Разрушение

Федор ухмыляется, опираясь на подоконник. Некоторое время в комнате висит давящая, звенящая тишина. Взгляд Осаму непонимающе бегает из стороны в сторону, надеясь зацепиться хоть за что-нибудь, лишь бы не слышать противного и оглушающего звона молчания. Достоевский так и не пошевелился с момента утверждения в сомнениях их подлинной дружбы. Губы сложились в хитрую и зловещую ухмылку, когда Осаму все же подал голос первым. — Что это значит? — Врач сделал пару шагов назад, растерянно опустив руки. Мысли путались, рассудок теряет прежнюю четкость. — Объясняй. — Что же ты так всполошился? — Федор отрывается от подоконника, направляется к столу. Его походка медленная, тело все еще покачивается из стороны в сторону. — Тебя будто бы ужалили, Осаму. Я тебя прямо не узнаю! — Наигранное восклицание. Парень стискивает зубы, грозясь вот-вот сорвать эту паршивую улыбку с бледного лица. Достоевский копошиться в ящике еще некоторое время, доставая затем свертку бумаги. Листы летят на пол, в сторону Осаму. Федор не удосуживается даже передать их в руки, лишь пододвигает кипу бумаг ближе к склонившейся фигуре хирурга. — Кое-кто уже успел узнать меня получше. — Федор скрещивает руки на груди, усаживаясь на подоконник. — Читай на здоровье. Дрожащие пальцы хирурга перебирают потрепанные рукописи.

16 октября

Впервые спустя несколько лет я хватаюсь за дневник. Такие люди как я, разве вообще способны вести записи? Дело хирурга — приносить пользу людям, спасать жизни, лечить. Однако что на счёт самих спасителей? Ежедневно я хожу по лезвию ножа, вот-вот готов сорваться вниз, в эти железные спицы общественных упреков. День ото дня я рискую, грозившись попасть под крики и колике фразы в свой адрес. Я знаю, что Осаму тоже рано или поздно будет принимать на свой счёт то, чего не заслуживает. Никогда меня прежде не трогали рваные раны, «острый живот», операция на головной мозг, лечение Паркинсона и других тяжелых и не очень заболеваний. Глаз хирурга безразличен к душе и к облику пациента. Просто тело, а вот сумеешь ли ты сохранить жизнеспособность — полностью твоя ответственность. Ребёнок, такой хрупкий, худой. Мне никогда прежде не доводилось оперировать подобные случаи. Мне было так противно видеть эту разорванную кожу, стекающую белую субстанцию. Да будь это кто другой, меня бы это в жизни не тронуло. А знали бы вы, как этот несчастный похож на Осаму. Чтобы я делал, если бы на моем столе лежал мой сын, в таком же положении? Брошенный, одинокий, никому не нужный, и обманутый. Преданный своей же судьбой, подавно утративший надежду на какое-то спасение. Я пришёл домой очень поздно, как уснул — не помню. Единственное, что осталось в памяти с того дня — перебинтованное лицо того ребенка и взгляд Осаму. Кажется, я не могу вернуть прежний ход мысли. Стоит мне вернуться в больницу, все смешивается. Я не могу смотреть на Осаму, он выглядит озадаченно и все время спрашивает про того ребёнка.

20 октября

Вернулся домой, время половина второго. Довольно рано для обычного моего режима. Хотя, есть ли у хирургов режим? Последняя операция на шейный отдел. Патологический дефект, возникший в пределах С1-С7 позвонков, производит давление на нервные корешки, артерии, спинной мозг и прочие структуры. Не в первой сталкиваться с таким, однако это действительно изматывает. Последний раз я проводил микрохирургическую дискэктомию около полугода назад. Пришлось восполнить знания об иссечениях межпозвоночной грыжи с неполным или тотальным удалением межпозвоночного диска. Терпеть не могу работать с микроскопом, а здесь без него никуда. Осаму стащил какую-то книгу из кабинета, сидит и читает сутками. Эта дурная привычка читать в темноте, да ещё и в самых неудобных позах. Перекосит себе спину и лишится глаз, доиграется. Все больше вопросов сыпется про того ребёнка. Я навещаю Фёдора каждый день (да, я узнал его имя). Осаму проситься пойти со мной. Чем ему так понравилась перебинтованная фигура — не знаю, но вести снова в это место его совсем не хочется. Федор все ещё отходит. Не знаю, стоит ли ему объяснять, что случилось, пускай эту ответственность возьмёт психолог. Я не слишком тактичен для подобных разъяснений, да и точно не с чужими детьми. Хотя, таких жалко, чисто по-человечески. Я расспрашивал его про его жизнь, где он учился, есть ли у него друзья. Вопросы мои довольно неоднозначны, но я опять повторюсь — не психолог, не ведал. Очень мало что получается из него вытягивать, он лишь молчит и подолгу смотрит на меня. О, эти глаза!

