Кукловод

      Безмятежная и усмиренная, укутанная мраком ночной пелены, ночь, что таила в себе лишь возгласы и отголоски тёмной неизвестности, бесконечно тянулась часами. Удерживая в своих мрачных, липких объятых еле заметные силуэты лесных покачивающихся сосен, просвещая на них явственный лунный отсвет. Безоблачное небо завораживало своей бездонной загадочностью и неким величаем, разбавленная крохотными точками серебристых звёзд, кои словно стелились по небу, создавая целые знаменитые созвездия.        Сверкающий золотистым заревом месяц, находился в фазе «первая четверть». Тусклое сияние, проникая сквозь пышную листву деревьев маленькими лучиками, падает прямиком на влажную почву, на которой, в сию минуту, находились маленькие капельки алой жидкости, застывшие сгустками в кривую дорожку.       В одноэтажном доме, стоящий далеко от цивилизации, будто повис тяжёлый воздух, смешанный с лёгким запахом металла, в котором парировали крупицы давней пыли. В некоторых местах повреждённые стены были измазаны чем-то червонным, словно на них остались разные следы кровавых ладоней, а на полу уже застыла липкая дорожка из крови, будто волокли ещё живую, и бьющуюся в конвульсиях жертву.        Непризнанный художник, кукольник, творческая личность, чьи работы, чертежи, мечты – высмеяли в очередной раз, разбив все ожидаемые успехи в дребезги из-за маленького неверного мазка. Он хищно смотрел на себя исподлобья в разбитое на пополам зеркало, с нарастающей внутри ненавистью проклиная целый несправедливый мир; этот ужасный мир, что прогнил до единого человека, осуждающего личное мнение, оставив глубокий шрам в сердце, будто в него вонзили невероятно острый кинжал, заставляя проливать горькие крупицы кристальных слёз.       В груди невыносимо болело, трепетало, оставляя неприятный осадок из горячи и досады в душе, что просил лишь кровавой мести.       Его внутренний голос, звучащий неким глуховатым эхом, отдавший внезапным гулом по стенкам черепной коробки, молил отомстить тем не ценителям искусства, которые раскритиковали его шедевры. Обозвали его работы, над которыми он долгое время потел, пытаясь создать очередное завораживающее творение. А все из-за неправильно понятного смысла, которого, как казалось, было не особо сложно понять, и неверного движения плоской кисти.       Почему происходит так, что ты стараешься над чем-то, вкладывая всю душу, нервы, время в любимое дело, взамен получая тонну оскорблений, осуждения и критикующей грязи?       Твою невероятную работу уничтожили, согнув душу на две части, кинув в беспросветную бездну ненависти. Таким образом плюнули прямо в лицо, высмеивая все, к чему даже нельзя придраться, – а ведь он так старался попасть на эту давно желанную им выставку, пытаясь удивить самых зажатых критиков Советского Союза.       Мужчина с небольшой сединой в каштановых волосах ворчливо стучит ногой, внезапно ударяя кулаком по оставшимуся хрупкому зеркалу на стене, ощущая, как в тот же момент стекло трескается и разлетается. Руку пронзают маленькие кусочки, похожие на мелкие зубы кровожадной акулы, впиваясь прямо в мозолистую кожу.                         Исцарапанные участки начинают жечь, отдавая неприятным покалыванием и пульсированием.       – Почему?! Что я снова сделал не так? – он склоняет голову, убирая кровоточащей рукой капельки пота, выступившие на лбу.       При этом, слыша в забитой мыслями голове ликующие голоса незнакомых людей, эхом отбивающиеся в черепной коробке, он сплевывает вязкую слюну, раздосадно сжав ладони в кулак так, чтобы немного отросшие ногти впивались в кожу. Ты никчёмный!

Ужасный!

Ни на что не способен.

Жалкий, хладнокровный убийца!

      – Заткнитесь! – почти что рычит мужчина, схватившись за голову обеими руками, яростно горланя в пустоту. – Всегда в неподходящий момент являетесь!       Он зажмуривает глаза и переводит усталый, почти безнадёжный взгляд на большое полотно, стоявшее около мраморной стены на мольберте, чуть ли не становясь на колени перед ним.       Сейчас он видит перед собой смысл своей жизни, который дарует ему уверенность в себе в трудные моменты. А ещё тоску, неравномерно полыхающую в его груди, каждый раз перехватывая дыхание.       Привлекательная, рыжеволосая юноша, изображённая на просторном холсте, сидевшая на зелёной, недавно выросшей траве в поле цветов и улыбаясь яркой ухмылкой, завораживала мужчину взглядом своих небесных глаз.       Одета девушка в свободное, летнее платье жёлтого цвета, отлично облегчающее на ней. Оголённые плечи и ярко выраженная грудь с бюстом, а так же с нарисованными ромашками на ткани дополняли ее песочную фигуру. На изящной шее висел золотистый кулон, посередине которого находился непонятный фиолетовый камушек, отбивающий солнечные лучики. Огненные волосы переливались и развивались на ветру, маленькими прядями спадая прямо на миловидное личико. Незамысловатая ухмылка розоватых губ сияла на лице юноши, пока она, словно смотря по ту сторону на мужчину, сидела на собственных ногах, сложив хрупкие ладошки на колени. Маленькие веснушки, видные даже на орлином носе, были изюминкой в этом изумительном портрете, детально нарисованный масляными красками.       В этом портрете было всё: маленькие блики в завораживающих глазах, верные пропорции тела, симметричное лицо, складки на одежде, передаваемая атмосфера картины – это настолько детализировано, что складывалось впечатление, будто на тебя прямо сейчас смотрит реальный человек с той стороны.       – Моя дорогая Алиса, смысл моей никчёмной жизни, моя муза. Я так скучаю по тебе... – с тоской говорит он, ноздрями вдыхая тяжёлый воздух. – Моя миловидная Веста, сегодня ровно два года как ты покинула меня. На этом портрете ты выглядишь все такой же красивой и привлекательной, а главное – живой. Несмотря на то, что ты прокляла меня на вечные страдания, я буду любить тебя до конца своей жизни.       Он смотрит на портрет девицы поникшим взглядом, расплываясь в слабой улыбке. Дотошно ему хотелось ощутить себя любимым в её теплых объятых. Почувствовать как она своими тоненькими пальцами впутывает его пальцы в замочек, символизируя этим свою преданную любовь. Или же то, как она, худощавая, пышногрудая девица, прижимается к нему, легонько целуя в уголки бледноватых уст.       Мужчина поднимается на ноги и поворачивается назад, уставившись на полку с различными фарфоровыми фигурками ручной работы. Он берет небольшую куколку с черными косичками, недлинной чёлкой и зелёными, блестящими глазами. Большие шершавые реснички, красные губы и большие щёчки, покрытые веснушками. Он крутит в руках игрушку, рассматривая собственно сшитую одежду из гладкой и тонкой ткани: красное платье в белый горошек, с белым воротником, серые носочки по щиколотки и черные ботиночки с ремешком по боках.       Резкими движениями он замахивается и бросает куколку в каменную стену с неровностями, со вспышками гнева крича что-то неразборчивое. Неразбериха слышалась из его рта, будто молитва, а фарфоровое изобретение крошится на несколько частей, покрываясь трещинами и надколами.               Гнилое человеческое сердце выпадает из игрушки, распадаясь на несколько частей. Ужасная вонь сразу же прошлась по помещению, а мужчина, злостно рыкнув, подошёл к статуэтке, что валялись около стены в собственных осколках, и наступил на неё ногами, начав полностью уничтожать.       Наступив на орган, тем самым спрессовывая его ногой, хлынула тёмнобурая, густая жидкость с кусочками тканей и плоти, пачкая пол и подошву. Он улыбается, как полоумный, смотря на портрет с широко открытыми глазницами. Серые глаза с сумасшествием блестели во тьме и мраке, с искрой чистой ненависти отдавая красноватыми бликами.       Мужчина, кряхтя, нагибается, садясь на корточки, и намокает указательный палец в кровь: водит по луже вдоль и до конца, специально смазывая палец в темной жидкости, кожных тканях и кусках плоти, после чего поднимается и шагает к картине. Смотря на невероятно прекрасный портрет, художник начинает красить нарисованные губы кровью, водя пальцем по устам юноши, делая их более яркими.       Малиновые губы стали выглядеть колоритнее, с красноватым оттенком и более пухлой формой. Кровь слегка вышла за контур, из-за чего появился эффект «размазанной помады» но мужчине словно все равно.       – Так-то лучше! – довольно бубнит он, отходя дальше, рассматривая яркий портрет.       