Sweet Seventeen

Итэру четырнадцать, когда Сяо переводят в их класс. Ему всего четырнадцать, когда Сяо почти совершает убийство. В маленьких городках слухи разносятся с такой скоростью, что начало сплетни звучит в одном их конце, а ее конец — в другом. Итэр стоит у доски, зачитывая отрывок из поэмы Шекспира наизусть, когда дверь открывается и в класс влетает старшеклассник. Он ужасно возбужден. Он, если честно, дико взбудоражен. На нем нет пиджака, галстук висит лишь на честном слове, лицо раскраснелось, а глаза бешено блестят. — Сяо, — кричит он, — убил человека! Итэр умолкает. Все строчки о безмерной любви вылетают из его головы. — Сяо, — вопит он, — идет сюда прямо сейчас! Следующее, что Итэр слышит, — визг полицейских сирен. Старшеклассник убеждает всех и каждого, что они с Сяо соседи. Что их дома стоят настолько близко, что невозможно ходить голым по ночам — в окнах все видно. Он говорит, что час назад его мать проснулась от страшных криков, и то, что она увидела, выйдя на балкон, ее ужаснуло. Она вызвала полицию и скорую через девять один один. Ей пришлось запереться в доме. Ей все еще страшно за свою жизнь. Он знает все это, потому что мать позвонила ему пять минут назад. Потому что преступник, возможно, вооружен и опасен. Учитель пытается воззвать к их благоразумию. Учитель пытается утихомирить целый класс, гудящий как улей, но сегодня ему не помогает ни удар ладонью по столу, ни угрозы поставить всем самый низкий балл в истории школы. Никто его не слушает. Все, как один, встали к окнам. Итэр — среди них. Наблюдает безмятежное утро, еще смурное с ночи небо и Сяо напротив главных ворот. За его спиной тормозят полицейские машины: одна, вторая, третья, из самой первой вылетает шериф округа, а старшеклассник все никак не уймется. — Его мамашка притащила в дом своего хахаля, а тот — большой любитель долбиться в жопу! Ха! Я слышал, Сяо откусил ему хер, так-то! Указка ломается с отвратительным хрустом. Итэр видит в отражении на оконном стекле, как учитель вскакивает с места, так резко, что очки слетают с его носа и падают на пол. — Это уж слишком! Вон из класса! Старшеклассник фыркает и смеется. Старшеклассник вылетает в коридор и врывается в соседнюю дверь, крича: — Эй, вы слышали?!.. — Вы, все — по местам! Штерн — к доске! Дочитывай отрывок! Живо, живо! Не на что там смотреть! Я кому говорю?! Итэр слышит, но не может заставить себя сдвинуться с места. Он смотрит, как Сяо медленно поднимает белые, словно снег, руки. Как шериф идет к нему с глоком наперевес, целясь в голову или сердце. Итэр прижимает ладонь к стеклу. Ему кажется, что взгляд Сяо направлен точно на него.

***

Разумеется, большая часть истории на поверку оказалась ложью. Никого Сяо не убивал. Его действия классифицированы знающими людьми как самооборона при попытке изнасилования. Не первой, должно быть. Можно лишь догадываться о том, что ему пришлось пережить. И СМИ пытались. Его история облетела их город, затем штат. Газеты пестрели громкими заголовками. Новостные сайты породили общественный резонанс. Все это заставило полицейских напрячься. Органы опеки, журналисты, все защитники прав и интересов ребенка ошивалась в их школе минимум месяц. Психолог проводила опросы. В их дополнительные часы специально обученный человек вел лекции о домашнем насилии. Раздавал визитки и телефоны. Говорил: «Вам всегда есть к кому обратиться». Все это вдруг стало иметь значение: синяки, травмы, отсутствие карманных денег на обед. Итэр был одним из тех, кого вызвали на «беседу», как полицейские это назвали. Беседа, не допрос. Мама сидела рядом. Гладила его по руке, пока шериф задавал Итэру вопросы. О том, какой Сяо человек. О том, были ли у него вспышки агрессии. Признаки насильственных травм. Странное поведение. Итэру не то чтобы было о чем рассказать. Но он все же говорил. О том эпизоде в бассейне. О синяках и ранах. Говорил, что они с мамой сообщили обо всем учителям. Оставили заявку в органах опеки. Спустя месяц пришел ответ: все в семье Сяо в порядке. Его синяки — результат неудачного спуска с водяной горки. Сяо это подтвердил. Их поблагодарили за бдительность и сказали: «Вы достойные граждане своей страны, но беспокоиться здесь совершенно не о чем». Он говорил о том, что подобные заявления они писали несколько раз. Когда Сяо пропал из школы почти на две недели. У него была травма головы. Итэр знает это, потому что был одним из тех, кто навещал его. Передавал конспекты занятий. Покупал открытки с надписями в духе «поправляйся» и «мы скучаем по тебе». Спустя месяц Сяо появился в школе со сломанной рукой. А количество его травм и ушибов сосчитать невозможно. Итэр говорил, наблюдая, как их адвокат фиксирует все его слова в протоколе. Он не знал, поможет ли это. Но очень хотел верить, что да.

