Разрушение

Хлопок дверью, тяжелый вздох. Внутри закипает настоящая ярость, негодование, смешивающееся с чувством полного опустошения. На этот раз, стоило осознать все до конца, чтобы убедиться — ничто не сможет заполнить его. Ничто и никто, даже Федор. Осаму хватается за ручку входной двери, краем глаза замечая поднявшийся сильный ветер. Близились холода, а он совсем забыл про верхнюю одежду. Ну и плевать, холод — последнее, что может его беспокоить в данный момент. Плевать на последствия, плевать на здоровье. Да в общем-то, плевать на все, что может с ним произойти. Взор слегка затуманивается, тело шатает из стороны в сторону. Вокруг все смешивается в один грязный ком, расплываясь в какую-то странную навороченную фантазию. Сердце стучит в горле, увязая в каких-то черных скользких паутинах. Улетучивается то, что держало на плаву так долго. Уходит то, что могло заставить его поверить в лучшее. Горечь утраты распирает грудь. Осаму хочется вырвать все волосы с головы, разрушить самого себя, раздавить этот тонкий аккуратно сложенный пазл. Горькая и вязкая правда сочиться из каждого угла, куда ни глянь: из шкафов, паркета, стен, окон. Снаружи или внутри — никакой разницы, лишь эта черная гадкая смесь отчаяния. Истинный виновник, предатель. Тот, кто давным-давно воткнул ему нож в спину, а он десять лет напрочь отказывался верить в это. Уныние захлестывает Осаму, он дергает ручку вновь и вновь, даже не до конца осознавая, почему именно дверь заперта. Все складывается лишь в тот момент, когда позади него раздается шепот. — Я же сказал, — Холодная рука ложится на оголенную бледную кожу. Пальцы стискивают горло, ухо обжигает чужое дыхание. — что ты никуда не уйдешь… Резко развернувшись, Осаму сталкивается с холодным, безумным, жутким, таким жадным взглядом. Кровь по-прежнему стекает вниз по шее, но рана не достаточно глубока, чтобы была задета артерия. И все же, жгучая боль в области горла явно мешает Фёдору не только говорить слова достаточно четко, но и сохранять нужное хладнокровие. Бледные перепачканные красно-ржавой жидкостью руки подрагивают от переизбытка адреналина. Все нахлынувшие эмоции, что так отчаянно подавлялись, постепенно выливаются наружу ядовитой болотистой тиной. Теперь проявление каждого выступающего чувства превращается в неестественное дергание и лихорадочную дрожь. Улыбка, жуткая и безумная, расцветает на лице Фёдора ядовитым плющом, и Осаму не узнает в нем больше тот образ, который так полюбился ему несколько лет назад. Когда видишь совершенно иную картину, невольно разрушенная иллюзия ранит больнее и глубже всяких ножей и скальпелей. — Надо было тебя сразу прибить. — Рука доктора хватает чужие волосы, резко впечатывая лицо Федора в деревянную поверхность. — Открывай чертову дверь, или я тебя здесь же прикончу. — Шепчет Осаму, стараясь изо всех сил сохранять твердость в голосе. Дрожь в теле не мешает хирургу крепче стиснуть темную копну длинных волос, до треска и скрипа натягивая хвост назад, слегка вниз. Федор больно стискивает зубы, отрывисто выдыхая воздух через нос. Боль вновь подстегивает его, но Достоевский все ещё не теряет надежду задавить до жути, до мурашек знакомое чувство унижения. Внезапно поверхность под ногами Осаму приобретает прежнюю твёрдость. Обида и безысходность плавно растворяются, когда в груди разжигается новый огонь, словно вот-вот откроется второе дыхание. Внутри все обретает какую-то холодность, резкость. Желание забиться в угол, спрятаться, куда-то убежать отходит на второй план, уступая место чистому, жгучему грудь гневу. Злость, месть — лишь две мысли вращаются в голове, нещадно отметая прочие, лишние эмоции. Словно какая-то тяжкая пелена спадает с глаз, открывая Осаму новый, совершенно иной мир. Кончики пальцев пульсируют, каждая клетка в его теле замирает, словно заворачиваясь в панцирь. Он готов принять любой удар, он готов сделать все, что угодно. Стоило ему поймать хоть какое-то равновесие, ногу тут же