Sweet Seventeen

Им овладевает тупая рутина однообразных действий. Итэр просыпается, принимает душ, завтракает, позволяет Сяо отвезти себя в школу, зарывается с головой в учебники на подготовительных курсах, возвращается домой. Все это он делает на автомате, без включения сознания в процесс. «Просто потерпи», — повторяет он себе за завтраком, обедом и ужином, когда просыпается и когда ложится в кровать. Потерпи, и Вселенная вознаградит тебя за старания. Потерпи, и когда-нибудь ты будешь вспоминать все это с улыбкой. Итэр убеждает себя так умело, что всерьез верит. Верит, что сможет пережить выпуск, поступление, отъезд Сяо и не оказаться в полной ментальной жопе. Он не выдержит больше унылых разговоров и белых стен кабинета, в котором его будут завуалированно спрашивать, не хочет ли он вскрыть себе вены, пока мать и сестра выбирают новые туфли. Не манит ли его высота, не чувствует ли он желания резать себя, пока никто не видит. Итэр так устал от этих разговоров, от попыток забраться к нему в голову, от ощущения, что с ним не все в порядке. Он устал от собственного бессилия, от тупого ноющего чувства, разъедающего грудную клетку двадцать четыре на семь. Он пытается вести себя как прежде, но это все равно что ходить с вывихнутой ногой без анальгетика: трудно, больно, ни удовольствия от процесса, ни надежды, что станет лучше. Итэр будто все время в полусне. Итэр не ощущает в себе сил на что-либо. Он словно пробежал изнурительно долгий марафон, остановился, но никак не может прийти в себя. Когда Люмин садится к нему на кровать и шепчет, что все объяснит маме, Итэр не понимает, о чем она говорит. Он думает, что было бы неплохо принять ванну и немного поспать, что стоило бы поесть, но в последнее время у него совершенно нет аппетита. Он сам говорил с матерью и сам объяснял ей, что его состояние — легкое расстройство на фоне прошедших экзаменов. Покажите ему хоть одного подростка, который бы пережил это дерьмо без последствий. Таких не бывает, и он — не такой. Итэр говорил, что беспокоиться не о чем, что он в норме, просто дайте ему отдохнуть, отправьте к океану — будет как новенький. Он повторял это, сопровождая каждое слово самой обворожительной улыбкой, но ему все равно никто не верил. Никто не вручил бы Итэру Оскар за притворство. Кинокритики разнесли бы его навыки в пух и прах, и, возможно, включили бы в методички с заглавием в духе «как делать ни в коем случае нельзя». Ему могли бы дать разве что дурацкий приз как худшему актеру десятилетия — вот настолько паршиво он врет. Но Итэру все равно. Он не пытается в правдоподобность. Он улыбается Люмин, и эта улыбка означает «не стоит сейчас лезть мне в душу». Не то чтобы Люмин как-то пыталась. Она склоняется над ним, шурша платьем, наполняя пространство новым ароматом своей туалетной воды, и рассказывает о том, что костюм, который выбрала мама, просто чудесен, и если бы Итэр все же решился пойти на бал, то произвел бы фурор. Лишь когда она произносит слово «бал», он вспоминает, зачем Люмин здесь, но это ничего не меняет. Итэр не хочет праздника. Ему не нужно шампанское, украдкой разлитое под столом, не нужны танцы, музыка, шум и смех. Он хочет тишины. И не видеть Сяо — по возможности. Его ресурс полностью растрачен, все топливо, что имелось в закромах, выгорело. — Не хочу никуда идти. — Знаю. Он ощущает что-то впервые за последнее время, когда смотрит в ее лицо. Что-то, похожее на вину. — Я приготовила цыпленка в медовом соусе, как ты любишь. Поешь, хорошо? Ради меня. — Ладно. Люмин вздыхает. Она догадывается, что он врет, и знает, что допытываться до причин бесполезно, по крайней мере сейчас. — Хочешь, останусь с тобой? Устроим марафон «Кошмар на улице Вязов», м? Проваляемся в кровати до понедельника. В глазах Люмин ни капли лжи — она правда готова на это пойти. Снять платье, на которое копила с прошлого сентября, скинуть туфли и отправиться в ванную чтобы смыть макияж. Она наденет пижаму, разворошит их ящик со снеками и проведет этот вечер рядом с ним, согласная смотреть фильмы, которые на самом деле терпеть не может. Своим жертвенным поступком она даст Итэру титул Самого Паршивого Брата Года. А этого он никак, ну никак допустить не может. И говорит об этом прямо. Взгляд Люмин выражает всю палитру сомнения: от легкого недоверия до полного скепсиса. — Знаешь, — произносит она, — некоторые люди в депрессии убеждены, что ничем таким не болеют. Они чувствуют себя вялыми, уставшими, ничего не хотят и убеждены, что это пройдет. Правильный ответ — нет, не проходит. — Боже, сестренка… — Затем, — продолжает Люмин совершенно его не слушая, — им становится хуже. Человек со стороны не заметит изменений, он будет уверен, что все в порядке, пока их знакомый не выбросится из окна, не вскроет вены или не влезет в петлю. После люди скажут, что это страшная трагедия, начнут подтасовывать факты, придумывать причины — подростковую глупость, невзаимную любовь, желание покрасоваться, но никто из них не подумает о том, что погибший был болен. — …Я не в депрессии. — Ты не можешь знать. — Даже если так. Думаешь, красивый костюм и зажигательный танец способны излечивать психические расстройства? — Нет. Думаю, ты очень устал и тебе нужна поддержка. Итэр умолкает. Раздражение, горячо пульсирующее внутри, испаряется. Он говорит ей: — Я в норме. По крайней мере, — добавляет Итэр, — я буду в норме, когда мы переедем в Джорджию. Так что лучше всего ты меня поддержишь, если прекратишь этот разговор, вызовешь такси и пожелаешь хорошего вечера. — Мама хочет поехать на бал со мной. — Отлично. Хорошенько там повеселитесь. — И она хочет знать, кто разбил твое сердце. Итэр пожимает плечами. — Скажи, что это была сногсшибательная красотка с пятым размером груди, и я просто раздавлен ее отказом. — Поговори с ней сам. Объясни все как есть. Мама переживает за тебя. Позавчера она три часа говорила с миссис Роуди. Она рекомендовала маме подмешивать в твою еду успокоительные препараты, потому что подозревает, что твое ПТСР всерьез обострилось. — Чушь. — Вот ей и скажи. Пока будешь молчать — все так и останется. — Люмин все же встает с кровати. В лунном свете и полумраке ее платье похоже на полуночное небо, усыпанное мелкими искрами звезд. Когда Люмин