23 октября

На этот раз день был слишком муторным. Федор жалуется на боли в пояснице и спине. Мы осмотрели раны, сделали рентген и узи, но ничего подозрительного не нашли. Йосано отзывается о нем странно. Говорит, мол, просыпается часто по ночам и хватает руками воздух, что-то шепчет себе под нос, иногда ругается или просто плачет во сне. При попытке успокоить или накрыть одеялом будто бы шипит и не позволяет к себе прикасаться. Раннее я не испытывал каких-либо трудностей с осмотром, но сейчас этот ребенок переменился, как будто отошел от наркоза и окончательно. Возможно, он разузнал все, что с ним происходило, либо же пытается из последних сил отвергать принятие изнасилования. Врачи жалуются на его нелюдимость и молчаливость. Активничает этот ребенок только по ночам, причем не самым лучшим образом. Йосано просит выписать ему новую дозировку морфия.

25 октября

На руке остались отпечатки от его острых ногтей, мы снова пытались наладить контакт. Я не поверил персоналу и решил сам убедиться в его странном поведении. Говорили мы долго и очень медленно. Голос у него еще детский, но не такой звонкий, как у других. Нет в нем какой-то живости, одухотворенности, наивности. Складывалось ощущение, будто передо мной вовсе не маленький мальчик, а какой-то взрослый, совершенно отличный от меня человек. Говорит тихо, с большими паузами, в глаза почти не смотрит. В основном отвечает лишь на мои вопросы, но толку от этих ответов никаких. Утверждает, что ничего не помнит, но при расспросе о вечере того рокового дня отвечает что-то невнятное про мужчину, улицу и говорит, что было холодно и страшно. Мальчик жаловался на проблемы со сном, точно! Единственный толковый ответ был про бессонницу. Перечислял мне содержание кошмаров про странных детей, холодные улицы и пугающих взрослых, что так подозрительно укоризненно косились в сторону Федора. Я слышал про жуткие параличи. Федор утверждал, будто в углу палаты все время стоит высокая широкая фигура, долгое время не двигается, но в любой момент может сорваться и ринуться на него. Йосано приносила ампулы с морфием, я пытался вколоть самостоятельно, за что получил по руке. Эти тонкие пальцы схватили меня, а большие глаза широко распахнуто глядели куда-то, будто бы пытались отыскать мою душу. От этого взора мурашки по коже, какая-то затаенная злоба крылась в них.

27 октября

Дозировка морфия увеличилась. На следующий день после следов от ногтей он больше не предпринимал попытки сцапать меня. Перестал шипеть и брыкаться. Все еще не позволяет никому к себе притронуться — ни мне, ни Йосано. Договорились о новой процедуре, с утра вкалывается небольшая дозировка, на ночь аналогичное количество — 2,00 мг. Боли в пояснице все же сошли на нет, но что на счет новых болевых синдромов — понятия не имею. Боюсь, как бы не вышло чрезмерное количество гистамина.