После этого, будто появилась какая-то изюминка, что притягивала. Но взгляд голубых глаз пугал, и одновременно завораживал, словно видом необъятного океана. Девушка как будто смотрела по ту сторону на мужчину с некой иллюзией, словно желая протянуть свои бледные кисти рук навстречу Кукловоду.       Минутами ликования он забывает обо всём: мужчину ничего сейчас не волнует, кроме как портрета. Однако со стороны слышится тихий всхлип и шмыганье носом, заставляющий его отвести свой взгляд.       Мужчина тяжело вздыхает, опускает голову, и поворачивается в противоположную сторону, устремив взгляд на бледную девушку, сидевшую в самом углу подвала: ноги и руки связаны плотной верёвкой спереди, хрупкие запястья, расцарапанные до такой степени, что из длинных ярких полос стекали дорожки крови, падая на каменный пол, судорожно дрожали, будто пытаясь выбраться. Худощавое, хрупкое, голое и изуродованное телосложение в побоях и синяках сжалось в стену, с глазами полных слез и необъяснимого ужаса всматриваясь в блеклый силуэт мужчины, стоящий к ней лицом.       Хрустально чистые слёзы, стекающие по худым щекам, сбегали прямо книзу кривой дорожкой, из-за чего серая тряпка, которой был закупоренный рот жертвы, намокала каждый раз от соленых слёз. Красные и опухшие глаза, смотревшие на мужчину радужкой шоколадного цвета, в очередной раз были на мокром месте.       Прекрасные и очень длинные волосы русого цвета, мягкие на ощупь и одновременно пахнущие какими-то травами, что ранее развевались на ветру грациозными движениями, красовались на полу, криво обрезанные портновскими ножницами почти что по самые корни. Теперь на ее голове больше нет этих шикарных прядей, что украшали деликатную девушку, а лишь несколько неглубоких ран и торчащие локоны волос перепачканные алой жидкостью.        Вся в кровоточащих ссадинах до самых кончиков пальцев и голодная до полусмерти: она корчилась от мучительной боли, скрючившись как высушенная ветка дерева, пока посиневшие ноги и руки сдавливала верёвка, оставляя на них темно-красный след на коже. Её повреждённые, стекающие кровью и спермой гениталии пульсировали и адски болели, пока она, с ненавистью смотря на мужчину исподлобья, тихо мычала и хмыкала, мечтая наконец-то не чувствовать этой невероятно ужасной боли, которая сковывала тело и будто парализовала.       Огрызки ногтей валялись на бетонном полу, перепачканный вязкой кровавой массой.       Она чувствовала себя отвратительно – использованной и брошенной. Будто её морально уничтожили, следом применив лишь грубую, физическую силу. Ноги болели, руки тряслись, лицо горело, а голова раскалывалась в головных болях, пока в животе урчало, как у ненасытного и дикого животного.       Хотелось рыдать навзрыд, однако слёзы словно закончились, не давая возможности в очередной почувствовать на вкус собственные, соленые крупицы.       Её предали, воспользовались как ненужной вещью. Морально и физически сломали – лишили надежды на спасение и спокойную жизнь. Изнасиловали и оставили стекать кровью.       – Ох... Таня, моя милая. – говорит он нежным голосом, без какого-либо сожаления, уставившись на изуродованную тушу девушки, без сил сидевшую у стены.       Он медленно приближается, постукивая грязными ботинками по каменному полу, будто специально наигрывая какой-то ритм. Уголки губ причудливо тянутся кверху, делая безумную улыбку, от которой становилось не по себе. Зрачки девушки сразу же сузились до невозможности: веки задрожали, как и две пары глаз, уставившись испуганным взглядом на мужчину. Девушка словно начала биться в конвульсиях, то мыча в тряпку, то дрожа как осенний лист, пытаясь выпутаться из этой сковывающей движения ловушки.        Сероглазый лишь недовольно мелькнул глазами и присел на корточки рядом, взявшись за подбородок Татьяны двумя пальцами. На покрасневших глазах навернулись капельки хрустальных слёз, появившиеся от резкой паники и страха, и девушка, словно мысленно молясь всему святому, посмотрела на него широко открытыми глазницами, в очах которых отражался весь пережитый ужас темным силуэтом.       Дышать было тяжело, особенно носом, который кровоточил. Во рту еле как чувствовался металлический привкус от крови. При вздохе и выходе слышался свист, а грудная клетка неравномерно поднималась и опускалась.       Покусанные и пересохшие губы дрожали – на уголках виднелись пару царапин, а на них застывшая сгустками кровь. Из носа стекала маленькая струя киноварного цвета, а на лбу виднелся давний шрам, который раньше закрывали пышные волосы.       Мужчина резкими движениями вытягивает кляп, давая девушке ртом вдохнуть свежий воздух. Она хрипит и жадно глотает кислород, давясь им. Русоволосая хрипло кашляет, почти что задыхаясь от внезапного прилива тяжёлого воздуха, впившийся в лёгкие.       – М-миша! Прошу... – тяжело молит она сквозь кашель, опустив голову. – отпусти меня, л-любимый! За что ты так со мной?       Мужчина будто не слышит мольбы девушки, а лишь смотрит на нее стеклянными глазами, рассматривая каждый сантиметр избитого тела: сначала на опухшее лицо, покрытый побоями торс, а потом на ноги, на которые девушка присела, пытаясь найти удобную и не болезненную для неё позу.

Ужасный садист.

      – Знаешь, твои волосы отлично подойдут на моих куколок. Похвально, – он гладит девушку по голове, небрежными движениями задевая небольшой синяк. – в этот раз сделать прошивку или просто приклеить на клей? А то прошивка та ещё суматоха...       – За что ты издеваешься надо мной? – хриплым голосом кряхтит девица. – я же люблю тебя. Миш, почему ты покалечил меня?       Михаил наклонил голову набок, с удивлением выгнув левую бровь. В его глазах читалось равнодушие к этим болезненным словам, и даже искры сочувствия за свои действия не наблюдалось. В воздухе повис тяжёлый воздух, насыщенный нотками убийственной тишины, упирающийся в барабанные перепонки.       – Я не люблю тебя, Тань... – еле слышно шепчет он, мечтательно отведя взгляд на полотно, на котором была изображена рыжеволосая девушка, словно светясь.       Девушка, сразу же изменившись в лице, нахмурилась, словно была готова вот-вот повторно разрыдаться. Губы задрожали: оттопырив их, девушка захныкала, по-детски показывая обиду; она была готова завопить, зарычать, взвыть как животное, вонзить оставшиеся отросшие ногти в его кожу, услышав крик боли. В душе кричал тоненький голосок: Месть! Убей его! Отомсти!       – А... А как же наш р-ребёнок? – тяжело вздохнула она, продолжая говорить заикаясь. – если ты убьёшь меня, она останется с родителями... Прошу, Миш. Ч-что с тобой случилось?       Михаил молчит, игнорируя ранее заданные вопросы, словно он – робот, запрограммированный на молчание.       Девушка сжимает руки в кулаки до побелевших костяшек, со злостью смотря на предателя: она ищет в его пустых глазах крупицу сожаления, но вместо этого видит лишь хладнокровное молчание и густую тьму, дурманящий разум.       – Ты – жалкий изменщик! – кричит она в агонии на эмоциях. – Изменил мне, предал, воспользовался и похитил! Тварь! – мужчина недовольно косится на неё, будто предвидел этот поворот событий. – Чем та шмара-ведьмачка лучше меня?! Она же приворожила тебя!       Лицо психа будто перекосило: глаза загорелись искрой озлобления, руки судорожно сжались в кулак, словно были готовы нанести хлёсткий удар в челюсть. Он движениями умелых пальцев достал из кармана штанов нож-бабочку, и дёрнул его так, что лезвие сразу же выскочило – раскрыл одной рукой. Подставив нож к горлу уже молчащей девушке, он слегка надавил острым лезвием кожу, заставляя Татьяну дёргаться и пытаться вырваться, от чего та вскрикнула.       – П-прости! Я не то и-имела ввиду! – хнычет она, чувствуя, как по всему телу бежит волна парализующего страха.       – Алиса лучше тебя в сотни, а то и тысячи раз! – злостно шепчет он. Кажется, что на его глазах начали появляться соленые крупицы при одном упоминании уже мертвой любовницы.       Глотка начинает болеть, а нож сильнее врезаться в кожу. Девушка хрипит, тяжело дыша. Пытаясь схватится связанными руками за нож, она лишь сильнее ставит себя под удар.       В голове начинает кружиться, тело слабеть и отказывать хозяйке, пальцы непослушно дёргаются: она была готова закричать и позвать на помощь, однако стены этого подвала явно не пропустят звуки наружу, и девушке всего-то пришлось смириться со своей участью, обмякнув под давлением мужа.       – С-стой, разве ты убьёшь меня? Я же твоя жена... – в её голосе слышится нотка надежды, однако все рушится, как только мужчина яростно говорит:       – Она – была для меня всем! Всегда поддерживала в трудные минуты. А ты просто вешалась на меня, как дворовая псина! Ты думаешь, что нужна мне? Да ничего подобного! Подохни, мразь!       От этих слов девушка была ошарашена. Руки задрожали в судорогах, из-за чего лезвие поддалось вперёд, уткнувшись остриём прямо в атласную кожу. Из её уст вылетел хриплый и болезненный стон. Кровь, ранее стекавшая ровной полоской по разгорячённой коже, брызнула и размазалась по шее, скатываясь неравномерно по грудной клетке.       – Поэтому не смей так говорить про Алису! Жалкое отродье. – мужчина на секунду замолчал. Сжав рукоять холодного оружия, резким движением он дёрнул руку, тем самым перерезав гортань девушке горизонтальным разрезом – от такого он даже не вздрогнул.       Нож вошёл слишком глубоко – хрустнула трахея. Девушка выгнулась в спине, словно змея, и болезненно заныла. Вязкая кровь за считанные секунды стала затекать в бронхи, мешая воздуху поступать в дыхательные пути.       Она не успела опомниться, как уже стала захлёбываться собственной кровью, ненасытно пытаясь вдохнуть ноздрями и ртом горячо желанный воздух, при этом издавая странные то булькающие, то хрипящие звуки. На шее появляется окровавленный от острого лезвия след, а вместо звонкого голоса слышится сиплое шипение, будто покалеченная девушка кричит в немом крике, прося о помощи лишь движением губ.       Полость рта заполняется кровью, неровными тоненькими струйками стекая по губам и подбородку, крохотными точками капая на пол.       Она пытается кашлять, наблюдая за тем, как все вокруг стремительно пачкается алой юшкой, растекаясь по полу. В глазах темнеет и мутнеет: перед ними парят тёмные бесформенные силуэты, то прыгающие, то плавающие прямо над кончиком носа; руки становятся ватными и нечёткими в окутывающей тьме с обеих сторон, словно они искажаются, тело слабеет – сопротивляться нет сил.       Напоследок Таня хрипит, словно пытается что-то проговорить, протянув еле понятную букву «А». Ее физиономия показывала лишь неподдельный ужас, выскочив этакой последней реакцией на запоминающимся лице. Перепачканные кровью припухлые губы свободно разжимаются, больше не сжимаясь в плотную полосу. С последних сил она тянет окровавленную дрожащую руку и кладёт ладонь на бледноватую щеку мужчины, но тот лишь безэмоционально отстраняется, вытерев лезвие ножа о ткань штанов.       Он замахивается, дрожащей ладонью обхватив рукоять, сжав пальцами основании. Отточенное лезвие с бешеной скоростью впивается в центр грудной клетки, как копьё, с хрустом рассекая кожу и кости...

***

      День. Летний и безмятежный, завораживающий красотой зелёных деревьев, чьи раскидистые ветви медленно покачивались от теплого потока ветра, а спелые плоды падали на землю. Светло и одновременно невероятно жарко: в округе повис горячий, еле вдыхаемый воздух, что неприятно врезался в лёгкие, перехватывая дыхания. Тусклые лучи солнца проникали сквозь открытые настежь гнилые форточки окна, ярко-оранжевыми полосами скользя по неровному полу.       В комнате, которую словно окутал мрак, храня в себе что-то потаённое и смертоносное, было слышно лишь чью-то возню и копошение, вперемешку с испуганным шепотом, слетающий с уст голубоглазого.       – Т-твою же мать! Он хоть живой? – испуганным голосом проговорил писатель, смотря на лежащего на не застеленной кровати журналиста, нащупывая его пульс. Есть, чёрт возьми, бьётся...       Голос буквально дрожал. Казалось, писатель сейчас с ума сойдёт, вырвав все свои волосы на голове. Он смотрел лишь на него, на журналиста, а в голове проплывали ужасные мысли, заставляя младшего каждый раз невольно вздрагивать.       Кожа Егора приобрела нездоровый оттенок: такой бледный, словно чистый, нетронутый отрезок бумаги. Глаза были свободно закрыты, худощавое тело подавалось всем несложным махинациям со стороны писателя, словно безжизненная оболочка куклы. Рана на затылке снова открылась, видимо при падении на пересохшую землю.       Нет, Джон явно не хочет видеть родного человека в такой ситуации: не хочет лицезреть всю беспомощность, нездоровый вид и несвоевременное состояние – это ужасало.       Он лишь сжал руку друга в ладони, обхватив запятье длинными кистями: сердце быстро билось, трепетало, стучало из-за волнения, а в глазах появились тусклые искорки страха, словно еле заметные звёзды в туманную ночь.       – Так, Джон, думай... Что делают при обмороке в последствии солнечного удара? – он пару секунд думает, грызя ногти на пальцах, постукивая ногой какой-то случайный ритм. – Как меня учил Дэйл нужно затащить человека в тень, сделать компресс и снять верхнюю одежду для того, чтобы было легче отойти от этого. Вроде просто...       Писатель смотрит на Егора, будто думая с чего начать. В голубых глазах снова сверкает искра, но не страха, а этакого переживания. Он украдкой смотрит на него, проскользнув взглядом по всему стройному, довольно худощавому телу, заострив свое внимание на лице журналиста: губы – это все, что его привлекло сейчас.       Появилась резкое желание приблизится, прикоснуться, впутать в ласковый поцелуй, соприкоснувшись с его припухлыми губами своими, почувствовав всё тепло и хрупкость этого молниеносного момента; ощутить всю мягкость губ, познать не резкий, сладкий вкус от вишнёвой гигиенички, которой журналист редко и скрытно пользуется.       Почувствовать как оба горячих тел прижимаются к один одному, взаимно согреваясь трепетным теплом. Охватить красивую и восприимчивую талию журналиста руками с двух сторон, прижать к себе сзади, подушечками пальцев ощутить отчётливо выпирающие рёбра, зарываясь длинными пальцами в тёмные кудри, аккуратно сжимая их.       – «Не время для этого! Нужно помочь Линчу...» – писатель, изначально вернувшись к плану, где он должен оказать первую помощь потерпевшему, тяжело переводит дух и вновь сталкивается лицом к лицу с навязчивой мыслью, закравшийся в самых темных и мрачных уголках головы: Поцелуй его! Прикоснись! Поддайся соблазну!       Писатель отводит взгляд. Дрожащими руками он тянется к синим очкам на голове журналиста, фалангами обхватив мостик и тянет за него на себя, стягивая аксессуар с головы. Кудрявая и немного спутанная челка опадает на лицо, прилипая к вспотевшему лбу.       Испачканные в собственной крови кудри волос на затылке слиплись между собой, пачкая подушку.       Он, с неким волнением и не нужным в этом момент стеснением, берётся за засученный рукав егоровой рубашки, тем самым пытаясь стянуть одежду с мокрого от пота тела. Слегка приподнимает парня, взявшись за предплечье, стянув мягкую ткань с плеч и рук, откинув её в сторону, удобнее усевшись рядом.       Джон берёт ранее приготовленный холодный от ледяной воды компресс, и кладёт на лоб журналиста. Линч немного вздрагивает: ресницы задрожали, веки лишь сильнее сжались, а губы стиснулись в тонкую полосу.       – «И чего это он?» – думает писатель, вскинув правую бровь. – если это простой обморок, то ты должен был уже очнуться. Но что-то тут не так... Ну же, приятель.       Джон томно вздыхает, слегка нагнувшись над телом Егора, продолжая смотреть в его практически неизменное лицо. Сердце стучит, как бешеное, отдавая очередными глухими постукиваниями в черепной коробке, разнося по всему телу приятное напряжение. Кровь стынет в жилах, а руки ложатся на грудь старшего. Он смотрит на его беззаботную физиономию – на ней выражается вся беззащитность и неосознанность, привлекающая писателя.       Немного пересохшие губы писателя медленно тянутся к манящим устам Егора, наклонившись всем торсом над ним, уперевшись ладонями о вздымающуюся кверху груди. Руки скользят к плечам, ухватившись уже за них.       Возвышаясь над то ли спящим, то ли в бессознательным состоянии Егором, Джон чувствует, будто мир вокруг замораживается, застывает: картинка перед дрожащими голубыми глазами приобретает насыщенный оттенок, а над кончиком носа парят пылинки, освещающиеся яркими лучиками солнца.       В этот волнительный и необдуманный момент Джона охватила паника: здравый рассудок будто ударил по голове длинным куском арматуры, давая понять – это все неправильно.       Он, как ошпаренный кипятком, резво отдаляется от губ Егора: казалось, они были всего в паре жалких миллиметрах друг от друга – так близко, однако так далеко; такие желанные, драгоценные, пленительные – это словно бесовское искушение над больше жаждущим этого парнем.       – Что же ты творишь, Джон? – шёпотом спрашивает сам себя писатель, отстранившись от лежащего на кровати журналиста.       