делает шаг, пышное облако полупрозрачных юбок мелко дрожит, и это очень красиво. Смотришь на них, и в голову лезут фильмы про черные дыры и звездопады. Волосы Люмин подобраны наверх, в них заколки, шпильки и цветы, украшенные жемчугом, на груди серебряный кулон, тонкие цепочки браслетов на запястьях. В таком наряде она выглядит старше и кажется совсем незнакомой. — Ты похожа на фею-крестную. — Карету не наколдую, прости, — Люмин улыбается. Ее губы подведены помадой цвета японской вишни, а от улыбки веет теплом и летом. — Но могу побыть для тебя почтовой совой. — Она наклоняется вперед, и одна из небрежно подколотых невидимками прядей падает ей на плечо. — Хочешь что-нибудь ему передать? Итэр замирает. Секундное веселье испаряется, и он качает головой, заваливаясь обратно в кровать. — Это широкий жест, сестренка, но не думаю, что девушка Сяо его оценит. Ты ведь знаешь, чем обычно кончаются наши с ним разговоры, так что давай сегодня без них. — Девушка? Сяо? — Ага. Если не заметила, я там еще кое-что добавил после этой фразы. — У Сяо есть девушка? — А что тебя так удивляет? — Но он же… — Люмин хмурит брови и поджимает губы, — он тебе сам об этом сказал? — Ага. Ну, разговор вроде как единственный способ коммуникации между людьми, нет? Не считая язык жестов, но Сяо ведь не глухонемой, — Итэр дергает плечом и прикрывает глаза, отворачиваясь к стене, — он все мне объяснил. А теперь, если не возражаешь, я бы хотел поспать. О Фреде он не упоминает. В конце концов, тот Люмин никогда не нравился. Любые его слова она непременно воспримет в штыки, а Итэр уже смирился. Новые потрясения ему ни к чему. Какое-то время Люмин молчит. Она стоит у кровати так долго, что ее присутствие начинает нервировать мозговые центры, отвечающие за тревожность. — Хорошо. Стук каблуков отбивает пунктирную линию от кровати к дверям. Слышно, как поворачивается дверная ручка. — Я скажу, что у тебя поднялась температура и ты никуда не идешь, — сообщает Люмин. — И буду звонить тебе каждые двадцать минут. Не ответишь — приеду и буду очень зла. Ясно? Итэр бурчит что-то маловразумительное в ответ. Он думает, что в этой жизни хотя бы с сестрой ему повезло. И с ней, если подумать, больше всех.

***

То, что Люмин взялась за него всерьез, Итэр понимает очень быстро. Она и правда звонит через двадцать минут, заставляя подскочить на кровати. Итэр почти спит. Почти видит свои нервные сны. Он благодарит ее за звонок, думая, что на этом все кончится. Но Люмин звонит еще раз. С таким же временным промежутком. Дремоту как рукой снимает. Когда Люмин спрашивает, как у него дела в третий раз, Итэр старается не утопить телефон и не поскользнуться на уточке-пищалке. Он отвечает ей, стоя в душе, весь с ног до головы покрытый пеной, с липнущими к мокрой спине волосами. Ему приходится снимать разблокировку вслепую, потому что пена лезет в глаза и от жжения хочется долго безутешно рыдать. — Чудесно, Люмин, — говорит он. — Лучше всех. На пятый звонок Итэр едва не роняет на себя кружку с кипятком. Он как раз идет с кухни со свежезаваренным кофе в одной руке, тарелкой с цыпленком в другой, и пакетом чипсов во рту, когда карман вибрирует. Пакет приходится сжать крепче, и когда Люмин спрашивает, все ли у него хорошо, ответ Итэра звучит как-то так: — Фщо фуфефно. — Рада слышать. На фоне ее слов звучат поздравления. Звучат самые теплые слова и напутствия: голос директора школы сообщает выпускникам, что они — цвет нации и за ними будущее. Они могут сделать уйму прекрасных вещей, например, полететь в космос, участвовать в спасении экологии или изобрести лекарство от СПИДа. Его речь ужасно вдохновляющая, а музыка — торжественная, и Итэр говорит мысленное спасибо своему внутреннему раздраю и решению никуда не идти. Люмин звонит еще раз, когда Итэр сидит перед телевизором, закутавшись в клетчатый плед и уничтожая запасы фисташек с безалкогольным пивом. Он прекрасно знает, если не ответить — она решит бог весть что и примчится сюда. Поэтому отвечает. Снова и снова, и еще разок. Он все так же сидит на диване в гостиной, наблюдая, как Фредди со смаком режет очередную безвольную жертву, когда мобильный опять вибрирует. На этот раз Люмин использует видеосвязь. Итэр принимает звонок не глядя на кнопку. — Да, сестренка. Я еще жив. Люмин смеется, говоря, что быть феей-крестной ужасно утомительно, но еще — ужасно весело. Она выглядит счастливой. И немного пьяной. Ее глаза ярко сияют. — Я больше не стану тебе звонить. Прими ответственность за свою жизнь и обрети наконец счастье. — Тебе стоит меньше пить. Ты несешь несусветную чушь. Люмин фыркает в ответ. — Я приготовила для тебя подарок, братик. Жди терпеливо. И пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не веди себя как идиот. Включи мозги и используй свой шанс. — Что еще за подарок? Она смеется и сбрасывает звонок. Тогда Итэр отправляет смс: «Через полчаса ложусь спать, потом дверь никому не открою». Он успевает собрать упаковки из-под еды, отнести на кухню, тщательно вымыть посуду, а сообщение так и висит непрочитанным. Тогда Итэр произносит вслух: — Окей. Не моя проблема, как и кому ты будешь все объяснять. Кухня отвечает ему безразличной тишиной и урчанием холодильника. Проходит тридцать пять минут — если верить наручным часам, — а Люмин не звонит ни разу. Это успокаивает. Дает надежду на мирную ночь. Итэр как раз поднимается к себе, когда слышит нечто странное и замирает у двери. Всем известно выражение «Твой дом — твоя крепость». В нём тебе знаком каждый угол, каждый сбитый дверной косяк. Ты знаешь, что обои в гостиной немного отклеились у потолка и что шторка в ванной съехала с одной петельки — надо бы поправить, но руки никак не доходят, — а в спальне рабочие криво поставили окно, и в дождь под него натекает лужа размером с тазик. Твой дом — твоя крепость, а это значит: ты знаешь каждую тень и каждый предмет, расположение вещей заучено назубок, можно закрыть глаза и пройтись без помощи рук, и если с тобой не живут дети, которые раскидывают все подряд, то с вероятностью в девяносто процентов ты не убьешься и даже не расквасишь себе нос, растянувшись на полу. Так вот. Итэр прекрасно знает, как противно ноют дверные петли и половицы, как стрекочет ток внутри