Карибский Кризис: Ликвидация

18 век. Лето 1706 года. Оберст-лейтенант Герман Барбаросса на своём вундерлинкоре безраздельно хозяйничает в океанах. Собрал целый флот прихвостней, стал королём морей и живёт в беспросветной роскоши. Темпоральные агенства различных государств будущего регулярно забрасывают в 18 век боевые отряды, чтоб приструнить зарвавшегося оберст-лейтенанта. Возиться с постоянно прибывающими недружелюбными гостями из будущего для Барбароссы утомительно. Чтоб покончить с ними, Герман решается на рискованный шаг, а именно освободить из заточения загадочных и беспощадных вневременных спецназовцев во главе с безымянным хроносферным защитником – или просто капитаном ХЗ. Основная миссия вневременного спецназа – не допускать ничьих перемещений во времени, чтоб его ход никто не нарушал. Проблема в том, что контролировать этих существ достаточно сложно и опасно – Поносса ведь и сам гость из будущего. Капитан ХЗ и его спецназ стремятся наказать всех, кто хоть раз в жизни посмел переместиться во времени, а особый зуб они имеют на советского темпорального разведчика Евгения Воробьёва. 24 век. Лето 2346 года. Остатки советских и европейских темпоральных разведчиков, что были отстранены от службы до приказа о расстреле всех коллег по темпоральным миссиям вместе с агентами Т.А.Б.О.Р.а устроили сходку по решению вопроса о ликвидации вневременного спецназа, на котором уже давно висит много превышений полномочий, в том числе и навык бессмертия Вурдалаков-фашистов с ограничениями хождения. Было много предложений, но остановились на самом безумном. Командования разведок Европы и СССР после обрисовки ситуации дали добро отправить самых опытных ветеранов темпоральной разведки, по иронии судьбе, которые стали оперуполномоченные Уголовного Розыска по борьбе с бандитизмом города Одесса во главе с подполковником милиции и начальником отдела УГРО Давимой Марковной Гоцман и её закадычным другом, бывшим вором-карманником и радистом-подпольником Фимой Петровым. За некоторое время до назначения начинается эта история…

***

24 век. 24 июня 2346 года. Ночные улицы Одессы. Чудо, какой это голубь был. Загляденье, а не голубь. Разве такого сейчас достанешь? Со всех окрестных дворов сбегались пацаны полюбоваться мурым николаевским, на которого Рваному подфартило. Продать предлагали. Да только разве такого красавца продашь? Конфета, а не голубь. Рваный, пацан с порванной нижней губой, даже засмеялся от счастья. Негромко, как-никак ночь на дворе. А голубь, словно сознавая собственную необычайную красоту, важно поводил породистой головкой, доверчиво пригревшись в руках Рваного. Красота! И крыло - не острое, как у прочих, а дугой. Вытянув губы, пацан нежно подул своему любимцу на перья. Голубь, отвечая на ласку, благодарно коснулся клювом порванной нижней губы. – От щеня бесстыжая! - пацан от удовольствия зажмурился. А когда открыл глаза, увидел очень хорошо знакомый ему предмет. Сизо-серый, в цвет голубиного крыла, ствол ТТ качался перед самым его носом - беззвучно и оттого особенно выразительно. – Ч-ш-ш-ш… - прошипел старший оперуполномоченный Одесского уголовного розыска капитан милиции Леха Якименко, приложив палец к губам. Рваный, не выразив удивления, кивнул. Чего ж непонятного? Работают люди. Вон их сколько не спит по ночам. Скользнув глазами по двору, пацан увидел не меньше десятка милиционеров, которые, стараясь не скрипеть старыми ступенями, взбегали по лестнице на галерею, шедшую вдоль стены дома. – Вы до Сеньки Шалого? - шепотом поинтересовался Рваный. Не опуская пистолета, Якименко молча кивнул. И тут же добавил: – Где? – У пятой квартире, - прошептал пацан, теребя птичьи перья. Якименко усмехнулся, отчего русые усы над верхней губой приподнялись: мол, не об этом. – Где губу-то порвал? – Та было, - беззаботно отмахнулся Рваный. – Ладно, вали, - кивнул капитан, опуская пистолет и оглядываясь на подчиненных. Рваный, облегченно вздохнув, полез по ветхой лестнице на крышу голубятни. Голубь волновался у него в руках. Немолодой старшина, возглавлявший сгрудившихся у дверей пятой квартиры милиционеров, нетерпеливо взглянул на начальника. «Ломать, шо ли?» - говорил этот взгляд. Прежде чем отдать приказ, Леха Якименко зачем-то посмотрел на пацана с голубем. Тот был уже на крыше голубятни, внимательно и нежно рассматривал своего пернатого друга, словно собирался отпустить его насовсем. Красавец голубь у парня, это верно. Леха вспомнил собственное детство, свою голубятню - она была кривобокой, слегка осевшей в землю, - и улыбнулся углом рта. Между тем Рваный, легко и сильно взмахнув рукой, подбросил голубя в ночное небо. Птица, трепеща крыльями, взмыла над Одессой. А пацан, провожая ее взглядом, внезапно прорвался оглушительной трелью. От мастерского свиста заложило уши. – Атас, Сема! Мусора! Сказать, что