Сев рядом и подперев подбородок кулаками, Джон нервозно закусывает нижнюю губу в попытках одуматься, не решаясь и шевельнуться.       В момент он ощущает себя ужасно: с двух сторон к нему подобралась совесть, пожирающая его давние, внутренние чувства, что продолжительное время скрывались за массивным замком, что блокировал эмоции, в трепетно стучащем сердце.       Шатена словно окружает пелена неблагоприятных эмоций, заполняя полупустую комнату приближающимся со всех сторон темнеющим, непроглядным мраком – ведь он никак не может помочь своему другу, лишь сделав один компресс, в надежде на то, что это поможет.       Однако только одно присутствие лучшего друга в серьезные ситуации разгоняет темные, грозовые тучи мрачных, исковерканных мыслей, заставляя восходящее солнце красочно сверкать на небе цвета морской волны, вынуждая парня выкидывать ужасные замысли, и думать позитивно, идя все дальше и дальше.       Этот тревожный случай не исключение – одно наличие, хоть и пребывающего без сознания Егора в одной комнате с Джоном, заставляли второго вздыхать с лёгким смятением, понимая – «Мы все ещё вместе и мы живы, что бы не случилось».       Но ему хочется ощутить эту прелестную, пусть и глупую, ненужную и непонятную для остальных любовь, тоскливо полыхающую в неравномерно вздымающейся груди. Хочется целовать малиновые губы журналиста, смотря в его чисто изумрудные глаза, прижимая к себе за плечи. Нежно заправить прядь иссиня-черных волос за ухо, бережно чмокнув второго в разгоряченную щеку, при этом сидя на мягком диване, перед телевизором, на котором идёт какая-то интересная комедия, вовлекая парней в очередной просмотр их совместного отдыха в комфортной обстановке: никакой треклятой мистики, пугающих призраков, и даже мешающей отдохнуть работы.       Писатель мотает головой, стараясь выкинуть эту дурацкую, но интригующую для него идею: он и сам не особо осознает, что с ним происходит.       Почему шатен ломает голову такими думами? С какого момента в его забитой мыслями голове всплывают такие откровенные и потаённые желания, желающие беспрепятственно вырваться наружу? К тому же с лучшим другом.       В какой период жизни он стал таким несерьёзным и чувствительным, относясь ко всему с примечательным содроганием?       Касательно их дружеско-партнёрских отношений – только к Егору Джон такой: испытывает, в значительной степени, мучительную привязанность, явно не дружескую похоть, выражающаяся в случайных прикосновениях и неловких моментах, отчаянную беспомощность в попытках доказать старшему о правильности хорошего сна и здорового питания, и заинтересованность к его изящному телу, которое так и хочется ощутить мозолистыми подушечками пальцев: осязая каждый изгиб, каждую выпирающую косточку, торчащие на руках пульсирующие вены; почувствовать всяк сантиметр шёлковой кожи и увидеть эту сокровенную тушу нагишом.       В какой-то момент это пугало, и даже настораживало – перерастало в некую корреляцию, что проявлялась с каждой минутой все сильнее и пуще, затемняя чуждый разум. А что, если Егор узнает об этом? Он точно не одобрить эту детскую влюблённость – назовёт Джона грязным извращенцем и геем, прекратив общение.       Нет, Егор точно не должен знать.       Писатель внезапно задумывается, просочившись в свои спутанные и неясные мысли. Ногой он стучит об старый, деревянный паркет из дубового материала, не специально постукивая какую-то хаотичную мелодию, слыша в ответ немного пустой, или даже глуховатый звук – это не удивляет, и тот не обращает внимание, продолжая размышлять о своем друге. Пальцами младший сжимает шерстяное покрывало, небрежно лежавшее в стороне.        Осталось только дожидаться, когда журналист наконец-то очнётся... Если он очнётся вообще.

***

      Писатель сидит рядом, в очередной раз меняя этот чертов компресс, бегая с места на места, пытаясь сделать что-то полезное. Намокшая футболка журналиста давно лежала на краешку кровати прохлаждаясь, немного свисая с него.       Джон устало вздыхает, в очередной раз перед тем как положить компресс, кладёт тыльную сторону ладони на лоб друга, проверяя температуру: вроде упала, довольно быстро таки, что несказанно радовало писателя. Однако было муторно все время сидеть рядом, словно заботливая мамочка приглядывать за болеющим сыном.       Ложась на кровать поперек, шатен наполовину прикрывает потяжелевшие веки, оставаясь в ожидании. Пальцами он скользит по не самому чистому покрывалу, рисуя случайные узоры, пытаясь чем-то отвлечься.       С этим всем парень забыл о мистике и призраках, которые давным-давно не проявляли себя. В какое-то мгновение это настораживало, как и мрачная история прошлого жильца этого дома, а в другое время не волновало – ведь неугомонные души детей явно на их стороне, хотя это уже звучала как сказочная ересь, придуманная семилетним ребёнком.       Глядя на старый, деревянный и ненадежный потолок, было видно: облезлую краску светло-голубого окраса, небольшими хлопьями вися словно на соплях, несколько диагональных трещин, погнутые гвозди, торчащие в больших балках и плесень, образовавшуюся в дальних углах. Также густая, темная паутина, в которой весел мусор, куски краски и прочие букашки, застрявшие в липкой ловушке.       – Нет... – впервые за все время шепчет брюнет хрипловатым голосом. Он будто испуганно молил что-то, дёргаясь с закрытыми глазами.       Внезапно, даже сам Джон того не ожидал, не успел осознать: старший просыпается, испугано вскакивает с криком, будто от только что приснившегося кошмара. Он немного привстал, упираясь локтями о матрас кровати, невольно поджав нижнюю губу. Брюнет, растерянный и дезориентирован, тяжело дыша, сначала косится на непонимающего и, в какой-то момент, радостного Джона, лежащего у его ног. Зрачки с ужасом сузились, как будто он что-то увидел скрытое, недоступное для простых человеческих глаз, глядя уже в пустоту. Взгляд буквально был направлен в никуда, словно парень смотрит на пылинки, парящие в воздухе, на расстоянии протянутой руки.       Мокрая тряпка, лежавшая на ранее разгоряченном лбу, с противным шлепком соскользнула с кожи, упав прямо на оголённый торс журналиста. Однако тот не заметил, продолжая прерывисто и неритмично вздыхать ртом.       – Эй, приятель, ты чего? – Джон поднимается, усевшись рядом с брюнетом, положив свою ладонь на его правое плечо. – ты как вообще? – успокаивающе интересуется он.       – Я... Не знаю, – невнятно бубнит журналист, осматриваясь по сторонам. – где мы? Мы... мы дома?       – Да. Но, к сожалению, не в том доме, в котором хотелось бы. – шатен недовольно хмыкает.       – Чёрт тебя побери... – Линч падает назад на подушку. Немного морщась, убирает со своего живота вызывающий дискомфорт холодный компресс. – как я тут оказался вообще? Не помню ничего, голова раскалывается...       – Тебе так в голову напекло, что ты потерял сознание, – недовольно поведал писатель. – ну и какой же ты всё-таки баран, Линч.       Джон яростно хмурится, взглянув на страдающего Егора исподлобья. Непроизвольно хмыкнул себе в кулак и поднялся на ноги, отведя взгляд в распахнутое окно.       – Ты ещё и тяжёлый. Хотя на вид не скажешь... – пробубнил то ли себе, то ли журналисту писатель. – пришлось твою тушу тащить у себя на горбу, а теперь вон – спина болит. – морщится, слегка выгибаясь в пояснице.       – Да кто же знал... – полустоном протянул журналист, неподвижно смотря в потолок, даже не пытаясь перевести взгляд на хмурого Джона. – это вышло случайно. Я просто думал, что нет смысла тебе говорить о своём самочувствии.       – Думал он, – сердито буркнул шатен, словно мамочка. – вот мозги бы расплавились, тогда бы и думать не было чем.       Писатель уселся рядом на кровать, взял ту самую мокрую тряпку, которую журналист упрямо отложил в сторону, и вновь разместил на лбу друга, тем самым делая, по счёту, третий компресс. Неприятный, порывистый холодок прошёлся по телу, заставляя старшего невольно вздрогнуть и томно выдохнуть.       – А мог бы и сказать, что тебе плохо, – возмутился паренёк, с некой бережностью и заботой глядя в эти яркие, зелёные глаза. – ну, Линч, ты как всегда. Мы вроде должны друг другу всё докладывать, а ты, как крыса какая-то, себе же хуже делаешь молчанием.       – Извини, Джон... – виновато произнес журналист, неловко краснея.       Он чувствовал вину – ведь не сказал об этом писателю, что так верно сейчас сидит рядом с ним, и помогает отойти от происходящего. Хоть одно радовало, что младший всегда готов помочь ему.       – Что случилось, то случилось. Но, знаешь, мне кажется, что наша проблема – это молчание по пустякам, – сдержанно проговорил писатель. – нам нужно серьезнее относиться ко всему и рассказывать друг другу обо всем.       – Возможно ты и прав, – темноволосый вздохнул, разминая затёкшие руки. – однако ты тоже что-то от меня скрываешь.       – Погоди, на что это ты намекаешь? – с неким интересом переспросил младший.       – Джон, но я же не глупый. Я вижу, каким ты стал и как себя ведёшь, на тебя это явно непохоже. Что происходит? – упрямо допрашивает Линч, сделав слегка грубый акцент на слове: «непохоже».       – И что ты хочешь услышать? – голос становится более гортанным. – я стал таким потому, что работа у нас нервная и опасная! Может произойти всякое дерьмо в очередной раз, и ты этого не сможешь предвидеть. А ещё мы вроде решили, что из-за дома у нас меняется поведение. Так может из-за этого?       – Если бы я не знал тебя, поверил бы... – журналист словно прожигает взглядом спину друга. – сам только что сказал, что нужно рассказывать друг другу обо всем...       – Линч, я не могу пока что тебе этого сказать – это личное. Придёт время, и обязательно расскажу.       Писатель нервозно вскидывает руками, замолчал, поправив воротник собственной помятой оранжевой рубашки. Глаза с некой печалью смотрят в сторону, пытаясь найти собственное оправдание.        Джон понял уже давно – он влюбился в друга, чья симпатия явно не взаимная. Ему сложно принять этот факт, а ещё сложнее держать его в себе...       Егор был в ступоре из-за тайного молчания и не многословия со стороны близкого друга. Это пугало и настораживало по-своему, ибо от амбициозного голубоглазого частенько можно было услышать рассказы о негативных впечатлениях на очередном деле и душераздирающих теориях.       Сзади слышится разочарований выдох и некое копошение, после чего послышался недоумевающий и явно смущённый тон журналиста:       – Джон... А почему я полуголый?       – Чтобы отойти от солнечного удара, нужно снять всю верхнюю одежду, дабы легче охладится. Ну вот я и снял с тебя. – спокойно проговорил последнее шатен, указав на стопку вещей, лежавшую на углу кровати. – Однако я сомневаюсь, что это простой солнечный удар. Слишком долго ты провалялся без сознания.       – Во как... – задумчиво ответил старший.       Что-то Линча да смущало в этом, как в первый день пребывания на этом деле. Словно все снова повторяется. Раньше он и не стеснялся того, чтобы Джон видел его хоть голышом, особенно в бане – ведь они парни, чего там не видели? К тому же лучшие друзья, знакомые уже целых долгих пять лет.       Однако сейчас для него еле уловимый взгляд хитрых, голубых глаз уже смущал, заставляя щёчки розоветь. А тут пришло понимание, что писатель касался, пусть и случайно, его тела, снимая верхнюю одежду, пока тот был в отключке.       Егор не был злым, ему не было отвратительно от этого, ибо писатель делал это с благим намерением. Чувства были смешанными и бурлили внутри, собираясь вот-вот взорваться, словно заряженный вулкан. Уж слишком много вопросов не давали журналисту покоя.       – Что ты подразумеваешь под "не простой солнечный удар"? – уже с интересом переспросил старший.       – Я, конечно, не доктор, но обморок длится пару секунд, а не час. – он поджимает губы. – максимум три минуты, но может это и не обморок... Не знаю.       – Я был без сознания час?! – с неким удивлением выкрикнул журналист.       Джон повернулся к приятелю, молча кивнув. Удивляло то, что будучи в плохом состоянии, Линч все ещё позволял себе как-то незначительно двигаться.       – Ты как себя чувствуешь вообще? – резко спросил писатель спокойным тоном, вернув своего приятеля вновь на землю с туманных мыслей.       – Немного полегчало, но так же кружится и болит голова. Ещё такое ощущение складывается, словно меня сейчас вырвет... – лениво ответил паренёк. – а этот сон ещё больше сбил с толку...       На эти слова младший томно вздохнул, в удивлении выгнув бровь. Начиная думать о чём-то своём, делает задумчивое выражение лица. Линч явно это заметил, и хотел уже что-либо спросить, однако Джон, будто понял это по одному взгляду журналиста, который выражал заинтересованность, опередил его своими вопросами.        – Что за сон хоть? Это из-за него ты так вскочил? – меняет тему парень.       – Частично да... Ты не поверишь. – он делает небольшую паузу. – типо этот псих, ну, кукловод, убил свою жену. Сначала изуродовал, а потом перерезал ей глотку... При этом там ещё любовница у него была, похожая на ту ведьму, которую я видел. И это точно была она, я прям уверен.       – Линч, я все равно половину из того, что ты рассказал, не могу представить в голове, но это крипово. – писатель неприятно поёжился.       – Ещё как. Словно это и вообще не сон, а ведение какое-то... Слишком там всё реальное. В подробности особо не хочется вдаваться. – он замолчал. – только странно, что я лицо этого Михаила видел, ещё и так четко, хотя никогда даже предполагал как он выглядит. Не похоже это на обычный сон...       – Возможно твое сознание само нарисовало ему образ, использованный во сне. – поделился своей мыслью младший. – помню как после Перевала Дятлова мне всякие наркоманские сны виделись. Поэтому это ещё мелочи.       – Может ты и прав... – он неловко почесал затылок и поморщился, поняв, что рана на нём, видимо, снова открылась при падении. Бинт, которым был замотан затылок, пропитался давно застывшей вязкой кровью.       Писатель хмыкает и скрещивает руки на груди, поглядывая на эту слегка неприятную картину. По его лицу было видно, что что-то он задумал серьезное, но свои планы журналисту полностью не решал раскрывать. Он демонстративно кашляет в кулак, привлекая внимание друга.       – Не знаю как ты, но я думаю, что по-хорошему свалить нам нужно из этой деревни, временно. – начал тему шатен. – творится тут всякая дичь. По-моему, нас надурили.       – Ты, может, прав, но мы были в ситуациях и похуже. Мы должны закончить это дело. – мигом вскочил брюнет и сел в сидячие положение, в недоумении нахмурив брови.       Компресс снова слетел со лба, только на этот раз оказавшись уже на полу из-за недовольного Линча. Джон саркастически закатывает глаза, скрещивая руки на груди. Линч с болью ахнул и немного согнулся в спине из-за головной боли.       – Линч, – голос младшего как будто погрубел в этот момент. – это не обсуждается. Я понимаю, ты помешан на этом деле, однако здоровье важнее. Посмотри на себя.       – Почему ты так помешан на моём самочувствии? Разве тебя раньше это так сильно волновало? – неожиданно спрашивает журналист, держась одной рукой за голову, прищурившись. – ранее для тебя закончить дело и поехать домой целим да невредимым было важнее всего.       Джон растерянно смотрит на друга, переваривая все, что он только что пробормотал. На его лице всплывает недовольная и, в какой-то момент, презрительная гримаса, предсказывая о назревающем конфликте. Потные ладони превращаются в плотно сжатые кулаки, намерено хрустя затёкшими суставами, тёмные брови неодобрительно насупливаются, стремясь показать весь джоновый настрой по его физиономии.       – Переживал и до этого. Почему тебя это так смущает только сейчас? – можно было поклясться, что сквозь линзы очков шатен прожигал журналиста своим злым взглядом, недовольно закусив нижнюю губу.       – Я тебя слишком хорошо знаю, приятель... Это связано с тем, что ты не хочешь мне что-то рассказывать? – журналист сам не знает почему, но тон его буквально становится грубым, настойчивым, недовольным.       Между ними нарастает напряжённая атмосфера, пропитанная нотками чего-то убийственного, откровенного, до боли впиваясь в чувствительные барабанные перепонки. В затхлом воздухе парят малюсенькие, полупрозрачные пылинки, видневшиеся только пол лукавыми солнечными лучами, вылетая в распахнутое нараспашку окно.       Писатель переступает с ноги на ноги, с проницательным видом мнётся на месте, продолжая опираться об облезлую, украшенную вычурной резьбой старинную мебель, пока хлипкие дубовые доски скрипят под ногами. Их непонимающие, укоризненные взгляды были направлены на один одного: в ярко-голубых и изумрудно-зелёных глазах словно пылали маленькие, вспыхивающие рыжие огоньки, разгорающиеся с каждым облыжным, случайным словом, вылетевшим с коралловых уст.       – Я просто волнуюсь за тебя. Как ты не понимаешь? – Джон опирается о дверной проем, грубо доказывая что-то, несильно размахивая руками, якобы жестикулируя.       Внутри журналиста что-то загорается: он чувствует, как внутри него вспыхивает злость и недовольство, желание нагрубить, или ещё что хуже. В малахитовых глаз неистово чудно блеснули красные отблески чего-то поистине злого, несвойственного для него и даже пугающего.       – Лучше бы волновался за это дело – ведь мы до сих пор не нашли решение наших проблем! – вскрикивает журналист, продолжая сидя что-то возражать. – я разве ребенок, чтобы за мной следить? Это уже слишком!       – Тебя только и волнует окончание этого идиотского дела! – не сдерживается писатель, повысив голос.       – А тебя разве нет?! Ты не хочешь знать, что тут происходит? Не хочешь знать, кто на самом деле тот Александр, что наврал обо всем? Тебе не хочется помочь жителям этой деревушки?       – У тебя синдром спасательного круга, Линч! Меня это дело совершенно не волнует сейчас! – разгневанный и разъяренный писатель был готов взорваться от несправедливости.       Разве Линч не видит, как пострадал? Разве не замечает того, как вдоволь стал помешанным на разъяснении этого таинственного дела? Или это писатель настолько заигрался, что не видит границы необязательного контроля?       – Тогда зачем ты поехал со мной? Что тебя вообще волнует в этой жизни?! Пышногрудые блондинки и брюнетки с бюстом, которым можно заглянуть под короткие юбки? – не сдерживается старший, выкладывая все накипевшее в гневном тоне.       – Что? Да как ты мог подумать о таком?! Придурок! – журналист на секунду замолкает после разгневанных слов Джона.        – Ты баран, Линч! Слышишь? Упёртый баран! О тебе я думаю, о тебе переживаю! Все мои мысли забиты только тобой! Переживаю за то, чтобы ты не заболел ещё сильнее.        Гнев немного утихает после этих слов, а обескураженный журналист от неожиданности аж дёрнулся, удивлённо раззявив рот.       – Ты... погоди, серьезно? – тише проговорил журналист, сделав паузу на пару секунд. – я и не думал, что кто-то так будет волноваться обо мне...       Однако писателя уже просто так не остановишь, пока он не выговориться до конца.       – Да, серьёзно! Люблю я тебя! Боюсь, что твоя любопытная задница влезет в очередное смертельное приключение, из которого потом не сможешь вылезти. – несдержанно говорит это шатен, не задумываясь над всем сказанным.       Только спустя пару секунд гробового молчания и ошарашенного взгляда журналиста, Джон понял, что совершил ужаснейшую, по его мнению, ошибку в своей жизни.       Сердце, от прилива адреналина в кровь, затрепетало, как бешеное, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди. Дыхание лихорадочно перехватило, а глаза с ужасом округлились: забегали в глазницах, пытаясь найти предмет, на котором можно заострить свое внимание – лишь бы не смотреть на удивлённого журналиста.       – ... Что ты сказал?       – Как тебе это объяснить?... – писатель устало вздыхает, отведя постыдный взгляд в сторону.       Тут-то пазл в голове журналиста из тысячи других осколков полностью соединился. Вся картина обрела насыщенные оттенки, перед глазами восстав в ярких красках, словно выцветающий в сознании сон. В этот момент весь гнев, что ранее буквально появился из ниоткуда, испарился также непонятно и резко.       Ему же не послышалось?       Джон действительно любит его?       Он переживает за него?       От этого факта душа радовалась, будто все внутри расцвело, как и сам журналист: расцвела целая цветочная поляна, укрытая контрастной утреней росой. Над пышными цветами порхали изящные бабочки, а ветер еле колошматил раскидистые ветви деревьев и маленьких кустов, пока в небе парили бесформенные ватные облака.        На его лице появилась едва заметная улыбка, а глаза засияли с некой искоркой долгожданной радости. Хотелось кинуться в объятия к писателю, несмотря на его измученное состояние, прокричав на весь дом единственный ответ: «я тебя тоже!».       Однако что-то внутреннее блокировало это, держало в цепких цепях: заставляло засомневаться в правильности своих нежданных мыслей. Какая-то часть давно забытого здравого рассудка так и кричала: «это неправильно!».       – Прости, Линч... На эмоциях ляпнул что попало. Я не хочу, чтобы мои чувства как-то повлияли на нашу дружбу... – еле как выдавливает из себя писатель, неловко потерев свою вспотевшую щеку, издав тихий, защитный смешок.       «Ляпнул что попало... И какие ещё, к черту, чувства? Линч же верно понял?»       Эти слова как зародили позитивные чувства, так их и убили одним попаданием. Егор не может понять: то ли он рад этому недо-признанию, то ли расстроен неловким оправданием взволнованного друга. Эмоции смешанные, будто клубок ниток, в котором нельзя найти начало и конец.        Множество ответов крутились в голове галопом, желающие слететь с пересохших и потрескавшихся уст зеленоглазого. А вдруг Джон действительно ошибся, выпалив что-то ненужное? Они всё-таки лучшие друзья, как-никак... Тем более холостые парни. Что скажут подписчики, родные?       Писатель же не такой: его интересуют привлекательные, белокурые девушки с приличными формами. А Егор... Сам не знает, что его интересует кроме заваленной работы.       Это так странно и непонятно одновременно. Линч не знает как правильно реагировать. Вроде мозг кричит о правильности всего и традиционных ценностях, а сердце наоборот – трепетно стучит, разнося по всему телу причудливые, но приятные ощущения: покалывание на кончиках пальцев, будоражащая волна мурашек по бледноватой коже и лёгкое головокружение. Хотя последнее, наверное, даже не из-за этого.       В любом случае журналист задумался, с недоверием посмотрев на Джона. Слишком уж долго он знает шатена, и тот явно врёт. Однако зачем? Зачем Джону врать? Разве что он боится, что чувства окажутся не взаимными.       А взаимные ли они вообще? Мозг говорит «нет», а сердце однозначно «да»!       Брюнет запутался: он не знает, что ответить, как лучше всего поступить и как расставить все точки над «и». Нужно ли в общем отвечать Джону, сделав поспешное решение?       – Приятель, я не знаю что сказать, честно, – Линч взволнованно мнёт свои руки, пытаясь скрыть вырывающиеся наружу кричащие эмоции. – я думаю, нам лучше не говорить об этом, пока что, ибо тут ничего не ясно. Мне хочется тебе ответить, но я боюсь поспешить с решением. И правильно ли я вообще понял твои слова...       Джон с облегчением выдохнул, поправив мимолётным движением пальцев криво свисающую прядь волос, мешающую лицезреть на фальшиво ухмыляющегося друга. Журналист не послал его – это уже отлично. Но что значит этот ответ?       – Спасибо, Линч. И прости ещё раз. – Джон, протерев слегка запотевшие очки тканью своей рубашки, зацепил их обратно на переносицу. Неловко улыбаясь, шагает к комоду, стоящего у окна.       – Ты тоже извини. Не знаю что на меня нашло, из-за чего я такой бред начал нести. – слышится подавленный тон журналиста.       – Дом всему проблема – он слишком плохо влияет на нас, поэтому ты ни в чём не виновен. Нужно скорее отсюда уезжать, ибо мы так с катушек слетим, как и тот Михаил. – писатель притягивает к себе рюкзак и расстёгивает его, достав оттуда: небольшой моток гипса, какую-то тряпку, гребень и полупустую баночку перекиси. – Или хотя бы временно переселиться в машину.       Журналист удивлено вскинул бровями, видя как писатель шагает к нему. Дыхание до сих пор не получалось выровнять, из-за чего оно казалось неравномерным, поэтому тот лишь нервно сидел, косо поглядывая на парня. Пару секунд, и младший уселся рядом со своим другом, положив рядом весь его медицинский набор.       – Возможно ты и правильно говоришь... Нужно было ответственнее отнестись к подготовке с этим делом. А то отдых отменили.       – Вот, вот! А теперь поворачивайся, Джон обработает тебе затылок. – с неким заметным волнением в голосе проговорил голубоглазый.       – Иногда пугает то, что ты говоришь о себе от третьего лица. – неловко прошептал парень, повернувшись в другую сторону.       Линчу было неловко находится просто рядом со своим другом после услышанного. То ли это так мистическая атмосфера дома, что постоянно давила на нервы, заставляя парней срываться на друг друга, повлияла на их поведение, то ли парни действительно начинают понемногу понимать и осознавать свои чувства. Хотя тут явно сейчас не до этого.       – Да ладно! – наигранным удивлением произнёс писатель, слегка взъерошив спутанную чёлку брюнета.

