Sweet Seventeen

Итэру исполняется семнадцать, когда он понимает, что понятия не имеет что делать со своей жизнью. Со своим будущим. С набившими оскомину чувствами. Осознание накрывает его внезапно, в пять часов утра, за месяц до выпускных экзаменов. Итэр открывает глаза, долго пялится в белый, с росчерком неоновых звезд потолок, и понимает, что ни хрена не понимает. Он не знает, кем хочет стать. У него нет какой-то конкретной цели. Его сердце и душа ни к чему не лежат, и он не может взять в толк, как это исправить. Все вокруг строят уйму планов, обсуждают тренировочные тесты повышенной сложности, колледжи, грядущую бурную юность. А Итэр ничего такого не хочет. В Итэре ничего такого нет. Он планирует поступить в ветеринарный только лишь потому, что поступить туда хочет Люмин, а ее присутствие дает ему чувство стабильности. В последнее время он ощущает себя так, будто его связали, подвесили над пропастью и качают как маятник туда-сюда. С каждым толчком держащая его веревка истончается, он знает, что рано или поздно рухнет вниз. Единственный вариант спасения в его случае — найти баланс. Найти способ замереть на месте. Это все еще будет некомфортно, но по крайней мере обойдется без травм и переломов. Эти мысли донимают его постоянно. Утром, за завтраком. Вечером, за ужином. По пути в школу и по пути из школы. Итэр думает об этом дома, листая новостные каналы, и думает об этом, сидя в классе. Он пялится в открытое окно — май, и жара стоит несусветная, — пока учитель не встает к нему вплотную и не щелкает пальцами у его носа с фразой: — Штерн, прекращай витать в облаках. У нас здесь не лётное училище. — Да, сэр. Простите. Итэр натянуто улыбается. Его вялая реакция учителя явно не впечатляет: он хочет сказать или сделать что-то еще, но бросает быстрый взгляд Итэру за спину, хмыкает и отходит, крутя в пальцах указку. — Глава сорок два. Читай параграф с самого начала. Вслух. Сегодня Итэру повезло. Сегодня Сяо занял место у окна, прямо за ним. С тех пор, как по школе поползли слухи о том, что они встречаются, большая часть людей старается обходить Итэра стороной. Никто больше не предлагает ему отношения, не угощает кофе и не зовет в кино, потому что за это — если верить слухам — может крупно влететь. Еще — если верить слухам — в школе не было места, где они с Сяо не трахались. Кто-то говорит, что видел, как Сяо снимал для них номер в мотеле на весь уикенд. Кто-то говорит, что видел, как Итэр отсасывал Сяо в общественном туалете. Всем плевать, как обстоят дела на самом деле, ведь куда интереснее обсуждать их хоумвидео, якобы утекшее в сеть, на котором видно, что у Итэра пробиты соски и крайняя плоть. Источник этих сплетен невозможно отследить, да Итэр и не пытался. Ничто из того, о чем болтали люди, не имело отношения к реальности. Ничто из того, о чем они думали, Сяо и Итэра не связывало. На самом деле, все разговорчики начались с того дня, как кто-то застукал их на крыше, и нет, они не занимались сексом и даже не целовались. Итэр сидел упершись спиной в сетку-рабицу и читал учебник по философии, а Сяо дремал у него на коленях. Рядом стоял их обед — бутылка миндального молока, газировка и недоеденный сэндвич с курицей. Все. Итэр не видел, кто их нашел, он успел лишь услышать быстрые шаги. В тот момент ему и в голову не могло прийти, к чему все приведет. Сплетни распространялись с космической скоростью, возможно, потому, что они оба были парнями, или потому, что прежде люди свято верили в то, что Сяо асексуал. Теперь они убеждены, что в их сложных, малопонятных взаимоотношениях Итэр принадлежит ему как вещь, и за любой неправильный взгляд в его сторону Сяо может убить. Разумеется, все это — несусветная чушь. Ничего подобного между ними не было, а то, что было, — лишено всякой романтики. Вообще-то их отношения до ужаса прозаичны. Новый отец