Якименко не был готов к такому обороту событий, было бы неправдой. Он ведь и сам, когда был дворовым пацаном, завидя ментов, прыгал с крыш в соседние дворы. – Ломай! - бросил он старшине сквозь зубы, а сам, перевалившись через перила галерейки, бросился, на улицу. На углу дома, где жил Сенька Шалый, скучал Тишак, молодой, неопытный оперативник. Скучал и в душе костерил капитана Якименко за то, что тот доверил ему такой непримечательный, тыловой, можно сказать, участок боевых действий. Но оконное стекло на втором этаже вдруг хрустко рассыпалось, и из окна, как черт из табакерки, вывалился плотный, горбоносый, с заспанным лицом Сенька Шалый, одной рукой подтягивавший штаны, а второй — щелкавший затвором «тэтэшника». "Усё", - успел подумать Тишак, пока его холодные пальцы судорожно пытались выдрать из кармана застрявший наган. - "Вот теперь - усё… Мама дорогая". Наткнувшись на чужака, Сенька выбросил вперед руку с пистолетом. Промахнуться не мог - до мента было не больше полутора метров. Тот даже инстинктивно головой задергал, но вместо грохота тишину ночной улицы разорвал сухой щелчок. Осечка. "Ну что ж ты, Тульский-Токарев!.." - Шалый дернул затвор и снова прицелился в темную фигуру… Снова осечка. Тишак, завороженно глядя в черный зрачок дула, опять дернул головой, уклоняясь от невидимой пули. И словно во сне услышал собственный слабый голос: – Э-эй! Стоять! Уголовный розыск! Ну и нахал мент, удивился Сенька Шалый. Пустые руки, а еще орет посреди ночи. Он отскочил на пару шагов и в третий раз, уже в холодной злобе, щелкнул затвором. Очнулся Тишак почему-то на земле, рядом тяжело дышал запыхавшийся Якименко. В последний момент он с разбегу сшиб оперативника на мостовую, и пуля Шалого просвистела над их головами. Сам Шалый, убедившийся в том, что ментовский ангел-хранитель сегодня на посту, улепетывал вниз по улице не хуже знаменитых бегунов братьев Знаменских. – Куда ты голым задом наперед! - яростно выдохнул Якименко, вскакивая на ноги. - У него ж волына! – Так не стреляла ж… — растерянно отозвался Тишак. – Ладно. Потом поговорим. Сейчас есть дела поважнее. Сенька Шалый бежал по улице не оглядываясь и время от времени петляя, чтобы преследователям было труднее целиться. Так. Теперь подворотня… Он успел свернуть в спасительную тьму, но оттуда неожиданно грянул милицейский свисток. Ах ты… Оскалившись, Сенька наугад выстрелил и припустил дальше, к перекрестку. Уж там-то что-нибудь обязательно подвернется. И точно! Издалека увидал Сенька ссутулившегося на козлах брички-развалюхи извозчика - вечного, как сама Одесса, прошедшего через все революции, реквизиции и оккупации. – Конячник, стой!.. - из-за сбитого дыхания грозности в голосе маловато получилось, но извозчик, точнее, извозчица, одетая в какую-то хламину с капюшоном, встрепенулась, заозиралась. Леха Якименко, стучавший сапогами метрах в ста позади Сеньки, даже губу закусил от досады. Чтоб тебя, Шалый! Неужели опять уйдешь? Ну и везуха тебе! Примерился с колена по бегущему. Отрывисто рявкнул ТТ. Сенька, нелепо взмахнув руками, упал, но тут же вскочил и запрыгал дальше. Извозчику творившаяся на ночных улицах катавасия явно была не по душе. Втянув голову в плечи, он изо всех сил хлестнул было сонную конягу. Дескать, ну вас, граждане уголовники и граждане начальники. Пуля, она завсегда пуля, от своих или от чужих. Особенно в таком веселом городе, как Одесса… – Сто-о-ой! - орал Сенька Шалый, морщась от боли в раненой ноге. - Ох ты… Сто-ой, пристрелю!!! Извозчица тронуться с места не успела, перед носом еще теплый от стрельбы ствол. – Гони со всей дури! Даю голдяком! Удостоверившись в своем счастье, извозчик, или, по-одесски, балагула, от души вдарил вожжами по крупу клячи. Запели под ударами копыт булыжники. От скрипа видавшей виды пролетки, казалось, звенят окна в окрестных домах. – Уходят! - майор милиции Довжик аж привстал на переднем сиденье, следя за тем, как пролетка с Сенькой постепенно растворяется в недрах ночного города. - Давай! – Даю, товарищ майор, — не без яда отозвался шофер Васька Соболь, двадцатилетний парень с покалеченной левой рукой, и управленческий ХБВ. Через мгновение на заднем сиденье, тяжело дыша, угнездились вспотевшие Якименко и Тишак. Майор, обернувшись, бросил на них полный недоброго веселья взгляд: – Ну что, оперативнички? Упустили птичку? Якименко вспомнил голубя, парящего над ночными крышами, свист Рваного и скрипнул зубами. Эта ночь могла оказаться последней и для него, и для Тишака… Могла. – Догоним, - он толкнул водителя в плечо: - Что ж ты? Давай!.. – Нашли себе давалку, - буркнул Васька Соболь, выжимая педаль. Тишину окраинного двора нарушил тяжелый всхрап запаленного коня, клацанье копыт по камню, скрежет ржавых рессор. Пролетка, скособоченная под тяжестью Сеньки Шалого, въехала во двор и остановилась. – Будь