Разрушение

Стаканчик кофе летит в стену, кипа бумаг сваливается с круглого огромного белого стола, занимающего большую часть пространства в главном зале заседаний. Листки пачкаются в пыли, а руки сами заползают в волосы, едва не поддаваясь дурной привычке начать вырывать одну прядь за другой. — Материалы заканчиваются, у нас проблемы с логистикой. Особенно с наборами для измерения венозного объема кровообращения методом термодилюции. Медбрат аккуратно поднимает рассыпанные бумаги. Собрание уже закончилось, Осаму привычно столь одиноко восседал во главе стола. Белоснежный халат и спрятанная под ним голубая рубашка насквозь пропахли кофе. Тёмные каштановые волосы спутались от влаги. — Я понимаю, вам сейчас не просто, но позвольте напомнить вам, что конкурентам будет все равно на жизненную ситуацию владельца самой большой клиники в городе. — осторожно предупреждает Накаджима. Осаму ничего не отвечает. Словно страус, что прячется от опасности, просто завлекает голову в песок. Осаму ощущает огромный груз на своих плечах и жгучую горечь под сердцем. Что-то в груди разрывалось от осознания потери отца, последнего близкого человека для него на всей Земле. Переживая неожиданную смерть родителя, Дазай должен параллельно заниматься ведением клиники, что не так давно перешла от отца прямо к нему в руки. Как скоро парень сумеет справиться с утратой — вопрос времени. Внутри все сжимается, горечь волнами накатывает обжигающим ядом от сердца к горлу. Глаза все время красные от слез, перенапряжения и усталости. Занятость и нехватка времени сопровождают хирурга ежедневно, времени нет даже на обычную глажку рубашки. Чёрный галстук душит, будто веревка петли, и хочется все больше и больше прибегнуть к самому простейшему способу все завершить, а не заниматься присмотром за такими же измотанными, иногда вовсе неизлечимо больными людьми. Тошнота. Очередной растворимый кофе по утрам и впервые за несколько лет раскуренная сигарета дали о себе знать. Когда Осаму успел вступить в культ саморазрушения? — Все хорошо, я сейчас вернусь. Осаму натягивает улыбку, выученную, приторно-сладкую. Так улыбаются люди, которые часто мелькают в объективах камер. Однако, даже покидая помещение, он чувствует стеклянный и тревожный взгляд работника. Как бы он не старался скрывать боль, перед этим блондином ничего не получалось утаить. На лбу выступает испарина, черепная коробка разрывается от боли. Что-то сдавливает ему лоб, что-то сдавливает сердце, и ничто, ничто не может освободить это забитое, измученное тело. Кажется, про здоровый сон можно было давно забыть. Ведение курсов повышения квалификации для хирургов, совещания, назначенные на время обеда, неотложные операции, смерти и запах тревоги, царящий в больнице на каждом шагу. Регулярно организованные после всей дневной суматохи вечерние встречи, заполнение отчетов, проверка пациентов, находящихся в тяжёлом состоянии. Обсуждения расширения клиники и постройки филиалов в кругу знаменитых и влиятельных людей. Все это тяготит, придавливает и без того уставшего и сломанного Осаму. Он уже и не помнил, когда последний раз засыпал в своей кровати, а не в кабинете за рабочим столом. — Знаете, говорят, пациенты в вашей клинике гибнут как мухи. Блондин напротив лукаво улыбнулся, поднося бокал с шампанским к губам. — Наверно, вам не легко даётся такая высокая должность, господин Мори? Все же, кардиохирургия — такая тонкая вещь. Одно неверное движение, и ты обрекаешь человека на верную гибель. Осаму ничего не отвечает, а лишь ухмыляется и отзеркаливает позицию собеседника. В голове перебирается миллион вариантов развития событий, пока желанная реакция наступает. Фрэнсис улавливает перестановку ног и положение рук над тарелкой цезаря, но ничего не отвечает — лишь