гитара

– не вздумай. дазай обижен – так можно было бы сказать, если бы глаза не горели дьявольским-веселым, обещающим то, что он сам намерен обижать всех вокруг. осаму закатывает глаза, когда анго с одой переглядываются. склоняется над струнами, ладонью нежно проводит, ласкает инструмент. в руках парней виски из одного края стакана в другой переливается – ждут, пока дазай фальшиво затянет что-то лирическое. лицо у него слишком невинное – как минимум для того, кто настолько безжалостно, подражая не то панку, не то металлу, бьёт по струнам. гитара очевидно расстроена, и парни расстроены вместе с ней – было бы славно дазая пристрелить, но за оружием тянуться слишком лениво. осаму настолько упоенно насилует инструмент, что ему это, похоже, и вправду нравится – возбужденный румянец целует щеки, движения рук до болезненного свободные, голос с плохого английского срывается на хриплые смешинки. дазай увлечен, но не расслаблен – вовремя уклоняется, когда в него бросают стакан. он ни боя не знает, ни аккордов, да и текст едва ли, даром что приятный голос. анго показательно исходит ядом, ода недовольно цедит что-то о том, что осаму следовало бы сдохнуть где-нибудь и не портить хорошим людям пятницу. глаза дазая светятся – шутовским чем-то, конечно, но вполне безобидным, даже.. детским? ода с неким потрясением понимает: осаму младше. он всего лишь подросток с бесконечностью 'слишком рано', что ещё он, будь всё проклято, должен делать, если не паршиво играть на паршивой гитаре? японская рок-музыка изобилует талантами, но у дазая, конечно, не хватает мастерства ни на то, чтобы претендовать на рок, ни уж тем более на то, чтобы претендовать на музыку. анго спешит сообщить ему это с самой недовольной гримасой, на которую способен: дазаю прощались убийства и преступления, но эти звуки переходят все границы. если ад и существует, – в который они, чертовы преступники, непременно попадут, – то в нём будет вечно звучать пение и игра дазая. анго снова морщится. подражая другу, кидает в нерадивого музыканта пустой стакан, вздыхает и предлагает, неожиданно и обреченно: – давай сюда, я настрою. дазай как-то удивительно спокойно отдает инструмент в руки сакагучи и сидит, ни дать ни взять зачарованный – издевается, конечно, на ходу сочиняя молитву анго-музыкальному богу, но всё же сидит смирно и смирно же ждёт. ода усмехается. щелчок камеры тонет в мерном дрожании струн: анго настраивает их так чутко и чувственно, будто вслушивается в свинцовый шелест пуль. – ты умеешь играть? сакагучи фыркает и на мгновение отрывается от струн, поправляя очки. на барных стульях откровенно недостаточно места, и щебечущий рядом осаму определенно мешает. свет приглушен – но анго, слепо скользящему пальцами вслед за звуком, в общем-то на это плевать. – никогда в жизни не брал в руки гитару. просто примерно представляю, как она работает, – пожимает плечами и ладонью преграждает путь улыбчивой мордашке дазая, – как минимум, я точно знаю, как она работать не должна. – мой инструмент никому ничего не должен, – мгновенно огрызается осаму и светлеет, когда звук становится чище, — да благословят боги мастерство ваших рук, сакагучи-сенсей. теперь, пожалуй, звук немного меньше напоминает удар по натянутым сухожилиях какого-то дикого животного, и больше – басовую гитару. ода видит, что она акустическая, но относится философски – всяко лучше чем то, что было. гитара настроена, насколько позволяет слух анго, и дазай снова упоенно бьёт по струнам, высекая нечто бессвязаное и до одури громкое. сакуноске заламывает пальцы, прикидывает, стоит ли того риск. кивает бармену — ещё, – и обращается к дазаю: — ты аккорды знаешь? хоть один? осаму игриво надувает губки, произносит невнятное 'м-м-м' и пожимает плечами. он знает, что гитаре нужны аккорды, но на теоретическом уровне – звуки она издавала и так, потому, в целом, без них можно было прекрасно обойтись. у дазая руки уже холодные и уже спрятаны – юноше нет и восемнадцати, – но возбужденно подрагивают, когда сакуноске расставляет их на нужных ладах и струнах. он знает, конечно, что осаму не из тех, кто всерьёз станет учиться, но, возможно, оде немного полегчает, если вечер беспросветного кошмара прорежет хоть один внятный аккорд. – ты умеешь играть на гитаре?! – возвращает анго вопрос, и выглядит при этом слегка растерянням, – ты? дазай бьёт am, зажимая палец на перепонке меж ладами – звух выходит глухой и скрипучий, но глаза музыканта загораются. славный звук, который можно великолепно вписать в общую мелодию. ода бьет дазая по рукам – тот наигранно всхлипывает, – и пожимает плечами: – что в этом такого? умею немного. анго