Sweet Seventeen

***

Когда они встречаются впервые, Сяо говорит: — Держись от меня подальше. Итэру недавно исполнилось шесть. На нем новенькая форма, новенький рюкзак, а на впервые ему доверенных ключах от дома купленный в субботу брелок — мягкий, пушистый, похожий на кролика. Его школа чудесная, воздушные шары ужасно яркие, а всеобщего веселья так много, что им невозможно не заразиться. Итэру нравится его форма, рюкзак, брелок, и этот день ему нравится — нравился — тоже. У него прекрасное настроение. Он, если честно, очень счастлив. Ему хочется поделиться этим счастьем с кем-то другим, а по-правде, с каждым, кого он встречает. Он улыбается детям и взрослым, раздает бумажные цветы — они с Люмин приготовили их целую кучу. Взрослые кивают ему. Все дети улыбаются в ответ. Кто-то жмет его ладонь, как пожимают взрослым. Кто-то треплет по голове. Прекрасный, прекрасный день. И красивый, но ужасно грустный мальчик, стоящий в стороне ото всех, никак не может в него вписаться. В нем — этом мальчике — все как-то неправильно. Итэр не видит рядом с ним ни мамы, ни папы, никто не поздравляет его, не делает умильные фото, не предлагает ему съесть кусочек торта. Он выглядит потерянным, словно забрел сюда случайно, как пазл, попавший по ошибке из одной коробки в другую. Итэр искренне считает, что может ему помочь. Мама говорила: «Все, что тебе нужно, милый, это улыбка и пара добрых слов!». Он помнит: мамины советы всегда помогают, и подходит к мальчику, улыбаясь и протягивая ладонь: — Привет! Я Итэр. Давай дружить? Он ждет, что его руку вот-вот сожмут в ответ, что мальчик кивнет и расскажет, почему грустит, но ничего из этого не происходит. Мальчик сердито сводит брови, отталкивает ладонь Итэра прочь от себя — совсем не больно, но так обидно — и бросает фразу, после которой солнце вдруг блекнет, шарик начинает невкусно пахнуть резиной, а заплетенные волосы сдавливают виски. — Держись от меня подальше. — Почему? Итэру отчего-то важно услышать ответ. Может быть, мамино правило тут не действует и этот мальчик не любит улыбки? Может быть, Итэр сделал что-то неправильно? Ему хочется все исправить, хочется сделать так, чтобы мальчик перестал хмуриться и выглядеть таким кошмарно несчастным. — Хочешь, отдам свой воздушный шарик? — Итэр дергает его за украшенную цветочками ленточку, заставляя подпрыгнуть, и пытается улыбнуться снова, хотя широко уже не получается. — Он очень милый! Сестричка говорит, что шарик всегда… Мальчик перебивает: — Сказал же: отстань от меня. Не нужен мне твой шарик, он мне даже не нравится. И ты не нравишься тоже. Итэр не знает, что происходит, но ему вдруг становится больно дышать. С ним такое уже случалось, когда, не послушавшись маму, он забрался на вышку для взрослых и прыгнул в бассейн, на глубину. Он помнит, как словно лед ударила вода, как невыносимо сдавило грудь и не получалось сделать вдох. Сейчас ощущения точь-в-точь такие. Слова незнакомого мальчика делают отчего-то очень-очень плохо, и Итэр пятится, не зная, что сделать, чтобы перестало болеть. Он старается не шмыгать носом, но глаза печет, как перца насыпали. — Ну и ладно! И не надо, чтоб нравился! Он успевает заметить, что лицо мальчика меняется, что он открывает рот — наверняка, чтобы сказать еще одну гадость, — но Итэр не намерен слушать. Он разворачивается и бежит прочь так быстро, что ветер бьет по лицу, а в ушах свистит. День перестает быть веселым, перестает быть «Первым Днем В Самой Лучшей Школе» и становится отвратительным понедельником. Итэра больше не радует сладкий торт, не радует чай с земляникой, шарики и цветы. Форменная рубашка больно впивается в плечи, нашивка на плече натирает кожу, а рюкзак, оказывается, совсем неудобный. Отвратительно. Отвратительно. Отвратительно. Мама говорит, что после торжества они посетят Лунапарк. Что Итэр и Люмин смогут выбрать какую угодно карусель и съесть сладкой ваты — сколько захочется. Но Итэр впервые не рад. Он не знает почему, но внутри болит и жжет. Ему совсем никуда не хочется. Он ничего никому не говорит, но Люмин, должно быть, о чем-то догадывается. Когда они садятся в машину, Люмин крепко держит его руку в своей. Ее объятия все исправляют. Превращают отвратительный понедельник в обычный будний день.

