я вернул его в игру. — Нет, никак нет, — это снова Джин. — Намджун? — Без понятия, — Хосок посматривает вбок. По лицу Юнги понимает, что тот злится. На себя. — Хёны, какой у нас план? — бодрое Чонгуковское не засоряет эфир — напротив, помогает лучше сосредоточиться. Хосок начинает думать — и не о том, что Намджуна рядом нет. И непонятно, где он находится. — Мы все сдали, с собой только ЧП сумка, — он качает головой. — Как твоя нога, Гукк-а? — В порядке… Она в порядке! — Не говори ерунды, — сопит Тэ. — Сам же жаловался, что… — Эй! Она правда в порядке! — Йа, поспокойнее, — Джин, как и всегда, очень вовремя успевает подловить зарождающийся хаос. — Мне, то есть нам, — Хосок с силой сжимает рацию. — Надо подумать. Мы вас перехватим по дороге, дальше поедете за нами. Внимательно с окружающим и притушите фары, если есть возможность. — Всегда мечтал прокатиться наощупь по ухабам, — Джин вздыхает. — Вас понял. Будем держать в курсе. — До связи, — Хосок откидывается на спинку сидения и смотрит на Юнги. Он тоже пытается не думать о том, о чем думать сейчас нельзя — иначе фокус утеряется безвозвратно. Но заткнуть свои мысли не так уж и просто. Юнги борется с собой. Не хочет даже допускать, что предположения о крысе оказались верны. И что ей оказался именно Чимин. — Нам повезло с Джин-хёном, — Хосок осторожно кладет свою ладонь на чужое колено. Юнги не дергается. — Вот уж точно, — он медленно кивает. — Но где, черт побери, Намджун? Хосок ведет плечом. Они всегда говорили, что готовы к тому, чтобы действовать самостоятельно — их этому учили. К Намджуну за столько лет слишком уж привыкалось. И к стабильности, которую он нес с собой — тоже. — А я всегда говорил, чтоб он активировал свои дебильные жетоны, хоть какая-то польза от этих железяк была бы! Не просто так же ты в них чипы впаял пять лет назад, — Юнги ворчит, но за этим скрывается не раздражение, а нервозность — Хосок прекрасно знает. — Он даже их не носит обычно, — он сжимает переносицу. — Тем более, даже лучше, когда никто не может его найти. Ну типа. Никто бы не хотел, чтобы за ним подсматривали — для Намджуна это всегда было особенно важно, потому что в любую систему могли дотянуться руки дядюшки. И для сохранения мирового баланса и душевного равновесия всех участников… Черт. Черт! План, да. Необходимо придумать план. — Но он носит, — Юнги хмыкает. — В кармане. — Да? Юнги кивает. — Просто об этом никто не знает.

×

Поговаривали, что место встречи изменить нельзя. Если суждено чему-то случиться, то оно случится. Дорога вела через разрушенную хлопкоперерабатывающую фабрику — туда, где спали заброшенные резервуары и кружились ошметки взорванной теплостанции. Территорию оцепили, местные власти обещали скорую реконструкцию с посильной помощью от «ТуПак», что являлись прямыми спонсорами волонтерской программы. В городе с электричеством до сих пор были перебои. Серая киа Чимина нырнула в лабиринт неприметных складов, которые на горизонте казались одним сплошным месивом из конструктора лего: разрушенные, разбитые в крошку, с проглядывающим скелетом в виде штырей, опорных стен и обломков бетона, они выглядели творением какого-нибудь современного художника, решившего переосмыслить разруху. Солнце едва подбиралось к горизонту, пока не готовое показаться на глаза. Вид завораживал до неприятной дрожи. В горле пересыхало практически сразу же, стоило только сделать спасительный глоток воды. Волны неизвестности и ужаса обнимали со спины — так же крепко, как пару часов назад обнимал его Намджун. Джин снова проверил сумку первой помощи, мысленно порадовавшись, что с тех пор всегда таскал ее в машине — на всякий случай. Случай. Чимин. Как они могли это пропустить? Как они могли не заметить, если там что-то действительно было? — Не видно нихрена, — жалуется Хосок, отводя бинокль от лица. — Оборудование ни к черту. — И что там? — Юнги пересчитывает патроны в коробке. Киа исчезла в здании номер три. Они остановились у первого, чтобы, если что, иметь быстрый путь отступления. Хосок и Юнги собирались идти за Чимином, подсчитывая скудный инвентарь и пытаясь хоть как-то изучить местность. Тэхён спорил с Чонгуком — они пока так и не решили, идет он или нет. Намджун до сих пор не объявился. А Джину очень хотелось верить, что это все происходит не с ним. Но оно происходило. — Вроде бы тихо, — Хосок морщится, ему это все очевидно не нравится. — Ближайшие крыши тоже, вроде как, чисты, но я ничего не могу гарантировать, потому что