30 октября

Просит увеличить дозировку, все стало только хуже. Покраснение вокруг глаз, есть небольшие высыпания и кожный зуд. Симптомы высвобождения гистамина и периферической вазодилятации могут включать ощущение жара, усиление потоотделения или ортостатическую гипотензию. То, чего я действительно боялся — случилось. Возникают подозрение, что Федор вкалывает даже больше нужного. Ничего не могу уследить, попросил Йосано сбавить дозировку. Вкалывать совсем мизерное количество незаметно практически не выйдет, если только снизить до 0,01 мг и разбавлять водой или другим раствором. Более слабые седативные вещества навряд ли подойдут, он сразу почует неладное, тут же станет агрессивным. Однако, морфин имеет свои плюсы. Разумеется, Федор стал менее активен днем, ночью совсем не просыпается. После вколотой ампулы будто ничего вокруг не видит и не слышит, любит смотреть в окно. Как-то раз мне довелось видеть его в одном и том же положении по несколько часов. На мои расспросы не отвечает, только если начинает чувствовать послабление, просит еще. Недавно провели осмотр, раны почти затянулись. Я выписал рецепт более слабых анальгетиков и хотел было уже отправить его домой. Увидев странную помятую белую бумажку ребенок как-то испуганно взглянул на меня, но я все также видел злобу в этих глубоких, каких-то потухших глазах. Я слышал топот маленьких ног за закрытой дверью палаты, как что-то разбилось, потом все затихло. Он перестал кого-либо к себе подпускать, ведет себя снова нелюдимо. Я попросил убрать все ампулы с анальгетиком до завтрашнего вечера, хочу посмотреть, сколько он протянет. Хотя, возможно, это будет моя главная ошибка.

1 ноября

Снова поздно, на этот раз позже обычного. Около четырех часов утра, фонари на улице все еще горят. Озаки тоже не спалось, я оставил ее одну на некоторое время. Уж не знаю, стоит ли говорить о трудностях будней хирургии, но навряд ли кто-либо еще сталкивался с подобным. С чего бы начать? Меня застал с утра пораньше синдром карпального канала. В таких случаях говорят о наличии идиопатической формы заболевания. В большинстве подобных ситуаций у больных обнаруживается врожденная узость данного канала. Тем не менее патология может быть вторичной. Проще говоря, развиваться при непосредственном поражении анатомических структур карпального канала и появлении в них патологических изменений в результате воспаления сухожилий, или как в моем случае: хронического артрита. Быстрый тест Фалена как правило помогает легче установить точный диагноз. Хирургическое лечение чаще всего назначается при отсутствии эффекта от проведения консервативной терапии или при изначальном обращении пациента с запущенной формой туннельного синдрома. Во всех случаях основной целью операции является высвобождение срединного нерва и устранение давления на него соседних анатомических структур. Но реализовываться подобное может несколькими способами. Выбор конкретного зависит от степени сдавления нервного ствола. Независимо от вида доступа суть операции состоит в рассечении поперечной связки запястного канала для увеличения его поперечного сечения. Иногда так же возникает необходимость в иссечении тканей с рубцовыми изменениями, окружающих срединный нерв. Работали мы без общей анастезии, в ней нет крайней необходимости. Эндоскопическая операция занимает порядка двадцати пяти минут, проводится под местным обезболиванием. Я закончил работу довольно быстро, переговорил на счет реабилитации и уже было направлялся в свой кабинет, как меня окликнули в коридоре. Я резко обернулся и не мог долгое время поверить в увиденное. Йосано толкнула меня плечом, неся на руках моего пациента, без сознания. Стекающая вереница черной крови бежала струей из распоротой верхней части бедра. Задета артерия. Помню, что был будто в трансе. Я был немного измотан бессонной ночью и мне требовался небольшой перерыв после туннельного синдрома, но времени в обрез. Отдыхать мне было некогда, я помчался к персоналу, дабы донести о предупреждении срочно готовить операционную. Практически полное отсутствия пульса. Найти общую бедренную артерию и проксимальную часть поверхностной бедренной артерии трудно. Однако мне удалось вспомнить наружный ориентир — линию, проведенную от середины паховой связки до медиального мыщелка бедренной кости. 10-15 мл 0.5—1% раствора новокаина, все как всегда. Захват артерии и сшивание, ничего сложного для того, кто уже имел дело с подобными операциями. Фасциотомия и оценка мышечных компартментов голени. Однако, на первый взгляд все может показаться куда сложнее. Как правило, обильное кровотечение может препятствовать проведению успешной фиксации, поскольку в этой области много лимфатических сосудов, их нужно перевязать или контролировать с помощью небольших гемоклипс, если места повреждений видны, чтобы снизить риск образования лимфоцеле или лимфатической фистулы. Во время подобных случаев нет времени даже паниковать. Лишь покинув стены операционной и смыв с себя чужую кровь я осознал до конца, что именно произошло. Этот ребенок намеренно ранил себя, чтобы задержаться в больнице и получать стабильную дозировку анальгетика. Я обнаружил в открытой палате осколки разбитого зеркала, что раннее висело над раковиной. Несколько из них были перепачканы кровью, за ними струилась красноватая вереница прямиком ко входу в палату. Значит, это в очередной раз подтверждает всю правду о намерениях.