здоров, - проворчал Сенька, выбираясь из брички. Попытался ступить на раненую ногу и вскрикнул. Задел-таки ментяра. Плохо дело. Мысленно Сенька был уже там, в тепле и безопасности, поэтому он ужасно удивился, когда извозчица схватила его за плечо, не давая выйти. Не иначе как жить надоело. Все-таки наглые люди встретились ему этой ночью: один орет «Стой!» без волыны, второй так просто за плечи хватает. Морщась от боли, он проверенным жестом поднес пистолет к носу извозчика и вдруг с удивлением обнаружил, что балагула ловко, не пойми как вытащила у него из ладони ТТ и положила себе в карман. Шалому стало обидно. – Ну, куда погнал? - густым голосом произнесла извозчица, глядя на Сеньку без всякой симпатии. - Голдяком грозился - отвечай! "Тертая калач", - скривившись, понял Сенька. - "Так просто не отделаешься". Тут еще нога разболелась. – Лопатник-то дома! - попытался он объясниться. - Я это… портки еле успел! Ты ж сама видала - на подрыве шел… Извозчица начала разбирать вожжи: – Дома, говоришь? Поехали домой… – Э-э, - забеспокоился Шалый. - Возила, жалость поимей! Там мусора шуруют! – То у них бесплатно и катайся, - сварливо отозвалась спаситель, чмокая губами. - Н-но, пошла, родная. Лошадь, вздохнув, переступила на месте. Пролетка, жалобно скрипнув, дернулась. – Стой! - Сенька наконец понял, что надо действовать. - Ладно, конячница, пошли! Сейчас заплатют… – Дурку не гони, - солидно возразила извозчица, но все же добавила: - Тпруу… – Да бейцы под трамвай, что заплатят! - воодушевился Сенька. - Да и с кушем еще! Извозчица немного помедлила, вздохнула: – Смотри себе: соврал - трамвай за счастье станет… Пошли. – Ты волыну-то отдай, - напомнил Шалый, осторожно выбираясь из пролетки и стараясь не ступать на раненую ногу. Но извозчица только сумрачно хмыкнула в ответ: – Пообожду. Шагай… Прихрамывая, Сенька пересек колодец двора, остро провонявший кошками, зеленью, жареной рыбой и другими до сердечной тоски знакомыми ароматами. Нашарил во тьме почти слившуюся с каменной стеной дверь и, перекосив лицо в непонятной гримасе, постучал условным стуком. Обернулся к извозчице. Та неспешно вытянула из кармана Сенькин «тэтэшник», поставила на боевой взвод. – Чего ты вздернулась? - Шалый облизнул пересохшие губы. - Тут только женщины. Маруха здесь у меня. За дверью послышались неторопливые шаги. Щелкнул замок. На пороге, в пятне тусклого света керосиновой лампы, стояла полная немолодая еврейка с темными усиками на верхней губе. – О! - без всякого удивления произнесла она, глядя поверх Сенькиного плеча на извозчицу. - Давима Марковна? Шалый дернулся, но сделать ничего не успел. От мастерски нанесенного удара в живот он покорно сложился вдвое, а потом и вовсе улегся на грязный пол у ног хозяйки, жадно ловя ртом воздух. – А-а… - понимающе протянула хозяйка, давая дорогу непрошеным гостям. А извозчица, она же начальник отдела по борьбе с бандитизмом Одесского уголовного розыска Давима Марковна Гоцман, переступила порог дома, волоча за собой по полу, словно тряпку, скрючившегося Сеньку. Несмотря на глубокую ночь, коммунальная квартира, по бескрайнему коридору которой уверенно передвигалась Гоцман, не спала. Двери многочисленных комнат были гостеприимно распахнуты, будто для того, чтобы всякий мог убедиться: живут здесь люди небогатые и отягощенные множеством забот. Заглянув в одну из комнат, Гоцман обнаружила лежащую на топчане больную старуху, хриплое дыхание которой было слышно ей еще из коридора. Из другой комнаты вяло ползли сдавленные, прерывистые звуки скрипки. Гоцман, не переставая сжимать в руке пистолет, быстро заглянула и туда. – Уже? - с выражением полной покорности на лице произнес мальчик лет шести, опуская скрипку-половинку. Кухня встретила Гоцман натужным гудением керосинок, громом кастрюль и запахом чего-то неуловимо съестного. А также радостным восклицанием немолодой женщины, стремительно появившейся из облака кухонного чада: – Дава!.. – Здравствуйте, тетя Ада, - вежливо ответила Гоцман, окидывая взглядом кухню. – Шо Гута Израилевна?.. - по-видимому, этот вопрос мучил женщину давно: столько любопытства светилось в ее глазах. – Умерла, - так же сдержанно сказала Гоцман. - Еще года два назад. – Ай-ай-ай, - огорчилась хозяйка, вытирая руки полотенцем. – Еще тогда, подумать только! А я хотела до нее зайти. – Таки уже не спешите, - посоветовала Гоцман. Пожилая женщина собиралась сказать что-то еще, но тут из туалета появился немолодой мужчина в тельняшке и поношенных кавалерийских шароварах и умело оттеснил ее вглубь кухни. Оставалась одна-единственная дверь - самая неприметная на фоне всех прочих. Пожалуй, человек, не обитающий в этой квартире, не сразу обратил бы внимание на эту дверцу, ведущую наверняка в какой-нибудь захламленный чулан или, на худой конец, в холодную комнату, где хозяйки