мигающей, но никак не перегорающей лампочки в коридоре. Свет в доме погашен. Кроме Итэра, здесь нет никого. А он слышит чьи-то шаги. Это небольшой и ужасно скрипучий участок пола у окна. Каждый раз, когда Итэр встает с кровати, его приходится обходить по дуге, чтобы не разбудить Люмин, чутко спящую в соседней комнате. За столько лет это вошло в привычку, стало действием, доведенным до автоматизма. Но тот, кто находится в комнате, знать об этом никак не мог, потому что в спальне Итэра никогда не был. Звук становится ближе. Страх Итэра вовсе не липкий, он скользкий и мокрый, как засунутая за шиворот желейная змейка — если бы желейные змейки было легально обрабатывать чем-то вроде нейротоксина. Потому что страх Итэра парализует. Первая здравая мысль — убраться отсюда подальше. И Итэр соглашается с ней и пятится, отступает в спасительную темноту коридора. Он не сводит взгляд с двери и вслепую набирает девять-один-один — все как учили на курсах по безопасности, которые в их школе организовали сразу после нападения того чокнутого. Итэр вспоминает заготовленные ответы на каждый вопрос диспетчера, прокручивая в голове спасительную фразу: «Мэм-сэр, кажется, кто-то проник в мой дом, не знаю, есть ли у него пистолет, но если есть, то я не доживу до утра, можете что-то с этим сделать?». Что нибудь. Что угодно. Итэр всерьез прощается с жизнью, когда некто с той стороны замирает тоже. Он старается не дышать, набирает так много воздуха, что легкие больно распирают грудную клетку, а затем слышит свое имя, произнесенное знакомым до тянущей боли голосом. — Итэр?.. Итэр опускает зажатый в руке мобильник, сбрасывая окошко экстренного вызова спецслужб. Наверное, нужно открыть дверь, включить свет и, возможно, заорать очень громко, но он чувствует лишь ступор и одеревенение в суставах. Ему все еще хочется убраться подальше, но он берет — пытается — взять себя в руки. Дверь все же открывается. Сяо выходит к нему. Точнее было бы сказать «шатается в его сторону», потому что Сяо толком и не шагает. Упирается плечом в косяк, странно кренясь. Итэр как-то сразу, безошибочно понимает, что это именно он, хотя по факту Сяо — лишь темнота на фоне более темной тьмы. Не видно ни лица, ни глаз, лишь очертания головы, шеи, ворота рубашки. Его удивление блеклое, мутное, лишенное остроты, как вылизанный морем осколок стекла. — Как ты сюда попал? Сяо странно дергает головой, кивая куда-то в сторону. — Окно. — Почему не дверь? — Заперто. — Знаешь, обычно люди звонят или стучат, прежде чем ворваться в чужой дом. Этикет и все такое. То, что ты сделал, вообще-то, нарушение частной собственности, и если я вызову полицейских, тебя отправят под арест прямо сейчас. Итэр скрещивает руки на груди, не имея ни малейшего понятия, зачем говорит все это. Их диалог еще толком не начался, а от него уже несет неловкостью и паршивыми воспоминаниями, которые хрен вытравишь из головы. Сяо не реагирует на словесный укол — который, вообще-то, был прямой угрозой — не пытается уколоть в ответ или сказать хоть что-то, просто стоит и смотрит, и пусть Итэр не видит его глаза, но чувствует взгляд, и ощущения от него странные. Он не выдерживает и толкает Сяо рукой, заставляя сдвинуться. Включает свет. Не может заставить себя обернуться. — Час ночи почти. Зачем пришел? Ему не хочется на Сяо смотреть. Ему нужно, чтобы Сяо пробормотал любое оправдание и оставил его в одиночестве, потому что его присутствие выбивает Итэра далеко за границы зоны комфорта. — Хотел тебя увидеть. Его голос звучит странно, и Итэр все же заставляет себя обернуться. Нужно просто убедиться, что ему кажется. Но на самом деле нет. У Сяо бледное лицо, рассеянный взгляд и запекшееся пятно крови в уголке припухших губ. Он шагает вперед, но его ведет вбок и назад: гравитация вжимает Сяо в стену, и вот тогда Итэр по настоящему пугается. Это длится всего мгновение, всего несколько оглушающих, болезненных секунд, которые нужны Итэру, чтобы схватить Сяо за плечо. За эти несколько секунд его сердце успевает пропустить удар, получить фантомный микроинфаркт и забиться снова, когда Итэр понимает, что Сяо не ранен, а пьян. Резкий запах алкоголя мешается с ароматом дорогого одеколона и мятных сигарет, и Итэр чувствует выжигающий нутро приступ любви и более сильный — злости. Его эмоции взболтаны, смешаны в таких пропорциях, что остается лишь удивляться, как его от них не разрывает, потому что по ощущениям внутри подожженный коктейль Молотова, и — по ощущениям — он вот-вот рванет. Сяо хочется втащить. Врезать по-настоящему, с оттягом, так, чтобы с одного удара сбить в кровь кулак. А Сяо смотрит на него и улыбается. Впервые, зараза, за одиннадцать лет. У-лы-ба-е-тся. — Кто тебя ударил? Сяо хмыкает, трет щеку тыльной стороной кисти и качает головой. Шатаясь, он возвращается к окну, и у Итэра мелькает дурацкая мысль, что Сяо сейчас сиганет вниз — второй, вообще-то, этаж, — но Сяо садится на корточки, зарываясь в полиэтиленовый пакет с логотипом ближайшего супермаркета. На Сяо — костюм. Пиджака нет, зато белоснежная рубашка и угольно-черный жилет отутюжены как надо. Итэр понятия не имеет, каким образом Сяо забрался к нему в окно — не допрыгнул ведь, — но на брюках ни единого пятнышка. Подошва лаковых туфель чиста, будто их только достали из коробки. Сяо выглядит как модель, как настоящая кинозвезда. И прямо сейчас он должен развлекаться в арендованном на всю ночь ресторане, потом взять свою девушку в охапку и поехать в отель, чтобы трахаться с ней до потери пульса. Именно этим сегодня должны заниматься все старшеклассники. По крайней мере, года два назад Итэр представлял свой выпускной именно так. Но Сяо здесь, в его доме, сидит, согнувшись в три погибели, чтобы не долбануться макушкой о подоконник, и роется в пакете с толстой помидоркой. Помидорка подмигивает Итэру. Это слишком похоже на психоделический сон, и Итэр испытывает спонтанное желание прилечь. Он щиплет себя за руку, но Сяо никуда не девается, а встает, держа в руках гранатовые плоды, придирчиво осматривает их, качает головой и отдает Итэру. — Тебе. — А? Достает линейку. — Вот. — Эй, Сяо, погоди, что… Ножницы. — Это тоже. Сяо делает глубокий вдох, хмурится, убирает за ухо прядь волос и достает из пакета