Сяо, мистер Чжун Ли, пришел к ним в дом спустя пару недель после Происшествия — как Итэр называл про себя день пальбы в школе — с букетом цветов для миссис Штерн, кремово-клубничным тортом и каким-то навороченным чаем, название которого Итэр не смог бы выговорить даже под пыткой. В тот день он попросил Итэра показать ему цветочную веранду и там, на цветочной веранде, все объяснил. Оказывается, то, что Сяо сделал, не может пройти без последствий. Оказывается, то, что Сяо сделал, имеет двойное дно. Китайская мудрость гласит: «Если ты спас кому-то жизнь, ты навсегда за него в ответе». Мистер Чжун Ли говорит, что она уходит корнями в дзен-буддизм, и там, в дзен-буддизме, можно найти много того, к чему не привыкли взрощенные на европейских ценностях люди. Он опирается локтями о перила, наклоняет голову и смотрит на Итэра, чуть прищурив глаза. Ему должно быть больше пятидесяти, но на вид не дашь и тридцати пяти. Мистер Чжун Ли прекрасно выглядит, вкусно пахнет, одет стильно и сексуально. Выражение его лица обещает безопасность, интересный разговор и много ценных знаний. Но почему-то нечто в нем кажется Итэру чертовски опасным и заставляет быть настороже. Даже когда мистер Чжун Ли приветливо улыбается. Даже когда говорит: — Теперь вы с Сяо неразрывно связаны. Для него ты — тот, кого он будет опекать до конца своих дней. Мы верим, что человек, сохранивший чужую жизнь, вмешивается в естественный ход вещей. Поэтому ответственность его, а не твоя. — К чему вы клоните, сэр? — Для Сяо ты, Итэр, в некотором роде член семьи. А о семье принято заботиться. Я лишь прошу позволить ему это. Разумеется, он не переступит черту — тебе не следует об этом переживать. Сяо многое пережил и не привык проявлять свои чувства в открытую, но ты ему дорог. — И вы хотите, чтобы я стал для него кем-то вроде щенка? Мистер Ли вздыхает, но во взгляде — улыбка. Ирония Итэра приходится ему по душе. — Хочу, чтобы ты попробовал стать ему другом. До сих пор мир был к нему враждебен, и Сяо отвечал ему тем же. Привязанность, дружба, любовь — все это Сяо незнакомо. Никто не показывал ему, что у мира есть другая сторона, та, где не нужно терпеть боль, где не каждый, кого ты встречаешь, жесток, где люди могут быть друг к другу добры просто так, безо всякой причины. Ты мог бы это исправить. Позволить ему увидеть реверс монеты. Сяо в этом очень нуждается. — Да? А он сам-то в курсе? Не поймите неправильно, сэр, Сяо меня спас, и я благодарен ему за это. Если нужна помощь — сделаю все, что смогу, правда. Но то, о чем вы просите, смахивает на принуждение. Я знаю, что Сяо хороший человек — другой бы мне не помог, — но насчет остального вы можете заблуждаться. И если я прав — ничего хорошего из этого не выйдет, поверьте. — Итэр… — Я понял, что у него там кармический долг перед вселенной или нечто вроде. Но вы не можете заставить его чувствовать полезные чувства, как не можете заставить, не знаю, любить сельдерей. Это работа для психологов, а мне всего пятнадцать, и на мозгоправа я никак не тяну. — Просто дай ему шанс, договорились? Если увидишь, что Сяо это тяготит — прекращай. Если начнет тяготить тебя — прекращай. Думаю, он заслужил хотя бы попытку. Мистер Чжун Ли стоит все так же не шевелясь и не моргая. Закатный свет отражается в его глазах, бьется золотисто-красными искрами вдоль зрачка, и это выглядит красиво и еще немного жутко. Дико неестественный, почти змеиный взгляд: и смотреть тяжело, и не смотреть невозможно. — Окей, — отвечает Итэр. Ему почему-то ужасно хочется перевести тему, и он тыкает в первый попавшийся горшок с цветком, говоря: — Вы, вроде бы, хотели увидеть «Рождественскую звезду», да? Вот она. Он чувствует облегчение, когда внимание мистера Чжун Ли переключается с него на растение. Но, помимо облегчения, внутри есть что-то еще. Что-то пугающе похожее на надежду.