держат скоропортящиеся припасы. Остановившись перед убогой дверцей, Гоцман нахмурилась. Её решительное красивое лицо приобрело задумчивое выражение. Она слегка пожевала губами, оглянулась на провожавших её любопытными взглядами обитателей квартиры. Их головы высовывались из всех комнат, они маячили на пороге кухни и туалета. Вздохнув еще раз, она пинком распахнула дверь, швырнула бесчувственного Сеньку на пол перед собой и выстрелила в потолок. – Всем сидеть! Я - Гоцман! От этого крика и грохота выстрела у присутствующих заложило уши. Кусок штукатурки, отбитый пулей с потолка, грохнулся в центр большого стола, точнее, в миску с наваристым борщом. Горячие брызги полетели в разные стороны. Опрокинулась рюмка с водкой. Валко закачался огромный арбуз. Бахрома низкого красного абажура болталась над головами, словно живая. Пятеро сидевших за столом не предприняли попытки сопротивления. Только самый молодой и суетливый, парнишка лет двадцати с неприметным серым лицом, схватился за «вальтер». Но его сосед, седой человек в белой майке, накрыл его руку своей большой ладонью. Пороховой туманец понемногу рассеялся. Борщ продолжал дымиться. Сенька безжизненно валялся на полу. В недрах квартиры кто-то всхлипнул, должно быть, мальчик-скрипач, но тут же умолк, видно, на него шикнули. – Давима Марковна? - почтительно осведомился седой, глядя на вошедшую. – «Давима Марковна, Давима Марковна»! - передразнила Гоцман, для убедительности извлекая из кобуры свой собственный ТТ. - Стволы на стол. Седой, не отрывая глаз от оружия Гоцман, аккуратно принял «вальтер» из дрожащей руки молодого бандита и по цепочке передал угрюмому громиле, сидевшему во главе стола. Громила бережно взял пистолет двумя пальцами и медленно положил на пол. Остальные под пристальным взглядом Давы повторили ту же операцию. На крашеном деревянном полу выросла горка оружия. "Все", - устало подумала Гоцман. - "Можно будет поспать… Хотя нет… Какой тут сон! Сейчас хлопцы придут". Тупо, неприятно колотилось сердце. Начало колотиться, еще когда она во дворе с этим парнем возилась… Она взглянула на лежавшего на полу Сеньку. Из раненой ноги натекла порядочная кровавая лужа. "Надо бы перевязать", - подумала Гоцман равнодушно. – Давима Марковна, мы таки выпьем? - вежливо спросил седой, аккуратно вытирая с чисто выбритой щеки брызги борща. Гоцман кивнула. Она чувствовала, что очень устала этой ночью. И сердце продолжало биться чаще, чем следовало. Бандиты встали, молча опорожнили рюмки. Не глядя на них, Гоцман подошла к окну и ударом ладони распахнула ветхую раму. Еще один выстрел расколол тишину одесской ночи. Примерно через полчаса в той же комнате капитан Леха Якименко, пыхтя от усердия, распарывал финским ножом штаны на самом молодом задержанном, парнишке с серым лицом. Придерживая брюки кистями связанных рук, тот неловко уселся спиной к стене, в ряд с другими бандитами, и растерянно спросил непонятно у кого: – И как же мы теперь пойдем?.. – Небыстро, - объяснил Якименко. На столе майор Довжик обстоятельно, словно сложный пасьянс, раскладывал листы протоколов обыска. Тишак, гордый порученной ему ролью, водил по коридору испуганных заспанных понятых. Придирчиво окинув задержанных взглядом - все ли в порядке, - Якименко кивнул и, на ходу извлекая из внутреннего кармана кителя папиросы, направился на кухню. Гоцман сидела на полу, тяжело привалившись спиной к стене. Женская ладонь лежала на сердце. Давима тяжело, нехорошо дышала. Щуплый, похожий на немолодого, много повидавшего в жизни скворца, Фима Петров по кличке Фима Полужид поил её водой из стакана, что-то жалостно приговаривая. – Давима Марковна, и вот на кой вы сами-то полезли!.. - снова пряча папиросы, укоризненно произнес Якименко. - Я ж молодым мозги ставлю, а вы… Ну чисто ребенок, ей-богу. Фима, не выпуская из рук стакана, зло мотнул головой в сторону Лехи — уйди, мол. А сам плачущим голосом продолжал вразумлять начальство: – Додя, извиняюсь, но ты босяк - некому задницу надрать! Пять пистолетов - не пачка папирос, они таки по случаю стреляют! Ты же не окно женской бани, зачем у тебе дырка?! – Ай, Фима, уйди… - ворчит женщина старому другу. – Таки хорошо, - кивнув, Фима оставляет Давиму одну, идя к другим операм. Гоцман мутно слушала болтовню любящих её людей, ощущая, как усталое сердце не справляется с её телом. А еще она видела, как на пороге мнется мальчик, пряча за спиной скрипку. Мальчику отчаянно хотелось спать, он изо всех сил старался не зевать, но еще больше хотелось знать, что происходит в этой непонятной квартире, где по ночам ходят люди, стреляют в воздух и арестовывают всех подряд. Гоцман попыталась улыбнуться мальчику, но вместо улыбки лицо исказила гримаса боли. С трудом справившись с собой, она подмигнула маленькому скрипачу. Тот, робко улыбнувшись, подмигнул в ответ.