шкатулку размером с ладонь — в таких обычно хранят украшения. Итэр растерянно наблюдает, как Сяо бережно гладит покрытую лаком крышку, прежде, чем протянуть ее Итэру тоже. Сквозь зимнюю бледность его лица проступает легкий румянец. — Отец, — начинает Сяо безо всякой подготовки, — подарил его маме, когда делал предложение. Теперь я хочу, чтобы он был у тебя. — Слушай, не думаешь, что это немного… — Открой. Пожалуйста. Тон Сяо непривычный, пьяно-ласковый, и Итэр послушно перекладывает прочие подарки на компьютерный стол, не имея ни малейшего понятия о том, что происходит. Его не покидает ощущение что у всех действий Сяо есть какой-то подтекст. Ну или алкоголь совсем выключил его голову. О том, что все это — брачные дары, он узнает многим-многим позже. Мистер Ли проведет для него чайную церемонию, на которой подробно объяснит смысл, присвоенный каждой вещи. Он расскажет о том, что гранат — это символ плодородия, а красный — символ счастья. Что линейка — это его, счастья, мера. А ножницы — это пожелание невесте шелково-гладкой жизни. Но это будет после. Сейчас Итэр открывает шкатулку дрожащими пальцами, и в голову лезут дурацкие, лишние, ненужные мысли. Ожидает увидеть банальное кольцо или какую-нибудь брошку, но Сяо принес ему гребень. Итэр бегло оглядывает извивающегося по краю гребня змея, льнущего к расправившей крылья птице. Давится воздухом. — Это что, брильянты? Сяо, он золотой? Такая вещь должна стоить уйму денег, но Сяо это, похоже, мало заботит. Он хмурится, и взгляд, направленный на Итэра, странный. — Ты думал, я подарю безделушку? Вопрос звучит почти как угроза, Итэр делает шаг назад. — Что? Боже, нет. Дело вовсе не в этом. Тебя тут быть вообще не должно, ни с подарками, ни без. — Я хотел, — Сяо тихонько икает и делает глубокий вздох, — отдать его на балу. Но ты не пришел. Тебе не нравится? — Нравится, — Итэр отвечает машинально, не вслушиваясь в то, о чем Сяо говорит. Он размышляет, как лучше поступить: вызвать такси или позвонить мистеру Ли? Не факт, что Сяо захочет садиться в машину, не связывать же его, в самом деле. С другой стороны, если Итэр расскажет все господину Чжун Ли, то может ненароком Сяо подставить. Тот всегда отзывался о своем опекуне с огромным почтением и ревностью и едва ли оценит, если Итэр его, пьяного, сдаст. Итэр бы не оценил. Он не обращает — старается не обращать — внимание на то, как Сяо обнимает его со спины, как сцепляет руки на его животе, царапая ногтями ткань домашней футболки. Ладони у него прохладные, но от тела веет огненным жаром. Не думай об этом. — Тогда выходи за меня. Такси или Чжун Ли? — Сяо, ты напился. — Я хочу прожить с тобой всю свою жизнь. — Очень сильно напился. Итэр не воспринимает его всерьез. Итэр знает не понаслышке, что можно делать в пьяном угаре. Хорошо, если Сяо будет помнить хотя бы половину из того, о чем сейчас говорит. Поэтому Итэр пропускает его слова мимо ушей, поэтому представляет, что он слеп, глух, что у него онемение кожи и полная потеря обоняния. Будто он не чувствует прикосновений, не ощущает вкусный запах одеколона, а крепкие объятия его совсем не тревожат. Сяо говорит: — Я не хотел тебя обидеть. — Ты не обижал. — Тогда почему злишься на меня? — Я не злюсь. Итэр вздыхает. Это все равно что говорить с ребенком, а, честно говоря, у Итэра тут опыта немного. Да, возможно, он планировал лет через десять нянчить кучу племянников, но это все же разные вещи. И его разговоры с маленьким Сяо всегда кончались нехорошо. — Люмин сказала — злишься. Ага. Вот откуда ветер дует. Итэр вздыхает снова, вдвое тяжелее, чем прежде. Ну спасибо, удружила. — Люмин ошиблась. Давай я позвоню мистеру Ли, и он заберет тебя домой, хорошо? Если захочешь — завтра поговорим. С Люмин тоже. Готовься, сестренка. — У меня нет никакой девушки. Сяо говорит удивительно твердо для того, кто едва стоит на ногах. Он повторяет: — И не было. Затем говорит: — Я тебя имел в виду. Идиот. Итэр застывает. Эти пять — ладно, шесть — слов пробивают ему под дых. Ощущение похоже на инсайт. На внезапное озарение. Будто небо разверзлось и хор ангелов запел, посыпая его макушку лепестками роз из плетеной корзинки. Но разве в такое сходу поверишь? — Ты сказал, тебе парни не нравятся. — Да. Другие — не нравятся. Только ты. — Это тоже Люмин надиктовала? Сяо разворачивает его лицом к себе и толкает к стене. Итэр упирается в нее лопатками, сминая бумажный плакат какой-то группы. Сейчас он не может вспомнить, какой именно. Сейчас он пялится на Сяо, соскальзывая взглядом с глаз на губы. — Люмин, — чеканит Сяо, обдавая Итэра запахом дорогого алкоголя и сигарет, — врезала мне. Он рассказывает Итэру о том, как Люмин ударила его прямо на балу, под лентами серпантина и тучей воздушных шаров. В соседнем зале звучали поздравления, там шутили и смеялись, а Люмин кричала, что Сяо испортил Итэру жизнь, заморочил ему голову, и если он так любит свою девушку, то лучше бы ему к ним больше не лезть. Она ведь водила его в торговый центр. Она потратила половину своего выходного, а затем еще один, чтобы помочь ему выбрать подарок Итэру на день рождения. А Сяо в это время мечтал о другой. Разумеется, он понятия не имел, о какой девушке речь. Он получил еще пару тумаков, прежде, чем смог сообщить ей об этом. Удар у Люмин поставлен, что надо — его челюсть болит до сих пор. — Когда вы шокированы, то выглядите одинаково, — Сяо улыбается снова. Его губы в сантиметрах от губ Итэра, теплое дыхание щекочет кожу и нервы. Итэр переваривает полученную информацию, пока Сяо упирается ладонями в стену по обе стороны от него. — Для близнецов такое в порядке вещей. — Собственный голос звучит надломленно и хрипло — Итэр его едва узнает. Он вдруг все понимает. Понимает, кого видел Фред в центре города. Он не спутал бы Люмин с кем-то другим, это просто невозможно. Фред хорошо знает ее, они встречались не раз, и все это было банальным обманом. Итэр думает о том, что Фред солгал намеренно. И о том, что ревность — страшная вещь. Ему кажется, он догадался, кто видел их там, на крыше, кто стал распространителем всех грязных сплетен, но эти мысли занимают его не дольше минуты. Итэр говорит: — Почему не сказал раньше? — Думал, ты меня ненавидишь. Но Люмин сказала, что я глубоко