***

      Сквозь боль, потраченные нервы Джона и сдержанное шипение журналиста, рана была обработана и надёжно защищена тремя слоями бинта. А ещё бинт на лодыжке, где красовался багровый след от маленьких, острых собачьих зубов, сделанный пару дней назад, поменяли на более чистый, при этом, потратив, весь оставшийся моток. Угрюмое лицо брюнета после всего наверняка можно было заметить с дальнего угла комнаты, выражающее явное недовольство. Это выражение лица почему-то смешило Джона.       – Готово! – шатен завязывает последний узел на новом, чистом бинте, причесав грязноватые локоны журналиста гребнем.       – Спасибо... Опять ты выручаешь меня.       – Мне не сложно. На то мы и есть друзья, Линч...       После этих слов наступило неловкое молчание, что немного пугало даже. Журналист будто хочет что-то сказать, но всего-то молчит, опустив голову. Не в том он состоянии, чтобы слишком много активничать, к тому же ссориться с его лучшим другом, который был крепкой опорой даже в самые сложные времена. Голова словно начала болеть ещё сильнее после уже второго приступа нежданной и беспричинной агрессии.       – Как думаешь, тот псих реально убил свою жену?       – Это ты опять про свой сон что-ли? Линч, да забей ты уже – это обычный кошмар. Переволновался малость и причудилось.       – Ты не понимаешь. Вспомни слова Татьяны Михайловной, когда в середине диалога ни с того ни сего она сказала, что муженёк грохнул её. По её рассказам, это было давно, когда у нее дочь ещё маленькая у родителей осталась – значит ещё молодая была. А во сне так и было! У них ещё диалог свой присутствовал, поэтому это точно не бред.       – Да она на старости лет башней поехала. Если ты действительно думаешь, что её убили, то почему она ещё живая ходит? И почему именно тебе это привиделось? – непроизвольно спрашивает младший, сделав на последнем слове издевательский тон.       – Не знаю... Может призрак, привязанный к месту жительства? Ты хоть бы раз видел, чтобы она за калитку своего дома выходила?       – Не видел. А также не слышал, чтобы призраки старели. Плюс к этому, тот пацан, Саша, говорил что она на базаре работает, поэтому точно с дому выходит. – он замолкает. – вроде призраки ещё привязываются к месту смерти. А живёт она в своем доме.       – Частично правда. Но ты хоть базар видел тут? – спрашивает журналист, скептически выгнув бровь.       – Мы не всю деревню обошли.– писатель обнажает свои зубы, скривившись. – Почему мы догадываемся что к чему? Если ты нашёл ту тетрадь, точнее личный дневник Михаила, можно детально его прочитать и узнать какие-то мелкие детали. При этом не бегая туда-сюда. Думаю, тот урод точно описывал все свои злодеяния в мельчайших подробностях.       – А ведь правда... – Линч задумчиво потёр подбородок. – я тогда оставил его на чердаке. Сходим, заберём?       – Я заберу, а ты пока сиди, или ложись тут. – Джон неспешно вскакивает с кровати, направляясь к дверям, даже не выслушав мнение друга.       Возмущённо глянув в раскрытое окно, зеленоглазка краем глаз замечает какое-то активное передвижение и содрогание ветвей лесных сосен, сопровождающихся шуршанием. Это, вроде как, и не было чем-то странным или мистическим, однако едва очерченный невысокий силуэт, примерно ростом 1.70, стремительно подкрадывался к дому, оглядываясь по сторонам. Когда Линч ещё мог увидеть, как кто-то неизвестный, вышедший из густого и заброшенного леса, подозрительно шел в их направление, прячась в любой тени?       Похоже, поход по дневник, в котором парни могли бы найти важную информацию, отменяется.       – Джон, погоди... – негромко позвал уже стоящего в дверном проёме писателя, незначительным махом головы, намекнув, вернуться. – смотри...       Голубоглазый только мог догадаться, о чём говорит его друг, смотря на его физиономию. Но послушно приблизился к журналисту, с любопытством глянув в ту же сторону, что и он. Силуэт скрылся за стеной, прежде чем Джон смог разглядеть его, практически не оставив ни единого смятого следа на зелёной, выросшей траве на участке.       – Кто это? – щурится, переглянувшись со старшим.       – Откуда я знаю? – задумчиво потирает заднюю часть шеи. – может, кто-то из жителей деревни?       – Да ну... – немедля достает отполированный револьвер из-за пояса, прокрутив его в руке. – мне кажется, что давно мы твоего Сашу не видели...       При одном незамысловатом упоминании этого имени и того, как этот парень нагло наврал и обманул их, шатена гнало в злость и агрессию, словно быка на красный свет.       Крепкая джоновая рука сжимает пистолетную рукоять, окольцевав её длинными кистями. Другой рукой он поправляет очки, что успели сползти на кончик носа, на переносицу, и кудрявую челку. Отступает от окна, уверенными шагами направляясь на выход.       – Стой! Ты что делаешь? – останавливает его журналист, крепко схватив за запястье. – почему ты так уверен, что это он? Мы же лица толком и не разглядели. Положи револьвер...       Можно было поклясться, что от этого недо-прикосновения уже тёплых рук, по всему телу пробежался разряд электрического тока, мимолётно пьянящий и сбивающий с толку. Джон застыл на месте, вглядываясь в измученный вид парня, смотря на его худощавые пальцы. Он, изувеченный надменным взглядом малахитовых глаз, и скованный на месте от единственного слова: «стой», повиновался словно послушный щенок на команды хозяина.       Джон самостоятельно встрял в эти липкие сети журналиста; погряз с головой в неизмеримую бездну неистовой любви и привязанности к его особенной личности: влюбился в его паточный голос, звучащий каждый раз громким эхом в спутанных мыслях, милое личико, что порой бывает серьезным, а также в самого журналиста, который был всегда желанным объектом в небесных очах.       Но как бы оно не было, писатель, намеренно решив прятать свои искренние чувства от возлюбленного, не хотел портить долгую и крепкую дружбу, что сейчас понемногу рвалась по швам из-за влияния мистического дома и стремительного раскрытия чувств. К тому же, не та ситуация для выяснения их отношений.       – Тут и дураку понятно, Линч. – набравшись уверенности, он внезапно холодно съязвил, выдернув свою руку.       От такой резкости журналист открыто ошалел, хлопая своими длинными, завернутыми ресницами. Он внезапно ощутил, как сердце забилось медленнее, а кровь в сосудах медленно стыла. Ледяной ужас охватил тело практически ни с чего.       – Ты чего?... – вполголоса спрашивает он, наклонив голову набок, смотря в спину очкарика замыленным взглядом.       Джон молчит, поджав губы. Будет лучше и для него, и для Егора, если несвойственные телячьи нежности, возникшие из-за внезапной любви, и весёлые разговоры останутся на втором плане, – может так ему удастся немного разлюбить Егора, что ежеминутно непроизвольно появлялся и всплывал мечтательной картиной в его голове.       – Ничего. Я пойду проверю. – коротко и сухо ответил шатен, несмотря на Линча.       Прозвучал треск половицы и противный скрип не смазанных дверных петлей. Дверь несильно захлопнулась, свидетельствуя об уходе.       Непонимание и любопытство внутри брюнета сильнее разгоралось, а голова продолжала болеть, словно по черепной коробке настойчиво и ритмично постукивали кулаком в районе висков, напоминая мигрени. Стало поистине обидно от этих слов и резвого поведения друга.       Сердце болело и словно разрывалось на части из-за эмоций, сие Линч не мог объяснить...       