***

Некоторое время спустя. Всё та же Одесса. Квартирка Гоцман. Дома у Гоцман пахло лекарствами - остро и тревожно. Сама Гоцман огромной, тяжело дышащей глыбой громоздилась на кровати, рядом с ней с озабоченным лицом сидел судмедэксперт - немолодой, седоусый подполковник медицинской службы Арсенин. Вслушивался в биение сердца через стетоскоп. Фима Полужид, теребя в руках тюбетейку, нервно кружил по комнате и непрерывно что-то рассказывал, не обращая внимания на то, что никто его не слушает: – Та она и с детства такие номера откалывала. На Пересыпи как-то три некрасивых пацана привстали на дороге, как шлагбаум. Повытягали из карманов перья-кастеты и сами себе смелые стоят. С понтом на мордах - сделать нам нехорошо. Так Дава, ни разу не подумав, пожала им сходу челюсти. Они с такого «здрасте» побросали свой металлолом, схватили ноги в руки и до хаты - набрать-таки еще пять-шесть солистов до ансамбля. Ну, при такой заветренной погоде неплохо ж пробежаться. Таки нет! Она встала столбом. – Фима, - еле слышно пробасила Давима, с трудом разлепив веки. - Закрой рот с той стороны. Дай доктору спокойно сделать себе мненье. – Мне не мешает, - отозвался Арсенин, откладывая стетоскоп и открывая потертый саквояж, стоявший на полу. При виде шприца, извлеченного врачом из саквояжа, Фима умолк и, пятясь, поспешил ретироваться. Галерея, на которую он вышел, вилась вокруг дома, старого одесского дома - давно вышедшего на пенсию инвалида, знававшего лучшие времена. И двор был такой же - похожий чем-то на двор Сеньки Шалого и еще на сотню других одесских дворов. Были тут и полуобгоревший каштан со стволом, иссеченным осколками недавней войны, и разрушенная авиабомбой стена каменного сарая, и покосившаяся голубятня, небрежно выкрашенная в синенький мирный цвет… И конечно, тут была своя тетя Песя. Она смотрела на Фиму подозрительно и с любовью, как умеют только много пожившие одесские тети. – Добрейшего вечерочка, Фима. А где у нас случилось? – Пара незаметных пустяков, - любезно ответил Фима, облокачиваясь о перила. - Вам шо-то захотелось, мадам Шмуклис? – Немножечко щепотку соли. Эммик, такое счастье, надыбал глоссика! – Скажите, пожалуйста, Два Больших Расстройства и надыбал глоссика?! — изумился Фима. – Таки да! – Целого?! Или одни плавнички? – Целого и виляет хвостом, как скаженный, - гордо ответствовала тетя Песя. – Так надо ж жарить. По такой густой жаре глоссик долго не протянет… – А я за шо? - пожала плечами тетя Песя. Эммик, он же Два Больших Расстройства, — сын тети Песи, круглый, как шар, и нелепый, как вся жизнь, если взглянуть на нее с хвоста, — неторопливо вышел на галерею, прижимая к полной груди длинный нож и глоссика. Камбала энергично боролась за существование. Её тинистые глаза смотрели на Эммика с ненавистью, а белое жирное брюхо словно пыталось его отпихнуть. – Мама, он проснулся и не хочет, - обиженно сообщил Эммик, не давая камбале вырваться. Тетя Песя, ахнув, бросилась к сыну: – Не трогай нож, халамидник! Ничуть не трогай!.. Не ожидавший такой активности сын выронил нож, который смачно воткнулся в доски пола. Вслед за ним полетела и воспользовавшаяся минутной слабостью Эммика камбала. Мать и сын, ругаясь на чем свет стоит, бросились ее ловить. Снизу сцену, смеясь, наблюдал еще один сосед Гоцман - седой дядя Ешта. – Тетя Песя, я таки принесу вам соль и йоду, - прокомментировал Фима и пошел обратно к Давиме. По-видимому, самое страшное было уже позади. Арсенин вытирал несвежим полотенцем руки. На Фиму он для порядка шикнул, хотя тот всего-навсего аккуратно шарил по шкафчикам в поисках соли. Машинально продолжая вытирать руки, врач вошел в комнату, где лежала Гоцман. Кроме кровати, огромного круглого стола и платяного шкафа, здесь из мебели больше ничего не было. Но на выгоревших обоях опытный глаз Арсенина - как-никак судмедэксперт, а в прошлом военврач - углядел нечто, что всякий назвал бы следами от детской кроватки и ножной швейной машинки. Повыше на обоях темнели прямоугольники от когда-то висевших здесь фотографий и, видимо, портрета. «А сейчас ни одного снимка», - машинально отметил Арсенин, оглядываясь по сторонам. За его спиной хлопнула дверь — это Фима с солью вышел на галерею. – Где ваша семья? - спросил Арсенин, отбрасывая полотенце и садясь в ногах кровати. – Нету, - коротко обронила та и, тяжело закряхтев, села. - Так шо вы скажете за мой диагноз? Арсенин, сжав губы, повелительно махнул рукой: мол, что это еще за штучки, а ну ложитесь! Гоцман покорно подчинилась.. – Когда был последний приступ? – Давно. – А в детстве часто было? – Ну, было… Арсенин понимающе кивнул. – Есть такое вещество — адреналин… – Знаю, - вставила Гоцман. – Вот… В момент опасности у вас его вырабатывается слишком много. А сердце вы поизносили с вашим-то темпоральным прошлым. И оно не справляется. Может плохо кончиться… – Насколько плохо? Арсенин сделал рукой жест, будто рвет что-то на мелкие части. Гоцман внимательно следила глазами за движениями его длинных пальцев. – Та не смешите меня, доктор, - наконец обронила она. - Вас зовут? – Андрей Викторович. Арсенин Андрей Викторович… – Вы, Андрей Викторович, человек новый. Еще не врубаетесь… – Я врубаюсь, - покачал головой врач. - Но сердце-то - одно… – Шо предлагаете? - деловито поинтересовалась женщина и быстро добавила: - Только без больнички. Арсенин со вздохом посмотрел на пациента. – Изюм, курага, молоко - чем больше, тем лучше. Если понервничали, походите… Просто походите. Вообще побольше гулять, поменьше волноваться. Должно помочь. – Угу, - промычала Гоцман. - Особенно в засаде. Прихватило сердце - встала, походила и полегчало… – В крайнем случае вдохните поглубже и держите воздух, сколько сможете. И так