эта херня… — Старше твоей мамаши, — Юнги мрачно вздыхает. — Мы поняли уже, да. — Надо будет затребовать обновление, — Хосок продолжает жаловаться, сверяясь с картой. — Нет, еще и не ловит нихрена! Ну ничего себе местечко. Джин сжимает руку в кулак. — Чонгук не пойдет, — откликается Юнги, протягивая бронежилет. У них их всего четыре — на команду — но отдают они их Джину, Тэ и Гуку. Потому что они остаются снаружи. Четвертый бронежилет они сохраняют для Чимина. Джин пытается возразить, но Хосок говорит, что это их обязанность — обеспечить хоть какой-то гарант безопасности гражданским. Чонгук не в счет, он все еще восстанавливается. — Я пойду с вами, — твердо заявляет он, когда его оставляют с глоком на пятнадцать патронов — большего позволить не могут. — Ты нужен здесь, — Юнги качает головой. — Они не знают, как обращаться с оружием. Джин думает, что это резонно. Даже если сейчас никого не видно, а вокруг — тишина, то это вовсе не значит, что они в безопасности. Что вообще можно ожидать от этого места? Что Чимин здесь забыл? Здорово бы было, окажись это все шуткой — стрельнуло что-то в беспокойную голову, вот и пошел искать приключения. Здорово бы было, но что-то подсказывает, что нет, неспроста. И что ситуация действительно серьезная. Они насильно заталкивают Чонгука в джип. Закрывают двери. Проверяют рации — у них их всего две. Одна у Хосока и Юнги, одна у него и макнэ. План? Все сшито на скорую руку белыми нитками. Джин стучит по стеклу и окликает уходящих: — Будьте осторожнее, пожалуйста. И на связи. — На связи, — обещает Юнги и прощается с ним долгим взглядом. Тяжело. Надо бы отвлечься. Дрожащая рука бездумно тянется к радио — ретро-волна с перебоями транслирует Enjoy the Silence. От депешмод. Джину тяжело, но не от внезапно навалившейся ответственности. И даже не от переживаний и чувства вины за то, что они что-то не так сделали и пропустили сквозь пальцы Чиминовскую проблему. Ему тяжело, потому что он как будто провожает Юнги и Хосока в самое сердце неизвестности. И эти люди, которые бесстрашно ныряют на её глубину — почему-то ему не безразличны теперь, а наоборот — близки. И потому он надеется, что свою сумку первой помощи ему не придется использовать вообще. И уж тем более — не посматривать каждую минуту на часы, с напряжением ожидая отклика. Потому что минуты — каждая из них — могут стать временем смерти. Которую он, как единственный врач, будет обязан произнести несмотря ни на что. — Я так не могу! — бушует неустанно Чонгук. — Там хёны! Издалека доносятся режущие хлопки. Джин уже знает, что это звуки выстрелов. Рация молчит. — Мы забыли Пепетту, — одними губами шепчет Тэхён. — Что же с ней теперь будет? — Я так не могу, — голос Чонгука срывается, он почти плачет. — Я должен быть с ними. Джин прикрывает глаза. Этого всего быть не должно. — Давайте, вдох, выдох, ол ай эвер вонтед, — он старается звучать непреклонно и поддержать. Раздать каждому из них по оптимистичному взгляду и доброй, надежной улыбке. Убедить, что все обязательно будет хорошо, что Юнги с Хосоком скоро вернутся. Вместе с Чимином. По-другому и быть не могло. — Ол ай эвер нидед, — Тэ жмурится. — Мы оставили, мы оставили его, и теперь… Последний припев и is here in my arms так и не успевает случиться. Потому что о крышу градом гремят такие же рваные хлопки, со свистом прорезая металл и оставляя неровные дыры. Бах. Бах-бах. Пам! Бах! Тэ от неожиданности вскрикивает. Рация молчит. — Ну и суки, — Джину даже все равно, что он позволил себе выругаться — инстинктивно тянется к макнэ, чтобы толкнуть их в спины. — Наклонитесь и закройте головы! Как будто бы это поможет. Чонгук посылает пару выстрелов вслепую прямо над ними. Приходится немедленно открыть двери — и Джин сразу же понимает, что это ошибка. Потому что когда все заканчивается, Чонгука рядом нет. Тэхён бросает короткий взгляд — отчаяние, мольба — и снова повторяет: — Мы его оставили, хён. Теперь он совсем один. Прости, хён, я обещал хённиму, но… Джин не понимает, о чем идет речь. Понимает только, что Тэхён скользит в ночь — за Чонгуком, потому что бросить его не может. С удивлением про себя спокойно отмечает, что это ожидаемый ход, потому что тут думает уже не голова, а толкают за грань бушующие эмоции, справиться с которыми одного Джина на всех не хватает. Безумие. Сущее сумасшествие. Са-мо-у-бийст-во. — Да твою мать, — выплевывает сквозь зубы Джин и бежит следом. И это единственное, на что его сейчас хватает. Рация молчит.