***

*** Когда они встречаются снова, Итэру десять лет. У Итэра — уйма друзей. Его хвалят учителя. Директор школы говорит, что у него блестящее будущее. Вручая Итэру отличительную грамоту, он сообщает о том, что учителя какой-то частной калифорнийской школы видят его в своих снах. Что некто из них пытался заполучить номер его мамы. Связаться с семьей. Итэр улыбается, вежливо отвечает: «спасибо, сэр». Он не говорит, что слышит эту фразу уже в сотый раз. Или что она не особо-то тянет на комплимент. Итэр — хороший мальчик. Мозги у него варят как надо и работы он не боится. Учеба и клубы по интересам отнимают почти все его время. Волейбольная секция. Тренировки по бейсболу. Плавание и рисование. Старая встреча почти забылась, осталась в груди кончиком мелкой занозы, отголоском смутного разочарования, о котором Итэр изредка вспоминал. Нет-нет, да что-то мешает, вспыхивает в сознании яркой искрой. Тут же гаснет, чтобы позже вернуться опять. Совмещенный урок по плаванию — это больше о хаосе, чем о дисциплине, а еще о веселье — дурном и громком. Итэр болтает ногами в воде, слушает рассказы Венти о новой победе в музыкальном конкурсе, а потом слышит это. Неправильный, слишком громкий крик. Будто по нервам ножом полоснули. — Я сказал сними! — Нет! — Снимай! Живо! — Не буду! Почему-то Итэр узнает этот голос мгновенно. Почему-то он кажется ужасно знакомым в резко накатившей тишине. — Мисс Браун разрешила! Она должна была вас предупредить! Все отступают к скамьям, и Итэр наконец-то видит щуплую фигурку ребенка и грузного мужчину, волоком тащащего его к бассейну. Его лицо побагровело, вены вздулись, он кричит с такой силой, что серебряный свисток скачет у него на груди как кузнечик. — Бестолочь, я что тебе сказал?! С первого раза не ясно?! Тренер Филлипс — слишком жесткий, слишком крикливый, слишким падкий на ругательства человек — был тихо ненавидим большей частью младших классов. С ним никто никогда не вступал в перепалку. Никто. Никогда. Тренер Филлипс говорит — ты делаешь. Это аксиома, правило, которое нельзя нарушать, если не хочешь проблем и вызова родителей к директору. — Эй, — Венти наклоняется к плечу Итэра, говорит так тихо, что едва получается разобрать. — Это же Сяо, да? Итэр может только кивнуть. Он успешно избегал Сяо большую часть школьной жизни, встречаясь с ним лишь в столовой или на смежных уроках. Они никогда не общались, честно говоря, у Итэра и здороваться с ним желания не было, потому что стоило на Сяо посмотреть, как внутри больно жгло и дышать становилось трудно. Итэру это не нравится. Итэр старался не попадаться ему на глаза, и Сяо, похоже, поступал точно так же. По-крайней мере, так казалось. — Придешь раз в год, чтобы выделываться, а?! — Я не… — Это! — тренер почти ревет, дергая Сяо за грудки спортивной ветровки. — Надо! Снять! Правила! Одинаковы для всех! — Он дергает снова, так резко, что молния расходится по швам, и тащит ветровку вверх, задирая на узкой спине. Обнажая кожу. Венти охает. — О мой Бог… Итэр едва чувствует ладонь — так сильно пальцы Венти в нее вцепились. Это длится меньше минуты. Волна ужаса, захлестнувшая воздух, должно быть, слишком сильная, настолько, что тренер прекратил свои попытки и замер. Умолк. Увидел. На Итэра накатывает дурнота, она сжимает что-то под ребрами до зловещего холода. Итэр вполне представляет, как выглядит спина другого ребенка. Мальчишки или девчонки — неважно, для Итэра они одинаковы. Были. До этого момента. Спина Сяо совсем не похожа на все другие. Спина Сяо багрово-черная от запекшейся крови и синяков, она выглядит просто кошмарно. Как что-то из фильмов ужасов. Как что-то, чего