заблуждаюсь. Поэтому я здесь и поэтому не хочу, чтобы ты звонил отцу. Если все это правда, а не отбитый розыгрыш. — А еще ты пьян. И не отдаешь себе отчет в том, что творишь. — Да, — соглашается Сяо, — так и есть. Он заглядывает Итэру в глаза, и взгляд у него мягкий, теплый, теплее, чем Итэр когда-либо видел. Итэр думает: вот оно. Вот то, что было нужно ему каждый день этих трех гребаных лет. Всего лишь взгляд. Всего лишь легкая полуулыбка. Он качает головой: — Я постелю тебе на диване. Проспишься — поболтаем. Он подныривает Сяо под руку, и тот — ожидаемо — не препятствует, но перехватывает его за запястье, не позволяя стать на шаг ближе к двери. Итэр вопросительно вздергивает брови, пытается угадать, что будет дальше, но не успевает выдвинуть ни одной теории. — Можно спать с тобой? Вопрос врезает по темечку не хуже кулака какого-нибудь тяжеловеса. Итэру хочется потрогать макушку. Проверить, не осталось ли там гематомы. Он говорит: — Не думаю, что это хорошая мысль. Вообще-то Итэр в курсе, чем кончаются подобные вещи. И краткий анонс: ничем хорошим. Вот вы легли вместе. Вот кто-то лезет кому-то в трусы, чтобы подрочить или заняться неумелым пятиминутным сексом, после которого вам вечность будет стыдно смотреть друг другу в глаза. Итэр в курсе, потому что это — самый заезженный сюжет сотен и сотен подростковых ромкомов. Поиск смазки: закадровый смех. Поиск презервативов: закадровый смех. Полное отсутствие оргазма: посмейтесь здесь тоже. Он пытается представить Сяо лежащим на второй половине кровати или Сяо в любой степени обнаженности. Все те картинки, что приходят Итэру в голову, далеки от нормального совместного сна, как реклама полезности маргарина — от реальной жизни. Итэр настроен весьма решительно. Итэр не хочет портить то странное, хрупкое, что возникло между ними после пьяного признания. Это все может оказаться ложью, но ложь или нет — Итэр узнает завтра. А пока он может позволить себе надежду или нечто вроде. Но Сяо произносит: «Пожалуйста», и вся решимость Итэра сдувается, как плохо завязанный воздушный шарик — с дурацким звуком крайней неловкости. Он пытается еще раз: — Мои пижамные штаны на тебя не налезут. Сяо реагирует моментально: — Все в порядке. Я сплю раздетым. О нет. Так еще хуже. — Погоди. Я все же что-нибудь поищу. Он всерьез зарывается в свой комод, лихорадочно перебирая стопки белья. Итэр помнит, тут должна быть пижама, которую мать привезла ему из командировки в Италию. Канареечно-желтая, с огромной надписью «Милан» на груди и годом, набитым ниже. Этот год совпадал с тем, в который родился Итэр. Его мать решила, что это совпадение до ужаса занимательно. — Ну и пусть, — сказала она тогда, — размер великоват. Ты же когда-нибудь вырастешь. На момент их разговора Итэру было четырнадцать, и результат слегка предсказуем. Теперь он отчаянно надеется, что не выкинул ее во время одной из глобальных уборок. Его руки трясутся. Все кажется смазанным сном. Очень трудно поверить, что Сяо взаправду здесь, потому что все, чем Итэр занимался в последнее время, — это пытался выкинуть его из своей жизни и головы. Он находит пижаму на самом дне ящика. Вздыхает с облегчением. Поворачивается, чтобы сказать Сяо, как добраться до ванной, но упирается взглядом в обнаженную спину. Сяо стоит лицом к окну, раздетый по пояс. Рубашка, галстук, жилет — сложены рядом на стуле. Слышно, как звенит пряжка ремня. Сяо в курсе, что он смотрит: Итэр понимает это по напрягшимся плечам, по дерганному движению рук. Он будто хочет прикрыться, но осознает, что это бессмысленно, и гасит порыв в зачатке. Говорит: — Извини. Не самый приятный вид. Он имеет в виду шрамы. Зигзаги кривых, белоснежных рубцов. Под левой и правой лопаткой. Поперек позвоночника. Вдоль — тоже. Их — этих шрамов — уйма. Они плотно обхватывают бока, ныряют за пояс брюк, вся поясница Сяо иссечена, будто его без передышки хлестали плетью. Итэр такое видел. В одной из телепередач про жертв домашнего насилия, где крупный мужчина лет сорока рассказывал о том, как над ним издевался пьющий отец. Этот мужчина стал борцом в тяжелом весе. Заслужил титул чемпиона, десять раз подряд занял первое место в каких-то соревнованиях. Он, этот мужчина, звезда программы, раздевался в прямом эфире. Снимал рубашку, туго обтянувшую мышцы, и показывал шрамы. — Для этих, — говорил он, указывая на свой живот, — мой отец использовал шнур от телевизора. Вот этот, — он дотронулся до рассеченной скулы, — остался от клюшки для гольфа и ремня. Клюшкой — больнее всего. Их было много. Разные. От зажженных сигарет. От включенного на максимум утюга. Шрамы, оставленные разбитой бутылкой, и шрамы, оставленные резиновым шлангом. Кожа после удара вздувается, как от ожога. Ведущая задавала ему уйму бесцеремонных вопросов. Она сидела там, в красном кожаном кресле, обворожительно улыбалась, глядя прямо в камеру, и поправляла взбитые кудри, спрашивая, чувствует ли он себя уродливым. — Ваши шрамы, должно быть, стали причиной серьезных комплексов и психических расстройств? Пожалуйста, расскажите об этом. Не скупитесь на подробности и детали. Он отвечал ей спокойным ровным тоном и выглядел как буддийский монах, постигший дзен. — Мои шрамы — свидетельства моей стойкости. Знаете, на что похожи ощущения от пяти сломанных ребер? Ведущая продолжала улыбаться. На ее лице, на обнаженных руках не было ни единого шрама. Обтянутые бежевыми чулками бедра, упругие икры, тонкие лодыжки и видимая часть ступни были покрыты ровной, чуть загорелой кожей. Разумеется, она ничего такого не знала. Максимум насилия, которое ей приходилось терпеть в детстве, — щелчок по лбу за проигрыш в салки — об этом ведущая говорит сама, все в том же прямом эфире, на площадке с сотней фотографий погибших женщин и детей. — Тебя будто окунают грудью в кипящее масло. Ты не можешь шевельнуться, не можешь вдохнуть и кажется, что вот-вот попрощаешься с жизнью. Ужасная боль — но это можно вынести. Потом он говорил о том, что давно простил отца и не держит зла. Потому что ненависть разрушает нас изнутри. То же самое масло, только залитое прямо в душу и каждый день доводимое до точки кипения заново. Итэр думает — такое нельзя прощать. Итэр думает, что эти люди — те, кто развлекаются, причиняя