несколько раз… Это тоже помогает. Упражнение японских самураев. Гоцман подозрительно покосилась на него: – Откуда знаете за самураев? – В тридцать девятом - Халхин-Гол, - неохотно пояснил врач. - И до этого Дальний Восток. Кое-чему обучился. Он взял тонкими пальцами запястье Давы. Холодные руки, подумал тот. И пальцы такие тонкие. Как у артистки. – Попробуйте сейчас задержать дыхание. Чистоту эксперимента едва не нарушил смеющийся Фима, с порога во всеуслышание сообщивший: – Тетя Песя купила глоссика… Арсенин бросил на Фиму молниеносный взгляд, отчего тот закончил фразу уже шепотом, по-прежнему давясь от смеха: — …а в нем два солитера и полкило гвоздей… Но Гоцман этого уже не слышала. От тонких пальцев врача шла по телу спасительная прохлада, от выдоха, казалось, потускнел свет под потолком, и Давима, ни о чем не помня, падала в долгожданный спокойный сон, от которого ей становилось легче, легче, легче…

***

День сиял над Одессой. Отличный день. Ровно дышало море, голуби чертили над крышами немыслимые фигуры, женщины казались ослепительными даже в скромных послевоенных нарядах. Дюк на своем постаменте доброжелательно смотрел вниз, на Потемкинскую лестницу, где целовались парочки, и на порт, в котором кипела работа. Весело шелестели по мягкому от жары асфальту новенькие троллейбусы. Афиши извещали о концерте несравненной Валерии Барсовой. И у Гоцман было легко на душе. Она шла на работу, провожаемая огромной трофейной дуры, приемника «Телефункен», выставленного владельцем на подоконник, чтобы Утесова слышал весь двор. Открывая щегольскую карманную закрывашку и стряхивая в нее папиросный пепел, Гоцман улыбалась, представляя, как хозяин приемника, крепкий мужик в галифе и майке, ест в глубине своей комнаты пшенку, любуясь самим собой на настенной фотографии - там, где он с двумя орденами Красной Звезды и медалью "За взятие Кенигсберга". Она шагала знакомыми до последнего дерева улицами, городом, где шла её жизнь и где её подстерегало столько опасностей. С ней здоровались. И она здоровалась в ответ, невольно подмечая детали, которые, может быть, никогда ей не пригодятся, но все же, все же… За эти считаные минуты Даве пожелали здоровья два пацана, возившиеся с велосипедом, женщина с полными ведрами воды, безногий чистильщик сапог и старшина конвойных войск МВД, сопровождавший с двумя солдатиками колонну пленных румын. Румыны шли вялые от жары, в поношенном обмундировании цвета хаки, с лопатами на плечах. И кто жадно, кто уныло смотрели на девушку, вышедшую из подъезда за руку с младшим братом. Девушка сердито сдвинула брови, делая вид, что происходящее её не касается. Худой румын лет двадцати пяти, шедший с краю колонны, шумно вздохнул, отводя глаза в сторону. «Лукотенант», - машинально подумала Гоцман, глядя на погоны с одной серебристой нашивкой. – Марик, ты в школу или как? Гоцман слегка вздрогнула от раздавшегося сверху крика. Так и есть — шестнадцатилетний Марик, крадучись, рвет куда-то вдоль стеночки, а бдительная мамаша высматривает его с балкона. – В школу, в школу, - без всякой радости отзывается Марик. – Так она в другой стороне, паразит!.. Здрасте, Давима Марковна!. Из соседнего подъезда, кряхтя, появился хромоногий фронтовик. Его младший, Сережка, тащил за отцом станок для заточки ножей. Вместе они установили его на тележку. Вот с этими надо поговорить отдельно. Потому как дело серьезное. – Доброго здоровьечка, Давима Марковна! Фронтовик сдернул с головы кепку. Гоцман уважительно пожала твердую, исполосованную шрамами руку. На гимнастерке соседа пестрели ленточки за ранения - три желтых и три красных. – Как жизнь? Фронтовик степенно прикурил, насладился первой затяжкой. И только потом ответил: – Крутимся. Хошь не хошь, а крутимся! – Ты Ваську-то на работу устроил? - серьезно спросила Гоцман. Фронтовик только вздохнул, опустив глаза. Дескать, сам понимаю, что старший у меня шалопут и балбес, а поделать ничего не могу. – Слышь, Захар, - так же серьезно продолжила Гоцман, посасывая папиросу, - Вчера, часов так в пол-одиннадцатого, на углу Энгельса и Кирова… – Не он! Точно не он! - живо перебил Захар. - Вчера, еще светло было, заявился задутый и залег. До сих пор лежит… — …женщину раздели. А у ней часы были от мужа. Муж погиб в сорок четвертом. Сам понимаешь - память. Если твой… - Давима помедлила. - Так скажи, чтоб вернул. – Ей-богу, спал! - горячился фронтовик. - Я за полночь ворочался, от Васьки только храп стоял! – Живет она на Энгельса, в номере пять, - договорила Гоцман. - Квартира двадцать восемь. Легкова Наталья Ильинишна. Подмигнув и улыбнувшись слушавшему разговор взрослых Сережке, Гоцман зашагала дальше. А Захар, решительно сплюнув, бросил сыну, чтоб присматривал за станком, и вернулся в квартиру. Через минуту из окна на первом этаже послышался смачный звук удара и топот босых ног. – Часы!!! У фронтовички!!! - ревел Захар. - Да шо ж ты за отродье! – Батя! - оправдывался заспанный Васька. - Не я! Клянусь - не я! – А кто?! Еще через мгновение Васька в одних трусах выпрыгнул из окна первого этажа. Разъяренный Захар высунулся следом, цапнув рукой воздух. – Та не знаю, батя! - уже плачущим голосом выкрикнул Васька. - Но не я! – Найди! - рявкнул грозный отец, бухнув кулаком по подоконнику. - Чтоб вернули, падлы! А то порву! – Так ты хоть штаны мне кинь! - взмолился Васька. Сережка, молча наблюдавший эту сцену, вздохнул и перевел взгляд наверх. Там, над крышами, парили красавцы-голуби, и среди них знаменитый мурый николаевский. Только один такой был в округе — у Рваного. А тем временем, Давима Гоцман неторопливо зашла в здание отдела Уголовного Розыска, не зная о том, как сегодняшний день станет весьма испорченным весьма неожиданными сюрпризами.