***

На следующее утро после визита Чжун Ли Сяо приехал за Итэром на новеньком, красивом, как с картинки, серебристом порше. Итэр сидел на корточках, проверяя свой велосипед, а потом уперся взглядом в сверкающий бампер. Это было похоже на сказку. Увидев такого принца, Золушка разрыдалась бы от счастья. В тот момент Итэр подумал, что кто-то наверху ошибся, распределяя их роли. Это за Сяо должна бегать толпа фанаток. Это к Сяо должны записываться в очередь на свидания, предлагать ему кофе и заваливать его шкафчик признаниями в любви. Но мир устроен неправильно, и поэтому у Итэра есть всеобщее обожание, а у Сяо — одиночество, восхищение толпы и страх. В тот момент Итэр пообещал себе хотя бы попытаться сделать так, чтобы стало лучше. Но в итоге испортил все, что только мог. Все его усилия были потрачены на то, чтобы закрепить за Сяо репутацию конченого человека и извращенца. Временами Итэр думал, что тогда, одиннадцать лет назад, ему стоило послушать маленького Сяо, стоило держаться подальше, чтобы если не помочь, то хотя бы не навредить. Он вспоминает об этом в настоящем по дороге домой: это вторник, льет как из ведра. Плотная влажная пелена облепляет лобовое стекло, и Сяо ведет так осторожно, что мерное движение баюкает. Он что-то говорит сквозь приглушенный эмбиент, что-то о выпускном бале, но Итэр едва разбирает его голос за хаосом собственных мыслей. Он не замечает, как Сяо умолкает, или как они проезжают поворот к его дому, пока Сяо не тормозит на смотровой площадке. Погода отвратительная, ни разу не подходящая для сентиментальных наблюдений: море беснуется, мутная пена разбивается о глыбы волнорезов: ее белесые капли оседают на трещинах бетона чтобы тут же исчезнуть в черном нутре глубины. Прекрасный пейзаж для выражения безысходности. Свинцовое небо, горизонт цвета пыли и тысячи тонн воды, больше похожей на разведенный цемент. Наглядная демонстрация уныния. — Все в порядке? Прохладная ладонь накрывает его плечо, возвращает в реальность: Итэр моргает, торопливо натягивая улыбку на лицо. — Да. Просто устал. — Тяжелый день? — Вроде того. — Хочешь поговорить? — Не особо. Сяо кивает. Сяо никогда не настаивает на утомительных разговорах, не пытается лезть в душу, не требует откровенности. С ним уютно молчать, с ним не нужно изображать веселость или интерес. В каком-то смысле Сяо единственный принимает Итэра таким, какой он есть. Все знакомые видели в Итэре что-то свое: кто-то — красивую картинку, кто-то — весельчака, компанейского человека, бесплатную психологическую помощь. Никому никогда не было дела до него настоящего. Для всех у Итэра всегда все на мази, и спросив «как прошел твой день», никто не ожидает услышать «в край паршиво, лучше бы сдох». Но Сяо можно сказать. С Сяо не нужно притворяться, и Итэр это очень ценил. Он упустил момент, когда чувство признательности и благодарность переросли в нечто иное. Когда мысль о том, что Люмин в своей догадке оказалась права, стала повторяться в голове бесконечным рефреном. Итэр думает: «Я бы заметил. Если бы Сяо чувствовал ко мне хоть что-то, я бы точно заметил». Эти мысли проносятся в его голове, пока она наблюдает, как Сяо достает из кармана пачку сигарет, опускает стекло и закуривает. Запах ментолового дыма мешается с йодированной солью и дождем, проникает в легкие — Итэр кашляет. Получается непроизвольно, он хочет извиниться и сказать, что все в норме, но Сяо тушит окурок быстрее, чем Итэр успевает открыть рот. Он чувствует накатившую неловкость, но Сяо, похоже, ничего такого не испытывает. Он откидывается назад, уставившись куда-то за горизонт, и Итэр