немыслимую боль, — не имеют на это права. Он не запоминает, как оказывается рядом, как утыкается в теплую спину лбом. Сяо от его прикосновений будто бы каменеет. Повторяет: — Извини. Когда ее закончат, будет лучше. Теперь он говорит о тату. О контуре распахнутых крыльев, к которым Итэр прижимается. — Мне, — заявляет Итэр, — все нравится и так. Потому что в тебе нет ничего неприятного. Итэр бы хотел, чтобы прикосновения могли исцелять. Чтобы можно было в одно движение рук стереть все непроглядное дерьмо жизни, но так не бывает даже в сказках. Сяо может спасти лишь полная потеря памяти, и то не факт. Потому что травмы просто так не испаряются. Их исцеление — тяжкий труд и десятки часов на сеансах с врачом. Никакого волшебства, лишь грустная психиатрия. — Ты слишком добр ко мне. — То, что я делаю и говорю, не имеет никакого отношения к доброте. К жалости тоже, если ты о ней подумал. Итэр отстраняется от бледной спины и от легкого запаха чистой кожи. Он кидает пижаму на кровать со словами: «Вот эта должна подойти» и пытается абстрагироваться от всего происходящего в спальне. Он подходит к окну. Он открывает окно, впуская прохладный летний воздух. Не задергивает шторы, оставляя кусочек звездного неба на виду. Итэр видит в размытом отражении на стекле, как Сяо стягивает брюки, как складывает их на стул, стоя в одном белье, и отводит взгляд, глазея на ровненький серп луны. Чувства Итэра слишком сложные, чтобы дать им какое-то конкретное имя. Он понятия не имеет, как переживет эту ночь и переживет ли вообще. С большой долей вероятности он все-таки сдохнет к утру от чего-то, вроде застоя крови в паховой области. Интересно, такое вообще бывает? Он говорит себе: «представь, что вокруг бескрайняя тайга, а у вас один спальник на двоих». Говорит: «представь, что вы посреди безбрежного океана в маленькой надувной лодке». Попробуй представить, что других вариантов нет. Совсем. Вот вообще. С этими мыслями Итэр гасит свет. С этими мыслями он ложится на край кровати. Он не пытается сбежать и искренне считает, что это тянет на достижение. Ему могли бы вручить какую-нибудь премию на ток-шоу, посвященном воздержанию. Предложить написать докторскую на тему «Как не прикасаться и не думать о том, кого очень хочется». Поэтому Итэр смыкает глаза и делает дыхательные упражнения для крепкого сна и борьбы с тревогой. Он точно следует указаниям, вычитанным в печатной брошюрке «Скорая помощь тем, кто не может уснуть», но в пяти абзацах, набитых двенадцатым кеглем, ничего не говорилось о том, что делать, когда источник тревоги спрашивает, можно ли ему тебя коснуться. Итэр бормочет: — Ты не спрашивал прежде. — Мы прежде не лежали в одной кровати. Действительно. Итэр думает, уткнувшись взглядом в сплошную черноту собственных век. Оттуда, из темноты, он отвечает задушенное «можно». В ней же он чувствует, как рука Сяо накрывает его поверх одеяла. Его душевное равновесие в этот момент можно сравнить разве что с бессистемным вращением центрифуги. Он будто в точке невесомости. Кружится голова. Сжимается желудок. Вокруг такой плотный вакуум, что если крикнешь или даже заорешь во всю мощь легких — не услышишь ни звука. Итэр отстраненно замечает, что ладонь у Сяо тяжелая. И что он придвигается ближе. Достаточно близко, чтобы задеть его бедро коленом. Незначительное, пустяковое прикосновение бьет в голову не хуже стопки отменного виски. Или разрывной пули. Дело пары секунд — спустить твой мозг на несколько позиций ниже исходной точки. Итэр сглатывает. Дыхание Сяо щекочет его лоб. Его близость обжигает без физического контакта. Ты не сделаешь этого. Ты. Не сделаешь. Этого. Ты, ничего, мать твою, не сделаешь. Итэр открывает глаза, подается вперед и целует. «Завтра», — отчетливо говорит он себе, — «Сяо будет тебя ненавидеть». Он забывает об этой мысли через пару секунд. Потому что пара секунд — это время, которое требуется Сяо, чтобы впасть в состояние шока, выйти из него и поцеловать в ответ. Губы Итэра горят. Сердце таранит ребра. Он ощущает себя человеком, совершившим невозможное. Прыгнувшим с небоскреба без парашюта и не получившим ни царапины. Он чувствует себя человеком, летящим по касательной мимо намытых до блеска окон, мимо сотен людей, раскрывших от удивления рот. Он чувствует себя великолепно. Даже если сердце сейчас нахрен остановится, это ничего, ничего не изменит. Потому что Сяо ответил. Не врезал ему, не послал на хер, не сказал, что Итэр — долбанутый на голову изврат, которому место в геенне огненной. Нет, Сяо ничего не говорит из того, что в глубине души Итэр ждал и боялся услышать. Сяо нажимает ладонью ему на плечо, опрокидывая на спину. Нависает сверху, вжимая в матрас всем немаленьким весом. Одеяло сползает с его плеч, комкается где-то в районе колен. Кожа в лунном свете выглядит алебастровой, и Сяо похож на тех баснословно дорогих кукол, которые Люмин прячет за закрытыми стеклами полок — чтобы не вредили солнце и пыль. Итэр думает что Сяо принадлежит к породе тех безусловно красивых людей, которые будут прекрасны всегда. Даже если вывалять их в грязи. Одеть в ужасные шмотки. Что бы ты с ними ни сделал, в какое бы дерьмо ни окунул, они никогда не будут выглядеть глупо, смешно или отвратительно. Даже если будут криком кричать или плакать навзрыд — все равно будут идеальны, как неестественные герои голливудских боевиков. Это удивительно. Это до глубины души его потрясает. А потом Сяо толкается бедрами, медленно, плавно, как волна, слегка прогибаясь в пояснице. — Можно? Вопрос Сяо — как искусственное дыхание, рот в рот. Итэр кивает, наблюдает, словно со стороны, как Сяо разводит его бедра, как устраивается между ними, как чуть приоткрывает губы, когда выдыхает. Его руки слегка дрожат. Итэр чувствует вибрацию, проходящую сквозь ткань и кожу. Его тоже трясет. Конкретно так колотит. Сяо касается его лба, отводит лезущую в глаза челку, гладит виски. Снова наклоняется. Снова целует. Обводит языком контур губ и толкается в них, проникая в рот. Итэр забывает дышать. В его крови катастрофически мало кислорода и оглушающе много — окситоцина. Он ничегошеньки не соображает и хватается за Сяо, как за спасательный круг. Забирается пальцами под футболку, гладит кипуче-жаркую, гладкую кожу. И