одни глаза выдают его. Дазай все также традиционно улыбается, слегка опустив веки и пряча за густыми чёрными ресницами не менее черные глаза. Сейчас, когда внутри сердце разрывается от горя, в них не осталось и капли прежнего карамельного оттенка. Лишь тьма, густая чёрная смоль и холод космоса. — Наверняка вам сейчас тоже непросто, господин Фицджеральд. — Шатен улыбается глазами и следит за реакцией собеседника. — Под недавние санкции попадаете вы и все ваше имение в Италии, а также я слышал, что кто-то совершил нападение на вашего представителя в Милане, — слегка отпив содержимое бокала, Осаму продолжает — и знаете, хорошо, когда все подчиненные как на ладони. За ними нужен и в правду зоркий глаз. И все та же прежняя ослепительно-хитрая улыбка царит на бледном лице. Многие из его знакомых действительно лишь притворялись помощниками и сторонниками его высказываний. Осаму умел представить своё мнение так, чтобы было с одной стороны и не придраться, но и придерживаться такой точки зрения должны были большинство окружающих людей. Собеседования в кабинете главного врача вместе напоминали больше дружескую беседу, допускали юмор и обмен почестями, однако позже, люди уходили с таким лицом, будто увидели призрака, слыша в свой адрес лишь довольное: «Мы вам перезвоним» «Вы нам не подходите, попробуйте себя в другом месте» Осаму непредсказуем в своих действиях и никогда не раскрывает истинных чувств и намерений. Но сейчас он был готов поклясться — ещё одно напряжённое действие с чьей-либо стороны, и он больше не сможет держаться. Больше не будет сил носить эту маску харизматичного и успешного доктора.

«Его больше нет»

Голос матери, хоть все с тем же спокойствием, но впервые звучал так отчаянно и заметно дрожал. Сначала не доходило. Сначала все казалось чем-то нереальным, чем-то сказочным и выдуманным, будто ему послышалось или приснилось. Однако Озаки повторила:

«Ты больше никогда не увидишь его, прости»

Выстрел в голову, содержимое разлетается по стенке и кровавые капли бегут от простреленной дыры к шее, пачкают медицинский халат. Страшная, жуткая картина: лучший хирург Японии застреливается у себя в доме на лестнице и падает в пролёт. Осаму по возвращении домой видит лишь испачканные чёрной кровью мраморные ступени. «Стоит человеку, скажем, заболеть, и все его мысли сосредоточиваются на выздоровлении; если ему нечего есть, он думает только о еде; если не припасены деньги на черный день, старается любым способом их скопить, а если есть хоть самая малость, стремится к большему. Непонятно, есть ли предел человеческим желаниям…» — Глаза пробегаются по странице старого дневника, когда-то давно потерянного Огаем. Единственный очерк, сохранившийся спустя столько лет, нес в себе лишь суждения о медицине. Мало кто знал о зависимости Огая. Предрасположенность к алкоголизму и другим зависимостям передалась хирургу, и теперь Осаму лишь ненароком припоминал себе, какие ужасные ассоциации вызывает распиваемое в ресторане шампанское. Мори не мог уснуть, не опрокинув пару рюмок горького на ночь. После ужина он всегда оставался один, чтобы разлить белое сухое в бокал и в гордом одиночестве успокаиваться, вкушая терпкий вкус алкоголя. Разум затуманивается, перед глазами ложится лёгкая пелена, и осушив ещё пару-тройку порций, он направляется спать. Работа Огая и в правду изматывающая. Однако хирург прекрасно справлялся. Мори умеет себя контролировать, умеет, когда нужно, надевать маску строгости и холода, иногда сменяя ее на беззаботную легкую улыбку. Никто, кроме Оды, не предполагал, насколько сильно Осаму терпеть не может алкоголь, и насколько он противоречит самому себе, когда в баре с друзьями решается всю ночь напролёт распивать бурую отраву. Груз на плечах увеличился, когда Осаму