Пролетел всего момент, секунда, как брюнет, потирая затылок и переосмысливая всё происшедшее, услышал чей-то испуганный возглас и недовольный тон. Испугавшись за приятеля, что в спешке пошел на улицу с мрачным выражением лица и оружием, журналист настороженно прислушивается к внезапно возникшему диалогу.       – Хочешь получить пулю в колено?! Обманщик хренов! – яростный голос Джона становится грубее.       – Чувак, это не то, о чем ты думаешь! – послышался знакомый, будто подростковый голос Александра, в котором было слышно ярко-выраженые нотки ужаса.       Тут все очевидно, – если сейчас Джона не остановить, то он, в порывах агрессии, не дай бог ещё застрелит этого лживого засранца. Хотя Линч не думает, что писателю хватит смелости убить человека: он не такой уж и псих; слишком совестный, даже птичку застрелить брезгует. Однако остановить его все же стоит...       Найдя в себе силы, журналист глубоко вздыхает, откинув в сторону компресс. Незамедлительно спуская ноги на пол, касается обнажёнными ступнями ледяного пола, из-за чего прогибается от холода. Шатаясь, поднимается с кровати, опираясь левой рукой о стену, непроизвольно медленно идя вдоль ней, стараясь не упасть.       В глазах чертовки кружилось, тошнота комом стояла в горле, рвотные позывы так и рвались наружу, из-за чего идти было практически невыносимо, но едва сдерживая себя, шел через комнату, преодолев первые двери.       От головной боли брюнет жмурился, держась другой рукой за голову, неуверенно делая шаги.       Оказавшись рядом с входными дверьми, услыхал громкий, предупредительный выстрел в небо, очевидно сделанный самим Джоном. Не обращая внимание на самочувствие и плохой вид, из-за прилива адреналина в кровь, толкает двери, отчего те распахнулись, обдувая обнаженный торс сквозняком.       – Прекратите оба!       Отчаянный крик останавливает диалог парней, заставляя их замолчать. Дым от пороха медленно вылетал из дула револьвера, рассеиваясь в воздухе. Парни удивлённо оглянулись на недовольного журналиста, едва стоящего трясущимися ногами на пороге. Дрожащие руки держаться о дверной косяк, мутным взглядом поглядывая на друга и испуганного Саню, что в свою очередь глядел на Линча, как на спасительную соломинку.       – Ты какого хрена встал?! – сразу же вскрикивает Джон, оборачиваясь всем телом к слабому другу, пытаясь помочь устоять ему на ногах, но тот лишь отмахивается.       – Джон, прошу тебя, успокойся... – тихим тоном произнес брюнет.       Вполголоса проговорив что-то непонятное, журналист, все же потеряв равновесие, упал в надёжные, родные объятия шатена, прижавшись к нему сильнее. Пистолет на автомате выпадает из рук.       Зеленоглазка упирается кончиком холодного носа в шею, вдыхая приятный для него аромат джонового тела, впадая в некий экстаз, вскользь хватаясь за крепкие плечи. Нервы писателя постепенно развеиваются, но вместо этого его бросает в некий секундный ступор; щеки розовеют от этого, а руки автоматически ложатся на оголённую талию Егора, крепко прижимая к себе, мысленно пересчитывая каждое ребро.       Агрессия заменяется смущением, а веки изумлённо подрагивают, не ожидая именно такого. Попытка Джона быть хладнокровным к журналисту не увенчались успехом, и он, тяжко вздыхая, смирился с неизбежной судьбой.       – Да как тут быть спокойным, когда этот ублюдок наврал обо всём? – более смягчено фыркнул поэт, косо взглянув на Сашу из-за плеча.       – Да...вы правы, я наврал, – неожиданно встревает в разговор виновник сие переполоха, наблюдая за этой сомнительной картиной. – я действительно не внук Татьяны и Михаила, и никогда им не был... На самом деле я родственник лесника, что когда-то жил в этом сосновом лесу.       – ... Лесника? – переспросили парни одновременно, мимолётно переглянувшись.       Последовал спокойный кивок с его стороны и многозначное, гробовое молчание, которое заполняло лишь не громкие звуки природы.       Егор только сейчас понимает, в какой он смущающей ситуации, и сильнее утыкается лицом в грудь друга, будто прячась от всего мира. Ему нужно было отстраниться и самостоятельно выстоять на ногах, но так не хотелось покидать эти необузданные объятия, в которых влюбленные срослись, не желая покидать одни одного, не заостряя внимания на лишнем человеке.       – Так, погоди... не понимаю. Кто же ты на самом деле, и где всё время жил? – более заинтересовано спросил писатель, положив свою ладошку журналисту на голову, нежно поглаживая кудри.       – Я Дима – внук лесника. Ещё во времена СССР, мой дедушка работал в этом лесу, что раньше был лесопилкой. – он неуклюже чешет затылок, пока Джон недоверчиво щурится на него. – после его недавней смерти, я приехал сюда, в эту деревню, о которой мне частенько рассказывал, когда был жив. Проживал, соответственно, в его старой избушке в лесу: она сохранилась довольно плохо, но переночевать недельку там можно. Потом, почувствовав на собственной шкуре несколько аномалий этой деревни, решил написать завирусившуюся статью, где немного преувеличил о странностях этого места...       – И с чего это мы должны тебе верить? – недоверчивый тон очкарика. – есть много вопросов, на которые ты ещё не ответил... Так соизволь объяснить, откуда у тебя ключи от дома покойного этого придурка?       – Это долгая история... Поэтому объяснить смогу только частично: ещё давным-давно, наверное только после его мистической смерти, мой дедушка был первым, кто нашёл его мертвым в своем же доме...       – Погоди. Ты не говорил, как именно умер этот кукловод... В статье не было написано этого, верно? – наконец-то подаёт голос темноволосый, подняв голову, заинтересовано осматривая парня.       – Точняк... По словам моего деда, то у него были вырваны волосы, глазные яблоки и вспорот живот... Короче, кровавое месиво. Кишки были везде!       – Фу, чёрт возьми... – писатель глядит на бледного друга, что словно был готов блевануть. – мы поняли, что умер он необычно... Кто убил хоть?       – Никто не знает. В этом вся мистика. – парень пожал плечами. – множество ключей, в том числе и от дома, лежали прямо на полке в спальной комнате. Вот дед и решил прикарманить...       – Вот как... И что дальше?       – Да ничего... Ключи спрятал на всякий случай в кармане, а сам свалил. Труп нашли только тогда, когда уже все начали чувствовать этот подозрительный, гниющий запах.       – Саня... То есть, Дима, давай без таких подробностей? – журналист мнительно покачал головой.       – Да, конечно, я понимаю... – задумчиво потёр подбородок. – а что с вами произошло-то?       – Очередная долгая история. Линч, мягко сказать, пострадал из-за своей же глупости, – шатен сдержанно отводит взгляд, несмотря на брюнета. – раз выяснилось такое, расскажи, почему сразу не объяснил кто такой? Зачем было притворяться кем-то левым?       – Не хотел, чтобы вы посчитали меня за какого-то самозванца... Но, похоже, вышло наоборот.       – Ты все усложнил, парень. Имей в виду, что я до сих пор тебе не верю... – злой оскал всплывает на физиономии голубоглазого.       – Извиняюсь... – понуро смотрит вниз. – я вам помогу, честно! Расскажу обо всем, что говорил покойный дед. Мне действительно также хочется узнать, что тут происходит...       – Давай доверимся ему? – промямлил журналист на ухо писателю, опаляя чувствительную шею своим горячим дыханием. – дополнительные руки никогда не бывают лишние... Особенно сейчас. Егор наконец-то выбирается из объятий Джона, пошатываясь на месте. Ворчливо закатив глаза, поэт, не проявляя особых эмоций на первый взгляд, одной рукой придерживает друга за плечи, не давая упасть ему лицом в траву. – Последний шанс даю.