пронзает адская режущая боль. Врач дергается от резкой боли в правой голени. Опустив взгляд, Осаму видит перепачканное собственной кровью стекло. Достоевский лишь ухмыляется, но так безумно, так жутко…Люди не способны на такие ухмылки, это не человеческое лицо. — Чтоб тебя… — Осаму дергается, тут же едва не потеряв равновесие. Успев зацепиться за поверхность комода, он со всей силой надавливает ногой на пах, — Сейчас же открой ебанную дверь! Достоевский замирает, ощущая, как внутри с треском что-то ломается, как его обдаёт холодом и острой болью чуть ниже живота. Скорчившись, слегка заваливаясь на бок, он пытается сделать вдох, напрячь тело изо всех сил, лишь бы не ощущать колючих игл под кожей. Боль нестерпимая, с губ слетает болезненный вздох. Рука Достоевского пытается ухватиться за Осаму, но тот отходит слишком далеко. Тело не слушается, перед глазами все мельтешит. Федор хватается за перепачканный осколок разбитого стекла, но его руку резко пронзает острая боль. Пальцы с хрустом втаптываются в пол, ломаясь поочередно под давлением чужого ботинка. Достоевский вскрикивает, пытается отползти, но руку будто намертво прибивают к полу. Судорога в плече, выступающие слезы и крик, засевший поперек горла. Осаму убирает ногу лишь спустя некоторое время, направляясь к окну гостевой. Парень со всей силы надавливает на прозрачную поверхность, но рама лишь подрагивает. Замахнувшись ногой, ему удается услышать первый треск. Удар, еще и еще. Раненная нога, как назло, не позволяет бить сильнее. Осаму тяжело выдыхает, оглядываясь в поисках чего-то более увесистого. Взгляд пробегается по комнате, выискивая что-то на подобии биты или молотка. — Не это ищешь? — Достоевский, едва удерживаясь на ногах, весь в крови и ещё более жутко ухмыляющийся, выглядывает из проема, держа в одной руке молоток. — Кажется, других вариантов не имеется? — В хрипоте голоса читается горькая насмешка. Осаму ничего не говорит, лишь пару секунд стоит на месте, оборачивается еще раз вокруг, тут же срываясь с места. Скорость слишком высока, Достоевский тут же увиливает куда-то в сторону кухни, скрываясь в углах и проемах. Потеряв Федора из виду, Осаму разворачивается, все еще быстро и намеренно топая ногами по паркету. Иллюзия шага выигрывает ему пару секунд на то, чтобы подобрать осколки стекла. Хирург прячет остатки разбитого стакана в рукав рубашки, устремляясь в сторону кухни. Вокруг никого, слишком тихо. На полу красуется рассыпанный цветочный горшок около входа на закрытую веранду. Скорее всего, Федор устремился в противоположную сторону. Достоевский ни за что бы так просто не сдал себя такой глупой уликой. Наверняка он планировал, что Осаму побежит в сторону следов преступления, что позволит Федору скорее запереть хирурга на ключ. Но, если он рассчитывал, что Осаму поймет весь план действий, значит, будет стоять… — Прямо за твоей спиной. — К горлу подставляется кухонный нож. Осаму замирает, не смея сделать вдох. — Не двигайся. — Советовал бы не разбрасываться такими словами. — Хирург плавно прикасается рукой к телу Федора. — Ого, ты и в правду здесь? — Спускайся на метр вниз. — Достоевский хватает шатена за волосы, оттягивая голову Осаму назад. Секунда, тело насильно разворачивается. Стоя лицом к лицу, едва ли не касаясь губ, Федор шепчет, — Неужели ты не хочешь? Прекрасная возможность в очередной раз ранить его. Врач смиренно кивает, смеряет Федора потерянным, испуганным взглядом. Голова опускается на необходимый уровень. Осаму мешкает пару секунд, позволяя скрытому лезвию выпасть прямиком в ладонь. Взгляд карих глаз поднят наверх, плавно спускаясь все ниже и ниже. Резкий рывок руки вверх, стекло проходится ровно от середины паха под нужным углом, с достаточной силой для того, чтобы осколок порвал кожу. Сдавленный крик тут же наполняет комнату, чёрная кровь тут же струей прыскает из свежей раны. Федор изо всех сил пытается остановить кровотечение тканью рубашки, параллельно оставляя