вышел из Тодая с дипломом направления кардиохирургии. Один из первых, кто сумел пересадить искусственное сердце человеку, был сын Мори Огая. Слава пришла быстрее, чем стоило ожидать. Огромное количество писем и приглашений осыпало юного врача каждую неделю. Неотменный приём каждого интервью — хорошая укладка, идеально выглаженный костюм и загадочная притягательная улыбка. Формируя мягкий тембр голоса, Осаму умел расположить к себе не только зрителей и пациентов, но и интервьюера. Многие журналисты смущались от его лесных высказываний, скрытых комплиментов и двусмысленных формулировок. Никто бы и не догадался, что у парня умер отец, если бы не федеральные СМИ и пускающая вечные слухи желтая пресса. Заваливаясь на переднее сиденье со стаканом того, что ещё более менее можно было подогнать под определение «кофе», Осаму ловит на себе одобрительный, но такой встревоженный взгляд Сакуноске. — Хорошо держишься, точнее, хорошо притворяешься, — Сакуноске жмёт на газ. — Как-то не вижу я других альтернатив своему поведению. Да и как я могу жаловаться на такое положение, Одасаку? — Шатен стряхивает с густых волос капли дождя, избегая встречи взглядов. Он слишком хорошо играет, чтобы так просто показывать кому-то истинное лицо. — У меня прекрасная жизнь и я сам себе завидую. В глазах общества я Бог, спасающий жизни, и палач, уносящий их последние надежды на излечение, — ирония скользит между слов врача. — Для тебя не должно быть разницы между палачом и Богом. Тяжёлый, но понимающий вздох мужчины заглушается воем полицейской сирены. Одасаку хмурит брови, когда мимо них на полной скорости проносится ряд сине-белых машин. — Что-то их больше, чем обычно. — Ты не читал новости? — Сакуноске вопросительно взглянул на шатена, но тут же прикусил язык, вспомнив, что врач весь день находился на работе, — Один из отрядов Крыс снова совершили массовое самоубийство после того, как один из пойманных дилеров… Осаму поднял руку, давая понять, что не нуждается в продолжении. — Надо же, второй раз за месяц, — врач закидывает руки за голову и отклоняется назад, размещаясь на кожаном сидение поудобнее, — Видимо, не у одного меня идут дела так себе. — Если ты называешь неслыханную известность, авторитет в кругу врачей, владение собственной клиникой и огромный, черт бы его побрал, особняк — так себе, мне даже сказать нечего. — Ты прекрасно знаешь, почему дела идут так себе, — чёрные глаза с лёгкой тенью злобы взглянули на Оду, но тут же заблестели от не сдерживаемых, подступающих слез. Сакуноске печально смотрит на поникшую фигуру, сидящую рядом, мысленно обвиняя себя за внезапную бестактность. Рука сама тянется к чужой руке, но Сакуноске поспешно отдергивает ее, прекрасно понимая, что не стоит излишне жалеть Осаму. Хирург терпеть не может жалости и излишней ласки, прямо как и его отец. Осаму обязательно справится, встанет на ноги и будет жить дальше. Горевать у хирурга просто нет времени. Вечерний город был переполнен машинами. В соседнем ряду мелькали полицейские маячки, где-то недалеко случилась авария, люди бежали через переход. Миллион людей, и теперь среди них нет самого близкого. Нет того, кто привил любовь к медицине; того, кто не позволял никому другому прикоснуться к ребёнку. Того, кто успокаивал, когда Осаму просыпался среди ночи и кричал от кошмаров; того, кто научил быть сильным, нравиться людям, защищаться, выкручиваться из любого положения. Одиночество заполняет его. В его глазах плещется пустота. Осаму никогда прежде не позволял себе выглядеть так. Уж точно не в чьём-либо присутствии. За все годы, что Сакуноске мог наблюдать за юношей, его глазам ни разу не доводилось видеть слез. Даже когда мальчик ломал руку, падал с дерева или не случайно ранил палец, на лице шатена ни разу не выступало