***

Итэру пятнадцать, когда все идет кувырком. Итэру пятнадцать, Итэр — негласный король школы. Все любят его. Даже те, кто терпеть его не может, так говорят. Все хотят с ним дружить. Хотят отобедать у него дома или пригласить его к себе. Показать коллекцию редких комиксов, игровую приставку, щенка хаски и бог весть что еще. На самом деле большая часть этих людей с Итэром даже не знакома. Предел их мечтаний — увидеть его в своей постели. Сделать пару совместных фото в соцсеть, оставить их на память, как сувенир или грамоту за лучшее сочинение. Хорошие родители цепляют такие на холодильник или стену вместе со страничками из закончившихся тетрадей, где красной пастой выведено A+. Итэр в курсе. Никого из них он не воспринимает всерьез. Он встречается с девочками из группы поддержки. С парнями из бейсбольной команды. Он проводит с любым человеком не дольше месяца. Спустя месяц Итэр объявляет о расставании. Все, кто предлагают встречаться, это знают. До него доходили слухи, что кто-то из его фан-клуба ведет настоящее расписание, строгий учет тех, кто выбыл и тех, кто планирует куда-то с ним сходить. Там соблюдается строгая очередь. За попытку ее обойти парню или девушке будет объявлен бойкот, а может чего похуже. Итэру смешно. Итэр не понимает, как что-то в этом роде может иметь значение, но принимает правила игры. Делает то, чего все они от него ждут. Его жизнь обыденна и спокойна. Каждый день похож на предыдущий. Когда тебе пятнадцать, когда ты популярен, когда в твоей жизни все «на мази», легко не думать о смерти. Эти мысли тебя просто не посещают. Ты не задумываешься о ней, когда слышишь звон будильника, когда ешь на завтрак тосты с арахисовым маслом или хватаешь на бегу бутылочку вишневой колы. Ни у кого просто так не мелькнет мысль, что сегодня, в этот самый день, лучше остаться дома, потому что именно сегодня какой-то чокнутый с дробовиком решит вломиться в старшую школу. Вот и Итэр ни о чем таком не думает. Он стоит в пустом классе, стирает с доски меловую пыль, а в мыслях у него чепуха. И когда Сяо влетает в класс, все, что Итэр может, — это улыбнуться. Даже когда Сяо поворачивает ключ в замке, когда хватает его за загривок и волоком тащит в маленький шкаф, Итэр улыбается. Потому что все происходящее слишком нелепо, чтобы всерьез испугаться. — Сяо, — зовет он, — Сяо, ты рехнулся? Они ведь не друзья. Они даже не приятели. Они связаны сомнительным прошлым, совместными проектами, уроками и посиделками на крыше в обеденный перерыв. Это очень мало и еще — очень глупо, и мелькает мысль, что Сяо кому-то проспорил, с Итэром такое уже случалось, но прохладная ладонь затыкает ему рот. — Не двигайся, — шепчет Сяо. — Не говори. Не дыши. Здесь опасно. Это так забавно и так походит на шутку, пока Итэр не слышит выстрел. А за ним еще один. И еще. За ним чей-то вопль. Чей-то отборный мат. Кто-то включает пожарную тревогу, и безликий женский голос говорит, что им необходимо сохранять спокойствие. Что нужно следовать инструкции и покинуть помещение как можно скорее. Голос говорит: «При сильном задымлении, следуйте за световыми табло». После звучит что-то похожее на взрыв или землетрясение. Стекла низко гудят, и здание шатает. Итэр думает: пусть это будет шуткой. Учениями, о которых никто не предупредил. Проверкой каких-нибудь безымянных спецслужб. Пусть будет страшным сном. Ему хочется себя ущипнуть, только бы поверить, что все это — затянувшийся кошмар. Он вцепляется Сяо в плечи так сильно, что ломаются ногти: ужас наваливается дурнотой, от которой колени слабеют и становится трудно дышать. Сквозь