раздраженно вздыхает. не улыбаться выходит легко, но внутри щекочется чем-то теплым, отличным от жгущего нутро алкоголя. ода так сосредоточен: возводит глаза к идущему трещинами потолку, вспоминая аккорды, бурчит 'дай сюда', недовольно подкручивает колки, явно неудовлетворенный работой сакагучи. дазай старается шутить, язвить и по-змеиному изворачиваться в мутную слизь иронии, но гитара, кажется, звучит достаточно неплохо для того, чтобы заткнуть даже его. осаму опрокидывает последний глоток виски и вдруг произносит нараспев: – я кое-что вспомнил, парни. вы задолжали мне желание. анго и ода синхронно отводят глаза. какой год они клялись не садиться с этим мелким дьяволом за игральный стол, и какой год беззаветно нарушали это святое правило? — потому что ты жульничал, паршивец. улыбка растекается патокой, и ода думает о том, что вырвать струны и нежно обмотать их вокруг шеи дазая. анго стучит пальцами по столешнице, выбивая какой-то ритм; осаму замечает, веселясь, что эта мелодия – та же, что он только что пел, но стоически умалчивает об этом. расслабленно выдыхает: — потому что меня не поймали. игра повторяется: нечем крыть. мужчины переглядываются. – чего ты хочешь, демон? – уничтожить портовую мафию и бар, в котором бы наливали нормальный виски, а не эту дрянь. но если ты имеешь в виду, что я хочу от вас.. – прикладывает палец к губам, – чтобы бы воплотили со мной одну идейку. прежде, чем анго и ода успевают что-то спросить, дазай белесым ураганом несется к выходу, замирает в дверном приеме и оглядывается через плечо. меж пальцев зажаты два кошелька. – будет очень досадно застрять в баре без денег, не правда ли? мне очень жаль, увидимся по ту сторону свободы. воздух искрится напряжением; напряжение – прекрасный проводник, бьёт одну мысль на двоих электрическим импульсом: 'почему, будь всё проклято, мы на это согласились?', пока сакуноске и сакагучи изо всех сил бегут за дазаем. вечерняя йокогама полнится удушливым воздухом, громкими звуками и тяжелым запахом моря. плащ впереди маячит ориентиром, как лисий хвост – анго и ода ненавидят то, что пойманы этим мелком ублюдком, и, конечно, готовы убить его, когда дазай пулей вылетает на центральную площадь. замедляет шаг, останавливается у перехода, опирается спиной на бетонную стену – на плаще отпечатками застывают граффити. с раздражением смотрит на приближающихся друзей: – сколько вас можно ждать? у вас моя гитара, если что. осаму нежится в негодующих взглядах. небрежно снимает плащ, бросая его на чернеющий в сумерках асфальт. расправляет складки на нём, поправляет воротник рубашки и съехавшие бинты, любовно забирает из рук оды гитару. – подпевайте. карточный долг, друзья. анго думает, был ли его в жизни больший позор; ода не знает, почему дьявол имеет столько имен, если в целом он умещается в имя 'дазай осаму'. и его же игру. и его же пение. положа на руку на сердце, они не понимали, отчего люди кидают монетки и купюры. боятся? умоляют заткнуться? наслаждаются, господи прости, происходящим? дазай напрочь игнорирует выученные аккорды, нагло затягивает колки потуже, сдирая пальцы о напряжение струн, и поёт так, будто земля вот-вот сломается – будто он вот-вот сломает её. чувствует, как вороньими крыльями над ним разворачивается злоба недовольно подпевающих мужчин. фыркает от смеха, окончательно сбивает и без того никуда не годный ритм. чернильными мазками сумерок йогокама благодарит своих бродячих музыкантов. горло жжет – алкоголь и пение, – а в голове звенят расстроенные струны. эта ночь запредельно громкая и очаровательно близкая. /// – я не знал, что ты умеешь играть на гитаре. дазай тонко и остро улыбается – как всегда, как лезвие, как натянутые до предела струны. скользит по ним с невесомым изяществом – чуя едва-едва дышит, пытаясь уследить. аккорды выскользают из-под пальцев с отточенной нежностью, бой наследует ритму сердца, и все аккорды на отвердевших подушечках пальцев выжжены. его музыкальный гений дымом клубится в гулкой пустоте гитары. дазай знает, что чую легко впечатлить – но не знал, что ему так захочется это сделать. – как видишь. – как долго? осаму прикрывает глаза. – всю жизнь. я играю всю жизнь, и где-то с четырнадцати от меня отказались все преподаватели, потому что больше нечему было учить. они оба уже сдались – признавшись и приняв признание, – потому нет нужды скрывать ни интерес, ни нежность, так и норовящий захлестнуть снисходительную насмешку: – тебе лишь бы повыебываться, осаму. лучше бы столько играл, сколько хвастаешь. – а ещё петь могу. – пой. дазай заминается на миг. нет ничего удивительного в том, что и голос у него от и до дрожит на правильных