пользуется этим, разглядывая его профиль, точеные скулы, любуясь дрожащими ресницами, красивым изгибом рта. Он помнит, как Сяо закурил перед ним в первый раз. Кажется, им было пятнадцать. Они стояли под козырьком продуктового магазина и ждали, пока кончится дождь. Сяо смотрел куда-то вдаль, Итэр — наблюдал за ним. Наблюдал, как чуть дрожат его губы, сжимая сигарету. Как вспыхивает яркий огонек. Как Сяо делает последнюю затяжку, берет окурок в руку и прижимает горящий круг к своему запястью. Итэр помнит фарфорово-белую кожу, тонкие нити сиреневых вен, полосы старых шрамов и уродливый алый ожог. Еще боль. Будто это его руку только что прижгли. От этой боли пекло глаза и под ребрами нестерпимо ныло. Сяо почти сразу поменялся в лице. Когда Итэр потянулся к своему рюкзаку. Когда достал из него противоожоговую мазь. Итэр обрабатывал рану молча, не проронив ни слова. В его горле стоял влажный, грубый ком, который никак не удавалось сглотнуть. Сяо молчал тоже. И говорить начал первым. — Эй? Эй, извини, ладно? Я не... — Он запнулся, нахмурился, опустил взгляд как человек, совершивший нечто ужасное. Будто это нормально — просить прощения за собственную боль. Итэр коснулся обожжённого запястья. Прижал его к своей груди дрожащими ладонями, баюкал, как избитого щенка. — Не делай так больше. — Собственный хриплый голос — будто слуховая галлюцинация. Несуразная калька на реальность. — Это ведь больно. Щеки опалило. Не вспомнить уже, от ветра, дождя или слез. С тех пор он ненавидит сигареты. И запах их — тоже. Сяо запомнил. Сяо пообещал. Сяо старается при нем не курить и боль себе не причинять тоже. Но. Сейчас все воспоминания кажутся лишь мутным эхом прошлого. Тем, что больше ничего не значит. Потому что через месяц, сразу после выпускных экзаменов, Сяо с отцом уедут в Китай. Вроде бы в какой-то мегаполис, наверное, Гонконг или Шанхай — Итэр был так ошарашен самой новостью, что совсем не вдавался в детали. Да и какая разница? Гонконг, Шанхай, Пекин — ему все едино. С таким же успехом Сяо мог бы переехать на Луну. С тех пор, как он невзначай об этом сказал, каждая их встреча стала для Итэра чем-то вроде персонального ада в миниатюре. Итэр увяз, привязался куда глубже, чем думал прежде. Он не ожидал, что перспектива расставания выбьет почву у него из-под ног. И сейчас Итэр ощущал призрачный шанс. Может быть, на него так действует безнадежно-серый пейзаж. Или общее чувство обреченности в нем слишком сильно. — Ты никогда об этом не жалел? — Итэр спрашивает, забывая, что минуту назад не хотел говорить. — О чем? — О том, что встретил меня. Ну, знаешь, вся эта школьная чушь, должно быть, знатно подпортила тебе жизнь и… — Нет. Сяо перебивает его, не дослушав, будто Итэр спросил что-то банально-очевидное, неважное, в духе «Сейчас солнечно, да?». Ну конечно ответ будет «нет». Он пробует по-другому: — Ты мог бы начать с кем-то встречаться. В смысле, по-настоящему. С девушками там. Или парнями, если они тебе нравятся. — Итэр говорит это, охреневая от своей смелости или глупости, потому что спрашивать о таком Сяо — верх идиотизма. Из-за волнения у него слегка дрожат руки, и Итэр вцепляется в сумку, чтобы это скрыть. В крови скакнул адреналин, сердцебиение ускорилось на десяток-другой ударов. Если Сяо скажет «да», то он сможет… — Нет, Итэр, не нравятся, — Сяо говорит все так же спокойно, не поворачиваясь, не отрывая взгляд от свинцовой морской глади. — Мне не нужны отношения. — Но рядом может быть тот, кто очень тебя любит. Не думал, что лишаешь его, — Итэр тут же исправляется, — или ее шанса? Сяо наконец переключает на него внимание. От