выступающие ребра. И острые тазовые косточки. И раскосые шрамы. Кожа на них тонкая, нежная, можно почувствовать каждый неровный край рубцов на стыке здоровой ткани. Сяо дышит тяжело, быстро, его грудная клетка опускается так низко, что прижимается вплотную к груди Итэра. Итэр спрашивает: — Мне прекратить? Активное согласие, видимо, сегодня — их кредо, но Сяо качает головой. Хмурится. Заглядывает в глаза, будто надеясь прочесть в них все тайны мироздания. — Не заставляй себя. Тебе не нужно делать то, что не хочется. Итэр говорит: — А похоже, что мне не хочется? Он сопровождает свои слова плавным движением снизу вверх: приподнимает бедра и толкается навстречу, притираясь к паху Сяо местом, в котором сейчас циркулирует большая часть его крови. Затем опирается на локти, вытягивает шею, задевая губами острую скулу, и шепчет в аккуратное ухо: — Думаешь, я позволил бы тебе делать все это, если бы не хотел? Он имеет в виду: «быть в моем доме». И еще — «быть в моей кровати». И конечно — «быть прямо на мне». Сердце Сяо колотится о его грудную клетку. Пульс стучит в висках. Это кажется невероятным, но все так и есть — Итэр готов в этом поклясться. Он гладит руками острые позвонки, ласкает проступающие под кожей лопатки и думает о том, как будут ощущаться рубцы, когда он коснется их языком. — Если нужно остановиться — мы остановимся. Но если ты вдруг решил, что мне хоть что-то в тебе неприятно, я тебя ударю. Угроза звучит так себе. Любая угроза будет звучать так себе, когда ты возбужден до чертиков, и единственное, чего тебе хочется, — чтобы ваш диалог поскорее завершился. Сяо понимает. Сяо — Итэр хочет в это верить — чувствует то же самое. Он кивает. Его взгляд выражает абсолютное смирение, когда Сяо прогибается, потираясь животом о живот Итэра. Зарывается пальцами в его волосы, утыкается носом в шею и шепчет чужим, незнакомым голосом о том, какой Итэр странный. Его «странный» звучит как «помешанный» или «больной». Итэр воспринимает это как комплимент. Как самое душевное признание. Итэр запрокидывает голову, упирается макушкой в изголовье кровати: шершавая поверхность кажется ему ледяной на контрасте с горячей кожей. Это нельзя назвать сексом или даже петтингом, потому что Итэр ничего толком не делает. Он шарит руками по чужому телу, пытаясь запомнить ощущение на кончиках пальцев, иногда успевает ответить на поцелуй или поймать ритм и правильно толкнуться, но не больше. От силы фрикций Итэра качает, потолок превращается в замкнутый круг. Пижама липнет к коже. Губы печёт. На них непривычный вкус табака. Ему приходится закусить ребро ладони, потому что звуки, которые издает рот, стыдят, и зажмуриться, потому что смотреть на Сяо невыносимо. Стоит открыть глаза, как чудится, будто пялишься в сраный калейдоскоп — все вокруг кружится, вращается, мигает разноцветными огнями, Итэр будто закинулся какой-то паленой дурью. Это словно воплощение всех эротических фантазий. Будто любимый порнофильм стал реальностью, и ты в нем — сюрприз — главный герой. Он ощущает себя настолько же расслабленным, как человек, отдыхающий у лазурных вод океана, лежащий на шезлонге, под умелыми ручками какой-нибудь милой массажистки. Как тот, кого ничто не тревожит и не заботит. А потом Сяо ныряет ладонью за пояс его штанов, и Итэр вздрагивает. Его тело напрягается и дергается назад так резко, что Итэр стукается затылком о подголовник. Он пялится на Сяо широко распахнутыми глазами, чувствуя, как по лицу расползается жаркая, стыдливая краснота. Сяо склоняет голову, разглядывая испачканную жемчужно-белыми нитями ладонь со смесью удивления и любопытства. — Боже… — бормочет Итэр, отчаянно борясь с желанием выйти в окно. — Господи боже мой… Это было… Он не может подобрать адекватных слов. И неадекватных тоже. Поэтому извиняется. Говорит что-то про влажные салфетки и почти тянется к ящику прикроватной тумбы, но Сяо бросает: «не нужно». Он будто отказывается от чего-то совершенно незначительного, в духе предложенной за ужином соли. И проводит по собственным пальцам языком. От такого зрелища сердце Итэра подскакивает к самому горлу. Он смотрит, приоткрыв рот, не двигаясь и почти не дыша, как Сяо облизывает ладонь. Как дергается аккуратный кадык, когда он сглатывает. Меньше чем через минуту его рука совершенно чиста. Меньше чем через минуту Сяо просит разрешения, чтобы поцеловать его шею. Чтобы оставить багровый след на ключицах, а затем прикусить затвердевший сосок сквозь ткань футболки. От этих прикосновений у Итэра снова встает. Вся кровь устремляется вниз, превращая его в шумное, стонущее, сочащееся вязкой смазкой животное. Он извивается на скомканных, сырых простынях, бормоча несуразный бред, и по-щенячьи скулит, когда Сяо задевает самые чувствительные точки. Благодаря его умелым рукам, языку и члену Итэр успевает кончить еще дважды. К рассвету он чувствует себя загнанным скаковым жеребцом. Его горло болит. Его поясница. Искусанная шея. Но, несмотря на все неудобства, Итэр считает себя самым счастливым человеком на свете. Он наблюдает, как Сяо лениво целует его в разгоряченный живот, как перекатывается на бок, ложась рядом. Его глаза блестят в полутьме. Дыхание сбито только что пережитым шквалом оргазма. По щекам и скулам расползаются пятна румянца, волосы в беспорядке — Итэр проводит по ним рукой, взъерошивая еще сильней. Сяо перехватывает его за запястье, целует его, а затем прижимает ладонь к своей груди. Говорит: — Я тебя люблю. А потом засыпает. Закрывает глаза и засыпает, почти мгновенно, как какой-нибудь норный зверек из телепередачи о дикой природе. Итэр хочет спросить: «а как же душ?», но его горло слишком саднит. Сказать слово — все равно что проглотить наждачку. Да и по правде, его совсем не заботит количество их выделений, покрывших постельное белье, или стойкий запах секса, забивший комнату от пола до потолка. Открытое окно с этим справится. Чистая ночь. Летний ветер. Итэру ужасно хочется спать. Он обнимает Сяо одной рукой. Вторая все так же прижата к его груди. Итэр сгибает колени, сворачивается в неполный клубок, упираясь лбом в острые ключицы. Слушая мерное дыхание, он смыкает глаза и шепчет белоснежной, бархатной коже. — Я тебя тоже. Но Сяо его не слышит. Или Итэру это лишь кажется.