***

Сидя на стуле, Гоцман следила за руками начальника уголовного розыска Одессы. Быстрые то были руки и точные, хоть и далеко им было по красоте до рук врача Арсенина. Нервозность, пожалуй, чувствовалась в этих руках. Отделяли они от пачки стопку чистых листов, сбивали их в ровную стопочку, на глазок, привычно определяли середину, от души крякали по дыроколу, пробивавшему два симметричных отверстия, складывали в серую потертую папку скоросшивателя и двумя резкими движениями завязывали замурзанные тесемки. Над столом начальника всепонимающе смотрел из рамки товарищ Сталин в мундире генералиссимуса. В окно рвался птичий щебет. В графине — теплая, желтоватая от стекла водичка. Жара. Гоцман вздохнула, меряя шагами кабинет. – Нет, операцию по Сеньке Шалому задумала ты казисто, не скажу дурного, - Полковник милиции Андрей Остапович Омельянчук, седоусый и крупный, похожий на Тараса Бульбу, отбросил папку в сторону и уставился на Гоцман. - И балагула подставной - цикавая идея… Но зачем?! Зачем ты сама туда залезла? Для покататься с ветерком? А если б он тебя признал? Та дырку б провертел в тебе — не к ордену, а так, для сквозняка? – Сенька - залетный, — спокойно произнесла Давима. - Всего месяц в городе. К тому же ночь… – Согласен, - кивнул Омельянчук. - А если б кто признал из проходящих? Окликнул: здрасте, Давима Марковна, шо свеженького в уголовном кодексе? Тогда как?! – Я ж повторяю — ночь… – Обратно согласен! А к чему одна поперла на пять стволов?! Там народ с душком, очки не носит. К чему один?! Ты шо, броненосец?! Гоцман снова вздохнула: – Та если б я тех пацанов не взяла на бздо, они бы начали шмалять, Андрей Остапыч… Сколько бы пальбы вышло - волос стынет. А там ребенок скрипку пилит, мамаша от ужаса умирает на минутку. Омельянчук раздраженно нашарил на столе очередную папку, дернул за тесемки так, что они порвались. Посмотрел на Гоцман, мерившую шагами кабинет. – Та шо ты мечешься, как скипидарная?! – Доктор сказал ходить, - пожала плечами Гоцман. - Вот и ходю. Полезно для здоровья. – Ну раз сказал, ходи… Оба умолкли. Раздражение повисло в воздухе, мешало двигаться. Омельянчук остервенело лупанул кулаком по дыроколу, но тот только жалобно чвакнул, пытаясь пробить толстую стопку листов. «От же ж зараза», — с сердцах сказал про себя Омельянчук. – Ну хорошо… - наконец хмуро произнес он после паузы. - А Фима был к чему? – Ты шо опять за Фиму, Андрей Остапыч? - выдохнула Гоцман. – А то, - зло оскалился начальник УГРО. — В честь чего вор-щипач экстра-класса гуляет с вами до секретной операции, а?! – Андрей Остапыч!.. – Нет, в честь чего?! Омельянчук снова шарахнул по дыроколу. – Ты дырку сделаешь в столе, - заметила возмущенно Гоцман. - Шесть лет как Фима завязал, и вам за то известно. Дырокол полетел в сторону. Омельянчук выскочил из-за стола. – Да, он герой подполья — это я знаю! И в катакомбах газом травленный — за то не спорю! Но вся Одесса знает Фиму Полужида за щипача! Он же из желудка гаманец сработает на раз! И то, шо он — твой друг! Ты шо?.. - голос начальника внезапно стал испуганным. - Шо, опять?! Гоцман набрала полные легкие воздуха, глаза её расширились, лицо побелело. Омельянчук схватился за графин, плеснул в стакан воды, но Гоцман отрицательно помотала головой, тыча пальцем в сердце, - не волнуйся, мол, так надо. С шумом выдохнула воздух, снова порозовела. Объяснила испуганному начальнику: – Доктор прописал. Для здоровья. – А-а… — с облегчением кивнул Омельянчук и сам жадно выпил воду. Через минуту мужчина вернулся за стол и продолжил своё дело. – Да шо ж такое, а… - Омельянчук, отдуваясь, пытался отцепить от стопки намертво въевшийся в нее дырокол. – Дай я тебе прострелю эти несчастные дырки, - улыбнулась Дави. Начальник УГРО, раздраженно сопя, отшвырнул папку вместе с дыроколом, поднял глаза на подчиненного. – Объясни мне только одно… - начала Гоцман. Но женщине помешал сияющий Якименко, ворвавшийся в кабинет без стука. – Разрешите, Андрей Остапыч?.. Давима Марковна, Сенька Шалый раскололся! По семи эпизодам! И схованку, где заховали все бебехи, выдал! – Так хватайте ноги в руки и тараньте его до того места, пока теплый! - рявкнула Гоцман. - Бикицер! – Я уже отправил его с Фимой! - радостно закивал Якименко. - Дождусь грузовик и тоже поскочу! Лицо Омельянчука потемнело. – Шо значит «отправил его с Фимой»?! - взревел