этого по спине бежит холодок и внутренности сжимает страхом и предвкушением. Итэр ждет, что Сяо сейчас догадается. Посмотрит на него — и догадается. Тогда давным-давно наболевший разговор наконец случится. Но имела реальность его ожидания. — Лучше бы ему об этом забыть. Итэр замирает. Он боится, что волнение проскользнет в голос, но все же рискует: — У тебя кто-то есть? Какое-то время Сяо молчит. Он смотрит на Итэра долгим, не слишком понятным взглядом — со стороны похоже, будто в мыслях Сяо очень далеко. — Да. Итэр наблюдает, как Сяо снова тянется к сигаретам — машинальным, полностью автоматизированным движением, затем осознает его, хмурится, толкает пачку глубже в карман куртки. Он выглядит так, будто уже забыл о чем они говорили. Словно все, что он только что сказал, не имело для него никакого значения. А Итэру будто перекрыли кислород. Его выдох застрял где-то в легких и разрушает их, альвеолу за альвеолой. Собственное дыхание кажется глупой шуткой. Итэру удивительно, что его сердце продолжает биться. Что внутренние органы работают как надо и он не теряет сознание. Потому что, по субъективным ощущениям, его только что сбил грузовик. Почему столь простая, банальная вещь совсем не приходила ему в голову? Почему он был так уверен в том, что если Сяо не проводит ни с кем время в школе, то не проводит его ни с кем вообще? Нужно смотреть правде в глаза, Сяо — красивый. В смысле, по-настоящему красивый, настолько, что дух захватывает. Итэр всегда знал — не окружай его такая убийственная аура «тронешь меня — пожалеешь», у Сяо бы отбоя от поклонниц не было. Он не из тех парней, в которых безответно влюбляются, он из тех парней, которых бесконтрольно хотят. По какой-то нелепой причине Итэр был уверен, что знает Сяо достаточно хорошо. Теперь он думает, что не знал его вовсе. Люмин была права. Люмин всегда права. То, что казалось Итэру незыблемым, на самом деле лишь кошмарное заблуждение. — Завезешь меня домой? — просит он. — Пожалуйста. — Заниматься не будем? Итэр пытается изобразить подобие улыбки. От нее жжет натяжением уголки губ. — Извини. Я не в настроении. Сяо снова хмурится. — Ты побледнел. Что-то болит? — Ага. Голова. — Он кивает в сторону назревающего шторма. — Погода. Я вроде как метеочувствителен. — Заехать в аптеку? — Не нужно. Посплю, и пройдет. Итэр улыбается, когда говорит это. Улыбается всю дорогу до дома. Улыбка вплавляется в лицо, как стальная проволока, но он все равно не перестает. Стабильность, — думает Итэр. Стабильность — это то, в чем он серьезно нуждается. Не стоит отчаиваться. Он ведь оптимист. Может, ему повезет. Может, дыры в груди, размером с кулак какого-нибудь накачанного армрестлера, проходят так же легко, как головная боль. Он улыбается, когда прощается с Сяо. Улыбка с трудом налезает ему на лицо.

***

Через пару дней Итэр узнает, что Сяо видели в центре города с какой-то сногсшибательной блондинкой. Что в субботу они допоздна зависали в развлекательном комплексе, а в воскресенье Сяо вел ее в ювелирный. Оба выглядели счастливыми. Прямо как настоящая пара. Все это Итэру рассказывает Фред. Он объясняет, что хоть они расстались не лучшим образом, он считает, что Итэр должен знать правду. И смотрит с неподдельной жалостью. Тогда Итэр говорит, что очень за Сяо рад. Что надеется, тот будет счастлив. Он ведь заслужил, разве нет? Себе он говорит, что все в порядке. Ничего не изменилось. Его выдумки никогда не имели никакого отношения к реальности. Ему нужно продержаться пару месяцев. Потом будет легче. Обязательно. Рано или поздно Сяо он забудет. Краткий спойлер — Итэр ошибается.