нотах, в музыку вплетается, как ручей в реку, звоном стынет – идеально правильным, идеально выученным. думает, кривясь от собственной сентиментальности, о том, какую песню выбрать. мечется, немного нервно перебирая струны. выдыхает. аккорды предельно просты, и дазай знал их наизусть ещё до того, как рук впервые коснулись сталь и кровь. были учителя, и книги были, и сутки практики с самим собой, но в памяти всплывают лишь объяснения оды. сакуноске дважды ошибся, показывая давно знакомые осаму аккорды, а сакамучи едва ли правильно настроил две из шести струн – много чего воображает, но до музыкальной точности ему несметно далеко. когда-то дазай просил их остаться. ломал руки о струны-лезвия, умолял друзей быть друзьями, вплетал старательно-фальшивое пение в шелест ханаараси. услышали ли его? – help me make the most of freedom.. осаму склоняет голову – поклон тем, кто пел это вместе с ним, в насмешливой тени вечерней йокогамы, в удушливом хмеле паба, во время без имени и памяти, сломанное в памяти чем-то неосязаемо-черным. – ..and of pleasure.. в голосе застряло что-то, застыло, как гниющая влажность в трещинах бетонных стен. чуя в своем молчании тонет так же, как дазай в гластности — некоторые раны неприкасаемы и неизлечимы. –  ..nothing ever lasts forever. ласточкин крик, призыв спасаться с тонущего судна, огонь по своим. так много в голосе дазая, когда он не дурачится – предельно честен, пряча мир по ту сторону прикрытых век. что было с ним – с осаму, с миром, с миром осаму? был ли у дазая мир  – и в какие имена был облачен, и почему утерян, развеян чернильным прахом над нотным станом? он так улыбается, будто поджигает фитиль. – everybody wants to rule the world. чуя замирает, на робком полувздохе ловя то, что должно последовать за последней строчкой, но дазай молчит. воскресает из чего-то пыльного и пустого, убитого, как преисподня, возвращается, обретая взгляд и хрипотцу. – хватит с тебя, детка. давай лучше что-то о любви спою, ну? чуя бы поддаться смеху, но вместо этого выдыхает тихо: – а ты разве не о любви пел? осаму не меняет улыбку, но в глазах закаляет сталь –  предупреждение держаться подальше. то, что с чуей сейчас – запредельно свято, на грани возможного и за гранью, которую он ради накахары же не переходит. но то, что тогда было – свято тоже. утеряно и забыто, испещренно царапинами часовых стрелок — но разве менее ценно? и святость эта несовместима – конфронтация океанских вод с разным течением, омывающих маяк. невозможно, несовместимо, не лезь, накахара чуя, не хватайся за обнаженный провод, вместо струн служащий. вдыхает. миг – непозволительно много для того, кто хочет впечатлить, и дазай снова – уверенность и солёная карамель. шепчет: – просто слушай, ладно? чуя слушает и слышит. из аккордов брошенных собирает цветастую мозаику: дазай чувствует, что чего-то стоит, когда свет скользит по осколкам, что причудливо в витраж собираются. чувствует, что есть смысл петь. что есть смысл – абстрактно взмахнул бы руками, если бы они не были заняты гитарой – вообще у всего. у всего, пока накахара рядом. дазай холодеет немного: такая простая песня, а что дальше — не помнит. чуя слегка вбок голову наклоняется: ждет, но молча. – слушаю. и, кажется, даже слышу. – немного подумав, добавляет, – в основном, конечно, твои выебоны, но всё ещё неплохо. усмехается, не открывая глаз. были бы ода и анго рады услышать то, как он играет сейчас? смогли бы, – с оглядкой на то, чего сделать не смогли, – расслышать в срывающемся голосе просьбу остаться? смогли бы исполнить – так, как это делает чуя? и когда дазай наконец признает 'нет' на все вопросы, как ответ, как заклятье, как истина, как последняя нота, которой так не хватает для полноценной игры, не хватает для того, чтобы достаточно воздуха и руки не дрожали? осаму ставит пальцы на неправильный аккорд и подкручивает четыре чертовы струны так, чтобы звучали так, как звучали тогда. он дома, окончательно и возмутительно тепло, он дома; мир, кажется, крепко стоит на ногах, но по ушам всё равно бьёт шум оживленной ночной йокогамы. струны звенят, как монетки, падающие на плащ – крошечные, не больше пяти йен, напоминающие благословение незнакомцев. осаму вздрагивает – он так давно не навещал оду. сердится ли он? обижен ли? будет ли рад услышать его сейчас – и сможет ли, невесомый и бесплотный, ушедший? дазай кладет руку на струны, глушит дрожащий звук. поднимает на чую глаза. спрашивает так, будто музыка – это просто музыка, будто ни ошибок не было, ни потерь: – что тебе сыграть? /// чуя говорит, что был бы рад услышать продолжение. дазай отвечает, что был бы рад, если бы оно было.