глубокие красные полосы на чужой руке, стараясь проникнуть ногтями внутрь, распороть вену. Осаму выворачивается из хватки, изо всех сил пытаясь приподняться. Неудачный поворот корпусом оборачивается резкой болью где-то на сгибе руки. Ноготь все же проникает под кожу, запястье с оглушающим треском выворачивается. Федор злобно усмехается, сильнее стискивая тонкую израненную руку. Осаму болезненно выдыхает, пытаясь вырваться из смертельной хватки. Каждая попытка оборачивается резким болевым импульсом в кисти. Вывихнутая рука теперь безмерно болтается, не имея возможности даже схватиться за что-либо. Голова оказывается на холодном полу, тут же получая первый удар ногой в нос. Кровь хлынула на паркет, смешиваясь с пылью и грязью. Хирург ощущает, как его тело медленно тащат в другую сторону. Осаму понимает, что у него не остается ни одного выхода. Точнее, последний, единственный, но такой безрассудный, что исход событий невозможно просчитать. Вторая, все еще рабочая рука, хватает брошенный на пол нож. Цепляясь за ручку так, чтобы не создавать шума, Осаму ловко сжимает оружие. Первой мыслью в голову приходит элементарная вещь — вставить нож в ногу Достоевского, тем самым лишить его возможности нормально передвигаться. Однако, поза слишком неудобна, да и гарантий никаких не несет. Лишь ускорит заточение, будет выглядеть глупо. Лезвие довольно острое, значит, достаточно лишь просто прикоснуться, оставив пару глубоких порезов. Или не просто порезов. Нож тут же вонзается в мягкую плоть руки Федора, заставляя того скорчиться пополам, застыть от боли. Хватка ослабла, сломанная рука Осаму освобождается. Отскочив подальше, быстрым, насколько позволяла раненная нога, шагом врач устремился к кухне. Найдя спичечный короб, хирург выискивает еще одну вещь. То, что можно поджечь. Шторы, мебель, одежда… Одежда, точно, хлопок. Спичка поджигается. Одна, вторая. Все они летят на пол, стелясь кривой дорожкой следов Осаму. Пламя постепенно разрастается по деревянной поверхности, расползаясь на мебель, скатерть, шторы. Гарнитура озаряется оранжевым светом, позволяя языкам пламени перейти на верхние шкафы, стекла, столешницу. — Смирись, Федор. — Осаму наклоняется сверху над скорчившимся от боли Достоевским. Незаметно, пламя касается ткани перепачканной рубашки, тут же вспыхивая ярким светом. Достоевский резко дергается, пытаясь скинуть с себя горящую ткань. Пламя успевает лишь подпалить волосы, но огонь тут же переходит на деревянное покрытие. Яркие языки пламени охватывают коридор, распространяясь за считанные секунды. Осаму кидает последнюю горящую спичку на пол, выбрасывая короб в полыхающий костер. Федор отползает ближе к стене, с ужасом смотря на охваченный пламенем дом. — Гори гори ясно, чтобы не погасло. — Поджигатель усмехается, приподнимая с полу окровавленный нож. — Если уж тебе заблагорассудилось так помирать, у меня еще есть время для выслушивания завещания и последних слов. Федор медлит. В кровавых глазах загорается пламя заката. — Ответь мне, Осаму. — Федор опирается рукой на стену, стараясь не обжечься, — Кто из нас более сумасшедший? — Боюсь, ты этого уже не узнаешь. Оглушительный грохот падающего потолка позади Федора смешивается с треском горящей древесины. Обломки дома постепенно накладываются друг на друга, складываясь в одну большую кучу горящего мусора. — Осаму… — Федор тянет руку в сторону друга, — Мне жарко, Осаму. Переломанные пальцы касаются кончика носа, скользят от щеки к затылку. Темные пряди пачкаются в чужой крови, карие глаза горят рассветным огнем. Федор делает шаг вперед, не обращая внимания на окружающее пламя. — Я правда люблю тебя, Осаму. — Бледные губы шепчут драгоценное имя, выдыхая в шею хирурга. Осаму не может пошевелиться. Все тело будто сковало прочной цепью. Глаза не видят перед собой ни полыхающего дома, ни страха, ни крови. Лишь эти кровавые, такие яркие глаза, собирающие в себе пламя последнего заката. Где-то внутри боль разрослась