10 ноября

Не доведись мне еще раз видеть этого ребенка. Все оказалось куда хуже, чем можно вообразить. Я зашел к нему ночью, в разговоре притворился, будто ничего не знаю о затеянном. Все казалось просто совпадением, пока Федор не поинтересовался, почему же я притворяюсь. — Притворяюсь? — Я растерянно улыбнулся, надеясь на правдоподобие моей мягкой улыбки. Сразу догадавшись, к чему ребенок собирался клонить наш диалог, я опередил его, — Ох, мальчик мой, кто из нас еще притворяется? Маленькая победа. Я видел этот легкий испуг на бледном лице, тут же достал из кармана халата пару окровавленных осколков зеркала, что лежали в пакетах, и ненавязчиво помахал ими перед перепуганным пациентом. — Не пытайся меня обмануть, Достоевский. Запрятав осколки обратно в карманы, я вышел прочь из палаты. Йосано была повергнута моими убеждениями и доказательствами этой незамысловатой попытки самоубийства. Осознаю прекрасно, что сам положил войну. На следующее утро я вышел из своего кабинета довольно рано, надо было помочь с диагностикой опухоли головного мозга. Дверь я редко когда закрывал, персонал знает, что ничего интересного в моем кабинете им не найти. Содержимое помещение не блещет ничем примечательным, а вот последствия посещения могут быть плачевны для каждого, кто войдет внутрь. Наверняка не трудно догадаться, что именно произошло. Да, этот щенок залез в ящик стола, перерыл все бумаги и нашел свою карточку, историю болезни и этот дневник. Действительно, черт дернул меня начать вести записи для более простого запоминания, теперь их попросту нет. Здесь хранились кое-какие метки о проведенных операциях, должна была вписаться эта история с зеркалом. Однако все пропало, и все по вине этого мальчишки. Я обнаружил свою тетрадь промокшей насквозь, так, что все страницы размыло напрочь. Лишь этот клочок бумаги остался пригодным для написания. Наверно, она последняя. Дозировку мы убрали, перевели его на растительные препараты, не так сильно заглушающие боль. Иногда, во время ночных дежурств, люди жаловались на какой-то стук, повторяющийся раз в минуту. Порой, когда я проходил мимо палаты, я слышал всхлипы и болевые стоны. Жалость покинула меня, я не хотел даже разговаривать с этим несчастным. После потери дневника я почти не посещал его, но однажды наведался, уведомив о выписке. В тот же день он попытался сбежать, но его поймали другие работники и отвели ко мне, что называется «на ковер». Моя речь была холодна и безразлична, полна сухости и строгости. Какое-то чувство апатии все же сказалось на моем желании с ним говорить. Физическая сила не имела смысла. Я постоял, посмотрел на него, спросил про дневник — тишина. Схватив ребенка за шиворот, я лично выволок его на улицу через черный вход. Надеюсь, больше я никогда не повстречаю его. Осаму в страхе откидывает записи куда-то в дальний угол. Пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха, он чувствует резкий приступ удушья. Хватаясь рукой за грудь, он прижимает какие-то оставшиеся рукописи к груди. — Доволен? — Холодно интересуется Федор. — Ты специально вырвал эти записи, написал новые и намочил дневник водой? — Голос дрожит, срывается на хрип. Горло не пропускает воздух. — Все ради истории болезни? — Глаза широко распахнуты, голос переходит на крик, — Ради чего ты все это устроил? — Не хотел иметь в документах метку о становлении на учет, — Достоевский медлит, расхаживая по комнате туда-сюда, будто бы вовсе не замечая присутствия Осаму. — Знаешь, быть может, я просто разгонял тоску. Мне