он. — Кто такой Фима?! Он сотрудник или кем?! – Так я ж под конвоем, - растерянно пролепетал капитан. Гоцман досадливо махнула на него рукой — проваливай! Плотно закрыла за Якименко дверь и повернулась к Омельянчуку. – Нет, мне это начинает сильно нравиться, — заметил молчавший до этого мужчина. - Отправил его с Фимой! А?! – За Фиму помолчим, - махнула рукой Гоцман. - Ты лучше объясни, какой гэц тебя с утра укусил? Тут-то Омельянчук вздрогнул от этого вопроса, совсем не желая его слышать от Давимы Гоцман. Но, к несчастью, он всё прозвучал до конца и, скрепя сердцем, Андрей раскрывает ящик стола и протягивает женщине документ с приказом из Центра КГБ. Дава, взяв в руки документ, медленно вчитывается в него и как-то странно дышит. Гоцман ясно видела, что это приказ о временном формировании отдела темпорального УГРО по борьбе с бандитизмом в рамках временного сотрудничества с Темпоральным Агентством по Борьбе с Организованным Раздолбайством. Но понять она не могла, с какой любовью верхушку гэпнуло, чтобы взять её начальником отдела вместе с подчиненными ещё со времён Красной Армии и темпоральной разведки. – Это шо за лохотрон, Остапыч? - нервно фыркнула Давима. - Эти ж придурки давно расформировали все официальные разведки и всех разведчиков, радистов и прочих на расстрелы отдали. Отделались только Жека Воробьёв и фашинюга Барбаросса тем, шо их тырнули. Ну и "Моссад" с Т.А.Б.О.Р.ом втихую работают, усё. Вроде же… говорят, типа марсианка одна втихую свалила, но это слухи… – А нет, Дава! Барбароссу втихую остатками боевых отрядов из всех разведок! - выдал неожиданную новость Андрей Остапыч. Точнее, только часть новости. - Видите ли, им не нравится его армада кораблей во флагмане с вундерлинкором, ибо он король морей! Вот он и… - тут мужчина неожиданно запнулся, боясь сказать. – Не тяни кота за все подробности, выкладывай. Шо он сделал? - вопросом Гоцман мигом потребовала договорить проблему. – Он пробудил заточённый вневременной спецназ… Ой, как же Давима хотела сейчас выдать словесный поток отборного мата, описывающий в точных подробностях, куда оберст-лейтенанту надо идти и как он должен это осуществлять. Гоцман перестаёт верить в адекватность немцев с этой же минуты, ибо только там находились придурки аж с 20-го века, устраивающие тотальный оверкилл какой-нибудь мистикой! Да вспомнить даже дело о фашистах-вурдалаках и Жеке, или же задание темпорального агента Уильяма Бласковица в замке Вольфенштайн, где немцы воскресили короля Саксонии Генриха Первого! Дела о Гомо-Септипедисах и марсианами-каннибалами с их вундерлинкором и Хуаном Карлосом и то более адекватнее на их фоне! Но отряд Вневременного Спецназа с их командиром - вышка всего темпорального идиотизма и раздолбайства. Лютые отморозки и убийцы, задача которых - закос под ноль всех темпоральных разведчиков вне их времени. Бессмертные пацаны, которым путь на сушу закрыт, но в море настигнут даже подлодку с бутафорским парусом. Не зря их запечатывали от греха подальше. Иронично то, что запер их именно небезызвестный советский разведчик Евгений Воробьёв в быту своей молодости. И сделал это настолько эффектно и случайно, за что его ХЗ и весь спецназ ненавидит, обещав расправой ему в первую очередь. Откуда Давима это знает? В те года она только собрала свой небольшой отряд и была на советской подлодке, выполняя задание в бородатом семнадцатом веке. – Так шо, Гоцман, делать будешь? - голос Андрея Омельянчука прервал размышления Давимы, заставив её перевести взгляд с приказа на него. – Шо-шо? Выполнять, искать Воробьёва, угробить спецназ навсегда, - с чувством, полной безысходности из ситуации, даёт свой ответ Гоцман. – Звони в Москву и ищи майора Кречетова, начальника УГРО по Балашихе, ему и его команде передашь дела.

Информация к размышлению из досье Д. Гоцман: Давима Марковна Гоцман. Ныне начальник темпорального УГРО по борьбе с бандитизмом города Одесса, подполковник милиции. Бывшая майор красной армии и советский разведчик. Груба, прямолинейна, не имеет привычки без разбору сажать за решётку. Умеет договариваться с авторитетами в криминальной среде. Имеются связи как в армии и разведке, так и в криминальной среде Одессы. Пьёт, курит. Принимает и того и того в приличных количествах. Нынешняя задача: Ликвидация Вневременного Спецназа.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ СЕРИИ