никогда не должно быть. Ни клочка живой кожи. Неестественное. Неправильно. Зал заполняет суета, кто-то приводит взрослых, кто-то кричит о человеческих правах. Урок плавания уже никому не интересен: Сяо уводят, зато приводят миловидную девушку в мятном купальнике. Девушка говорит, что они могут звать ее Мелисса. Она подмигивает им, поправляет выцветшие волосы, сверкая белозубой, как с рекламного плаката, улыбкой: красивая, загорелая, похожая на куклу из пластика — у Люмин таких от пола до потолка. Ей удается вмиг переключить внимание на себя. Все или практически все поддаются ее обаянию, но Итэр — нет. Он говорит вполголоса: — Венти, нас уже отметили? — А? Ты про журнал? Да. Итэр качает головой, приложив палец к губам. — Я в туалет. Скоро вернусь. Прикрой, если что. Конечно же, Итэр врет. Конечно, ни в какой туалет ему не надо. По-правде сказать, он действует интуитивно. Мама говорит — «по наитию». Это когда ты чувствуешь, что должен что-то сделать, и подчиняешься этому чувству, запихивая поглубже всякие логичные мысли. Например, что сбегать с занятий — неправильно. Что за это вместо комплиментов директора можно получить выговор. Но мама говорит, что иногда гораздо важнее слушать сердце, чем голову. И Итэр идет в раздевалку. Достает из своего шкафчика спортивный костюм, откладывает ветровку, а штаны с футболкой пихает назад. Ему холодно, плечи замерзли и руки-ноги покрылись гусиной кожей, но Итэр следует наитию. Когда идет к душевым. Когда открывает дверь и находит Сяо сидящим на низкой скамье. Итэр делает глубокий-глубокий вдох, загоняет страх вперемешку с сомнениями как можно дальше и идет к нему. У Сяо в руках — разорванная ветровка. Молния вырвана с корнем у края, и швы на рукавах треснули. Жалкое зрелище, но Итэр об этом не говорит. Он шлепает босыми ступнями по полу, и Сяо вскидывает голову. Замечает его. Вздергивает подбородок. — Чего тебе? От него пахнет мазью, какими-то лекарствами и чем-то похожим на йод. Итэр улыбается. Улыбка выходит натянутой и, наверное, не очень правдоподобной, потому что Сяо вздергивает брови и кажется удивленным, но Итэр опускает взгляд прежде, чем получается разобрать. — Вот, — он кладет свою ветровку рядом с Сяо, не прикасаясь к нему. — Тебе, чтобы было, в чем идти домой. Я маме позвонил, она меня заберет, так что… — Итэр продолжает быстрее, чем Сяо успевает ответить, — мой шкафчик двадцать второй. Не захочешь брать — положи, пожалуйста, там, — от улыбки начинают ныть губы. — Только не выкидывай, ладно? — Он делает глубокий вдох. Говорить трудно, в горле першит, будто что-то мешает. — Сильно болит? Итэр спрашивает, не поднимая взгляд, но все равно чувствует, что Сяо врет, когда говорит: — Не особо. Скоро заживет. — Ага, — Итэр топчется на месте, не зная, что еще сказать. — Если тебя побили, нужно сказать учителям, так… — мама учила, но этого он все же не говорит. Он уже знает, что Сяо — приемный. Что его настоящая мама умерла, и что с теми, чьи родители мертвы, говорить о своих слишком грубо. Поэтому он добавляет: — Надо. Они могут помочь. — Не бил меня никто. Я с лестницы упал. Ясно? — Ясно. Извини. — Итэр поднимает голову и наталкивается на взгляд — испуганный, растерянный, такой, что словами не описать. Он действует быстрее, чем успевает подумать. Протягивает руки и обнимает. Толкает к себе. Осторожно, стараясь не задеть израненную спину. Уже через секунду он приходит в себя. Отпускает мгновенно, не понимая, что на него нашло. Кровь приливает к лицу, кажется, Итэр успевает выпалить извинения, прежде чем вылетает в коридор. Сердце стучит бешено и больно, но неясное ощущение в груди становится немного слабей.