***

Если бы за самые провальные ситуации в жизни выдавались денежные награды, то утро субботы Итэра могло бы сделать его миллионером. Какие-нибудь люди в жюри, выглядящие крайне представительно, после долгих обсуждений выставили бы ему ряд наивысших оценок. Сто из ста как минимум. Эти люди, каждый из них, пожимали бы его руку, утирали скупые слезы и говорили, что никто так сильно не лажал. Что этот случай войдет в историю. О нем снимут какой-нибудь документальный фильм с огромным бюджетом и паршивой игрой актеров, и этот фильм ославит его на всю страну. Итэр мог бы выиграть уйму наград, заставить ими свои полки, а потом разъезжать по пафосным конференциями и рассказывать, рассказывать, рассказывать про то, как крупно он сплоховал. Потому что это полная лажа — когда ты просыпаешься с утренним стояком, а твой-не-твой парень — возлюбленный — кармический долг — нужное подчеркнуть — целует тебя в губы, а затем делает тебе самый потрясающий, первый в твоей жизни минет. Тебе приходится закусить подушку, чтобы заглушить стоны, но они все равно пробиваются сквозь крикливый рот. Ты чувствуешь в нем привкус крови, потому что случайно поранил зубами язык, но тебе все равно. Оргазм фееричен. А спустя секунду твоя мать врывается в комнату, крича: «Милый, тебе плохо?! Подожди, я вызову скорую!». Ты резко садишься. Одеяло сползает с тебя, открывая сотни побагровевших за ночь засосов и укусов, которые не успеть скрыть. Ты наблюдаешь, как выражение лица твоей мамы становится с испуганного растерянным, как она обводит взглядом раскиданную по комнате одежду, как возвращает его к кровати, на которой сидишь не менее растерянный ты. Ну и последнее, вишенка на торте твоего провала, — твой недопарень — головная боль — лучшее событие в твоей жизни — нужное снова подчеркнуть — выныривает из-под одеяла в районе твоих ног и говорит абсолютно спокойным тоном: «Доброе утро, миссис Штерн». А у тебя пропадает голос. Ты не можешь сказать даже простое: «все в порядке». Единственное, чего тебе хочется, — провалиться сквозь кровать, сквозь фундамент, прямо к центру Земли. Но ничего из этого, конечно, не происходит. Мама округляет глаза, ее губы приоткрываются, и рот похож на идеально ровную букву «О». Она пятится к двери, выпаливает «Простите, что без стука», и ныряет в коридор, захлопнув ее за собой. Косяк знатно трещит. Будь у Итэра на стене картина, она бы свалилась — в лучших традиция классических комедий. Итэр говорит: — Моя жизнь кончена. Он думает о своей несчастной маме, уверенной, что его сердце разбила незнакомая девушка. О всех ее переживаниях и их обоюдных несостоявшихся разговорах. Итэр вздыхает. Его лицо горит так, что на нем можно было бы приготовить неплохой стейк. Градусов двести точно наберется. Сяо возражает: — Не говори ерунды. И: — У тебя чудесная мама. И: — Все будет хорошо. После каждой фразы он целует Итэра — куда придется. В его глазах Итэр не видит ни капли раскаянья. И ни капли сожаления тоже. Спустя какое-то количество минут напряженного молчания его мама стучится в дверь, говоря, что блинчики готовы, кленовый сироп на столе и чайник вот-вот закипит. — Умывайтесь, — добавляет она, — и спускайтесь. Желательно, одетыми. Кажется, нам есть, что обсудить. Ее голос мягок и полон любви. В нем нет ничего от испуга или отвращения. И Итэр думает: да, Сяо прав. Все будет хорошо. И сожалеть здесь действительно не о чем.

***

Спустя пару месяцев будет шум аэропорта и свет прожекторов, бьющий в высокие окна. Будет сама неизбежность. Итэр скажет, как сильно ненавидит прощания. А Сяо ответит, что каждое прощание открывает путь к новой встрече. Они будут стоять, прижавшись друг к другу и глядя на мерцающие в вечерних сумерках огни взлетной полосы, и Сяо добавит: — Это не навсегда. Итэр снова ему поверит. Разумеется, отношения на расстоянии никогда не входили в его планы. О таком не будешь мечтать. Никто в здравом уме не напишет письмо Санте с просьбой наколдовать ему тысячи миль между ним и объектом любви. Но. Реальность не всегда так плоха, как убеждает тебя воображение. По крайней мере, у них будут их встречи на Рождество. И День Благодарения. Первый полноценный секс и все последовавшие за ним. Итэр сумеет полюбить перелеты. И даже прощания, «открывающие путь к очередной встрече». Пройдет несколько лет. Он успеет закончить колледж. Сдать экзамены, вернуться в свой город. Итэру двадцать два, когда он соглашается помочь в организации встречи выпускников. Люмин вздохнет и согласится тоже.

***

— Этот зал всегда казался мне больше. — Так бывает, когда вырастаешь. — Вообще-то, у нас с тобой одинаковый рост. Итэр фыркает. Цепляет небесно-голубую ленту на скотч и крепит ее под самый потолок. Стремянка под ним опасно дрожит, и Люмин сжимает ее крепче. На высоте ее голос похож на отдаленное эхо. Его то и дело забивают шум музыки, чужие разговоры и звон посуды. Он кричит в ответ: — Не от роста ведь зависит, глупая! — Назови меня глупой еще раз — и я уберу руки! Падай сколько душе угодно! Сквозь собственный смех Итэр слышит чей-то оглушающий возглас: — Эй, гляньте! Кто-то притащил сюда кучу воздушных шаров! Итэр действует на автомате. Выглядывает в окно, хотя уже знает, кого увидит в россыпи сотни — не меньше — цветастых, бликующих в закатном солнце вспышек. Он машинально касается ободка обручального кольца на безымянном пальце. Купленного Сяо. Выбранного когда-то Люмин. Поправляет крепко держащий волосы гребень. Вспоминает обещание, данное ужасно давно. «Однажды я приеду и заберу тебя с собой». С расстояния не разобрать, но Итэр точно знает — Сяо смотрит в ответ. И расставаний больше не будет.