грохот пульса пробивается посторонний шум, будто кто-то сшибает доски. Или дверь. — Убью, суки! Выстрел. — Пользование лифтом запрещено! — Всех порешу нахер! — Пожалуйста, воспользуйтесь основными и запасными выходами! Все сливается в бессвязную какофонию, от которой закладывает уши и страх давит куда-то под диафрагму. Итэра трясет, он будто под высоковольтным напряжением, и Сяо стискивает его крепче, до боли, и, наверное, до синяков. Он, должно быть, очень боится, что Итэр не выдержит, закричит, вырвется или попытается сделать другую глупость на фоне паники. Что-то, что выдаст их с головой. Обречет на мучительную смерть. Итэр не видит его лица, но чувствует, как вздымается грудь, как колотится сердце. Он упирается в него щекой и слышит, как частит пульс. Итэр закрывает глаза и принимается считать каждый удар. Раз, два, три — пауза, — раз, два три. А потом выбивают дверь их класса и кричат так близко, что закладывает уши. — Уебки! Считаете себя лучше всех? Ха! Тридцать один грамм свинца — вот что сделает вас по-настоящему классными! Выстрел. Жалобный звон битого стекла. — Не смейте смотреть на меня свысока! Что-то бьет в стену. В доску. В шкаф. Судя по всему, этот чокнутый швыряет в них стул. Итэр вздрагивает. Чужое безумие разливается в воздухе едкой отравой, проникает в их убежище сквозь микроскопические щели. Его отделяет от Итэра хлипкая дверца даже не в дюйм толщиной и Сяо. Пальнет по ним — убьет. От напряжения по спине льется холодный пот, а сердце бьется так быстро, что его должно быть слышно даже на улице. Ладонь Сяо, заткнувшая рот, становится горячей и влажной, каждый вдох сквозь нее дается с трудом, и, похоже, Итэр вот-вот грохнется в обморок. Так ему кажется. — Попрощайтесь с этим долбаным днем, ублюдки! Ваше завтра никогда не наступит! Наверное, так ощущается настоящая истерика. Или паническая атака. Итэр чувствует себя так, будто словил какой-то неврологический приступ и его сейчас скрутит. Еще секунды три. Две. Одна. Сяо убирает ладонь. Это усиливает тревогу до невообразимых пределов, и Итэр сгребает пальцами его рубашку, не имея ни малейшего понятия о том, что будет дальше. А дальше Сяо его целует. Обжигает дыханием, вжимается ртом в его рот, выбивая из реальности одним махом. Итэр забывает, чего боялся. Расторможенное внимание переключается, фиксируется только на нем. Сяо пахнет дымом. Сигаретами, гелем для душа и чем-то еще. Чем-то притягательным, опасным и вкусным. Губы у него мягкие, горькие, и в его поцелуе нет ничего от тех, что были у Итэра до. Лицо Сяо скрыто во тьме, и невозможно угадать, что творится в его голове. Весь мир сжимается до маленького темного шкафа. У всего мира вкус человеческих губ, тепло рук, крепость объятий. Все кончается быстро, едва успеваешь разобрать: сквозь вой пожарки прорывается крик: «Всем стоять, работает полиция!». Снова выстрелы, затем удар, будто кто-то расколол перезревший арбуз. Следом гробовая тишина. В ней шипит полицейская рация, сквозь помехи доносятся позывные: — Один-один-два — доложите обстановку. — Пять-пять-девять — стрелок ликвидирован. Сяо выпрямляется, задевает коленом его бедро и распахивает дверцу. Когда выходит к полицейским, он поднимает левую руку раскрытой ладонью вверх, как делают заложники во всех голливудских фильмах. В правой он крепко держит руку Итэра. — Не смотри, — шепчет ему Сяо, закрывая обзор. — Не нужно на это смотреть. Итэр и не пытается. Итэр доверчиво жмется к его плечу, глядит в голубые глаза потрясенного офицера и слушает его негромкий хриплый бас: — Нашел еще двоих в шкафу, пострадавших нет.