колючим кустом, гораздо больнее, чем раненная нога. Все кажется обычным кошмаром, дурным сном, что вот-вот закончится. Осаму хочет проглотить этот горький ком в горле, но не в силах даже вымолвить что-либо. Кровь Федора размазана по щеке, вокруг бушует пожар, рушится дом, сгорают общие воспоминания. Ему хочется сбежать отсюда, но ноги прирастают к полу. — Знаешь, раз уж нам суждено было встретиться, — Федор подступает совсем близко, прижимаясь к чужому телу, — Значит, звезды желают и нашей совместной гибели… Пальцы со всей силы обхватывают вывихнутое запястье, Достоевский тянет Осаму на себя, проваливаясь под горящие доски. Голова Федора касается горящих половиц, тут же обжигаясь. Пламя застилает взор, оставляя место лишь отчаянному воплю и треску горящей древесины. Гарь тут же забивает лёгкие, дым щиплет глаза, дышать совсем нечем. Осаму из последних сил вырывается из хватки, пытается отпихнуть тело подальше, но знакомая боль пронзает и без того израненную руку. Хирург видит, как острые ногти вновь вонзились ему под кожу, мешая освободиться. Перед глазами пелена дыма, сознание теряется в этом хаосе, Осаму задыхается. Ему больно снаружи и не менее больно внутри. Боль та, которая разъедает внутренности, забирает остаток жизненных сил, жадно впитывает все наутро, осушая душу и тело. Эта боль смешана с расставанием, с разбитым сердцем и сожалением о каждом поступке. Одним словом, смертельный удар, разливающийся ядом по клапанам. Раздирающий горло кашель, сужающиеся легкие. Черный дым, слезящиеся глаза. Больно, больно так, что невозможно пошевелиться. Казалось вот оно — освобождение, конец всего. Осаму не знал, что его с самого начала загнали в эту ловушку. Федор просто дал себя поймать, позволил лишь какое-то мгновение вольности. Осаму поворачивает голову в сторону тела, заваленного горящими досками. Голова скрывается за ярким пламенем, хватка руки ослабевает. Последняя попытка удержать что-то в своих руках заканчивается для Достоевского провалом. Ничто не оставалось подолгу в этих тонких руках, и чем сильнее Федор дорожил своим обьектом, тем выше были шансы потерять все. Осаму высвобождается из сети, оставляя тело сгорать под грохот разрушаемых руин горящего дома. Сорвавшись с места, он обнаруживает, что часть стены обвалилась, открывая путь к выходу наружу. Пламя не сильно преграждает путь, ему будет не так трудно выбраться. Последний раз бросив взгляд на мертвое тело, Осаму перешагивает через разрушенную полу-арку в стене. Ступив на холодную землю, позади Осаму раздается шум, сопровождаемый гулом ветра и треском. Повернув голову, парень тут же застывает на месте. Медленное леденящее чувство ужаса, некой беспомощности охватывает каждую частичку тела. Паралич расползается каменистым покровом от ног до макушки, лишая Осаму последней дозировки кислорода. Пламя, настолько сильное, что яркие искры подлетают до самих небес, растворяясь во тьме, будто гаснущие звезды. Полыхающие остатки крыши с треском летят на землю, половина центра дома обвалилась, образуя углубление, через которое расцветает яркое красное кострище. Свет от пожара отражается в ночном небе, разбавляя черноту оранжевым бликом. Треск еще долго будет стоять по всей округе, пока Осаму, безнадежно застыв в одной позе, будучи перепачкан кровью и сажей, будет отвечать на вопросы полиции. Дневники и записи не будут найдены, хирург никогда не расскажет о том, сколько всего произошло в этом когда-то тихом месте, служившим обителью искусственного счастья. Эта тайна, поделённая на двоих, растворится со временем. Воспоминания и боль надолго осядут в нем, заставят переосмыслить многое, прежде чем понять для себя, насколько ошибочен был тот, прежний путь. Врач никогда не осмелится рассказать о тайном союзе двух со зависимых, что медленно разрушали друг друга. Лишь ожоги на бледной коже будут напоминать ему о дне, когда внутри него мгновенно разрослась, и тут же начала затягиваться самая глубокая рана.

Конец