так не хотелось мириться с жестокостью и беспощадностью этой реальности. Морфин мог дать мне покой, хоть и разрушал меня. Осаму опирается рукой на стену, в попытках подняться. Все идет кругом, какое-то помутнение, мир смешивается в кучу. — Глупец. — Голова откидывается назад, волосы слетают с глаз. По спине пробегает дрожь, внутри что-то трескается. Пальцы ослабляют хватку, позволяя скомканным листкам упасть на пол. Рукописи тут же вязнут в пыли, теряясь. — Значит, все было из-за тебя с самого начала. — Доктор подходит ближе к фигуре у окна. — Все из-за тебя! — Что ты имеешь в виду? — Безразличие отходит на второй план, уступая небольшому проявлению любопытства на лице Федора. — Из-за тебя он стал пить, из-за тебя и твоих глупых спектаклей в больнице. — Рука хватается за что-то тяжелое, лежащее на столе. — Вот о чем говорила мать, когда видела тебя. «Виновник всего торжества!» — так тебя обзывали в кругу моей семьи. Огай рассказал Озаки о тебе. Мать упомянула, что после того случая со странным ребенком, отец переменился. Мне, глупому и наивному, хватило духу вступиться за тебя. Я совершил ошибку уже только тогда, при знакомстве с тобой! — Осаму замахивается, тяжелая книга летит в сторону Федора. Парень едва успевает отвернуться от удара, убегая куда-то в сторону кровати. — Вот почему ты знал меня еще за долго до нашей встречи. Я просто не помнил твоей дурацкой изуродованной физиономии. — А я видел тебя везде, Осаму. — Все также на распев говорит Достоевский, пятясь назад. — С тех самых пор, как увидел тебя в больнице, я не мог забыть твой силуэт. Каково было мое удивление повстречать тебя в средней школе. О, наверняка тебе знакомо чувство долгожданной встречи с тем, кого чтишь идеалом! — Заткнись! — Стаканы скидываются со стола, вдребезги разлетаясь по комнате. — Я согласился лишь для того, чтобы отвлечься от рутины. — Осаму не глядя выискивает самый большой осколок стекла. — Ты лишь затыкаешь мне мою пустоту. — А кто другой, если не я? Даже за столько лет тебе не хватило ума найти верный способ излечиться. Все еще прячешься от болезни в этой рутине, медицине и важных делах, так тебе ли судить мое избегание проблем таким нездоровым путем? Глупец! Ты просто боишься! — Федор заливается смехом, подходя ближе к двери. — Знаешь, Осаму, ты ведь был единственным, кто не оставил меня, не бросил на произвол судьбы. Все прочее раннее ускользало из моих рук. Благополучие, жизнь матери, родина, моя невинность, надежда получить хоть какое-то удовольствие от жизни. — Достоевский упирается в стену, не имея возможности больше убегать. — Встретив тебя, я окончательно решил, что не позволю тебе уйти. Не позволю такому прекрасному упорхнуть из моих рук, ни за что. — Ты больной на голову, — шепчет Осаму, подбегая ближе, замахиваясь рукой, — Просто сумасшедший, гребаный псих. Ранение. Обжигающий холод пробегается по всему телу. Первые капли стекают по шее, пачкают ворот и рукава белой рубашки Федора. Холодный пол тут же покрывается черной жидкостью, заливая ей все вокруг. — Но я же люблю тебя… — Шепечет Федор, даже не обращая внимания на рану. На бледном испуганном лице нарисовалось подобие грустной улыбки. Глаза поднимаются к верху, умоляюще, будто что-то выискивая, глядят прямо в душу. Безумие, отчаяние, страх, разочарование — что еще может пронестись в этом кровавом рассвете за пару секунд? — Я тебя люблю, ты меня слышишь? — Надеюсь, больше никогда не услышу. Холодно. Осаму откидывает осколок на пол и выходит из комнаты, направляясь к выходу.