что-то на подобии того, что можно было именовать как боль. Ни разу не упала слеза с карих глаз в чьём-либо присутствии. Такой же терпеливый и скрытный, как его отец. В голове Сакуноске пронеслись воспоминания их первой встречи с Огаем. Когда-то давно, кажется, ещё на первом курсе Тодая, им удосужилось сесть вместе. Абсолютно разные люди, абсолютно разные взгляды, но все же общие интересы и своеобразная мимикрия поспособствовали крепкой и долгой дружбе. Ода остановился на желании быть обычным терапевтом, пока Мори, с огромными амбициями, но свойственной ему скрытностью планировал сделать нечто невероятное. Похороны прошли как в тумане. Все, что осталось в памяти — холодное и спокойное лицо, совершенно неотличимое от живого, прежнего, такого родного. Процессия прошла спокойно лишь благодаря умению Осаму искусно скрывать истинные чувства и эмоции. Однако за закрытой дверью слезы лились бесшумным градом, когда пришлось разбирать кабинет Мори. В ящиках случайно обнаружился альбом с семейными фотографиями. Сидя на холодном полу, опираясь на ножки стола, прямо как в детстве, Осаму разглядывал каждый снимок по несколько минут. Теперь одиночество нарастает с новой силой, теперь оно накатывает волной цунами, обжигая ударами воды. Пускай вокруг постоянно кто-то находится, все равно внутри ощущается лишь черная дыра. События, быть может, имеют свою цикличность. Где-то глубоко в душе, Осаму прекрасно осознавал, что прошлое может с легкостью повториться, превращая его жизнь в кошмар. Помнится, на пятом курсе медицинского, к нему вновь прицепилась ужасная привычка причинять себе вред. Стресс, последовавшая за ним, внезапно и резко накатившая очередная волна апатии дали о себе знать. Не столь с помощью острых предметов, сколько с помощью голодовки, парень умело истязал себя. Пищевод тянет лишь первые несколько дней голода, после чего можно с легкостью привыкнуть к маленьким порциям риса или гречневой лапши. Примерно раз в сутки. Бессонные ночи, холодный или чрезмерно горячий душ, заедание чем-то острым спустя двенадцать часов голодания. Вес убавлялся, кожа покрывалась ожогами и язвами. С потерей себя и стремлений к хорошей успеваемости, нормальному образу жизни, терялась и надежда, всякое желание к существованию. Слышен дребезг стекла и встревоженный, разбуженный Накахара подбегает к сидящему на полу соседу по комнате. Чуя тихо ругается, подхватывает парня за руки, чтобы оттащить от осколков разбитого зеркала в их общей ванной в общежитии. Случайно, с ужасом обнаруживает, насколько сильно исхудал Осаму. Рыжие растрёпанные волосы лезут в глаза, пока тонкие пальцы аккуратно забинтовывают рану на предплечье. Осаму сидит неподвижно, стараясь сохранить трезвость ума, но полностью осознавая, что катится куда-то в неизвестном направлении, в бездну пустоты и потери интереса к происходящему. Накахара отодвигает тёмные волосы с лица, заглядывает в шоколадные глаза и с такой горечью, совсем беззвучно спрашивает, как долго Осаму собирается бегать от своих проблем и наклонностей. Как долго шатен будет изнурять себя учебой и бессонницей, когда наконец наберется смелости пойти к врачу, или хотя бы лечь на обследование? Чуя прекрасно знал, что возможности семьи Осаму это более чем позволяют, что родителей понимающих ребёнка лучше на всем свете и не сыскать. Чуя был лично знаком с Озаки, и потому был уверен — стоит Осаму поговорить с матерью и отцом, это послужит огромным шагом к решению проблемы. А Осаму все также сидел молча, уставившись пустым взглядом в голубые, аквамариновые глаза друга. Что-то гасло в них, стремительно и со сверхзвуковой скоростью. То была последняя надежда Осаму на возможность высвобождения из собственных оков опустошения и внутреннего, бесконечно тянущего одиночества.