Беда Синичкина

      Экипаж неторопливо ехал по улицам Москвы. Газовые фонари уже успели потушить на ночь, а потому возничий вел лошадей практически вслепую, ориентируясь лишь благодаря редкому освещению окон, а также луне и звездам. Поэтому экипаж двигался не намного быстрее пешего человека, и подвергался немилосердной тряски на каждой мельчайшей кочке.       С другой стороны, пассажиру, графу Синичкину, не было дела ни до качки, ни до излишне длительного времени пути. Первого он не чувствовал, потому что употребил достаточно успокоительных, в сочетании с пыльцой поганочного мака. Второе и вовсе было ему на радость, потому что как бы важна грядущая встреча ни была, появляться на ней в столь плачевном состоянии он не хотел ни за что.       Чертовы навьи!       Граф понимал что связываться с ними опасно, что общение с нечистью может помутить его рассудок, но черт возьми, он смог бы построить свой автомобильный завод! Тут, в Российской Империи, под Москвой! Уже полтора века об этом и мечтать все перестали, а он бы смог, и никакие сибирские коммунисты, чтоб им пусто было, не смогли бы так нагло диктовать условия торговли своими технологиями, а также стали бы более аккуратны на политическом поле. Может даже император наградил… Что толку теперь об этом думать?       Он снял перчатку и внимательно посмотрел на свою руку. Мерный ток крови успокаивал, текучая под сердечный ритм по жилам жизнь вводила в состояние спокойствия. Это было настолько умиротворяющее зрелище, что граф Синичкин почти обрел душевное спокойствие. Почти, потому что понимал две вещи: спокойствие навеяно пыльцой и седативными, а также что видеть протекающую в телах кровь, да еще и без единой раны, не нормально.       Искажение затронуло его на двадцать девятом году. Чертовы навьи.       Граф открыл таблетницу, и принял еще успокоительных. Вот тоже, фармацевтика коммунистов, а дерут цену так, что австралийским корпорациям и не снилось… Видимо, так проявляется классовая ненависть, невесело усмехнулся граф. Внутри страны надо думать она стоит подешевле?       Он попробовал сосредоточиться на луне, ночном прохладном воздухе, летней свежести. Вроде бы стало полегче. Но через каких-то две минуты возничий остановил повозку. Приехали.       Ресторан «Арефьевы» работал в любое время суток. Другое заведение непременно имело бы репутацию бандитского притона, просто низкопробного заведения, или места для отдыха легкомысленных кутежников, прожигающих фамильные богатства в танцах и блуде. Но «Арефьевы» не был местом увеселения, бандиты обходили квартал этого ресторана десятой дорогой, а убранство и сервис были столь безукоризненны, что и самодержец не погнушался бы отужинать тут.       Это место давно уже принимало у себя высокие чины и просто влиятельных людей, которым требовалось приличное место для неофициальных переговоров, особенно если обсудить общие дела уважаемым людям нужно срочно и посреди ночи. И если высшие государственные деятели не могли себе позволить вести политику вне кабинетов министерств, то их помощники, доверенные люди, тайные советники, меценаты всех мастей, главы преступного мира и могущественные мистики-безбожники всегда могли рассчитывать на свободный стол в уединенном кабинете и полную приватность беседы.       Синичкин, будь он хоть десять раз граф, не имел ни денег, ни знакомств, ни личной власти чтобы быть тут желанным гостем. Вот сумей он запустить этот клятый завод…       Однако сейчас его пригласили. Павел Матвеевич Колецкий. Синичкин понятия не имел кто это был, но хоть посыльный и был нем как рыба, само приглашение в это место говорило за себя и за его отправителя. А анонсированная тема беседы заставляла Синичкина покрываться потом и пытаться унять дрожь в руках и слабость в ногах: решение проблемы завода…       Какое уж там решение? Там уже нечего решать! Никого не осталось! Разве что… Синичкин, не чувствуя ног, выбрался из дилижанса. Лишь крепость духа и несгибаемость тела, которой так славится русский люд на весь свет — что бы там не фыркали сибиряки и полесовцы — позволили ему сохранить внешнее достоинство и войти сквозь тяжелые дубовые двери в полутемное помещение.       Ресторан производил впечатление. Запах горной свежести смешивался с ароматом фиалок, по всему полутемному залу виднелись десятки огоньков-свечей, что манили к себе как манит мотылька костер. Казалось в воздухе висело некое марево мешающее разглядеть подробности обстановки далее чем в двух метрах и скрадывающее звуки: Синичкин даже попытался было прислушаться к чьим-то словам, но услышал лишь неразборчивые шепоты, усиливающие ощущение тайны. Что уж говорить про такие мелочи как дороговизна паркета и мебели, если уж хозяевам удалось создать это явно волшебное место, не вызвав гнева патриарха? Деньги явно лились рекой.       Так и казалось, что сейчас из-за колонны выглянет прекрасная нимфа, начнет печальную песню, проказливо поманит графа… Нет! Он и так в весьма горестном состоянии, и не станет выдумывать сказку! Только мыслепреступления ему тут не хватало! Прекратить фантазировать!       Услужливый и молчаливый служка отвел графа за стол, стоило тому назваться. Граф внезапно засомневался, что медленная езда дилижанса была такой уж хорошей идеей.       А напротив него уже сидел господин Колецкий, насколько мог предположить Синичкин. Он был высок, даже сидя, худ, и одевался в черное, какой-то вариант военной формы, Синичкин не служил и не разбирался. Правда лицо его было не разглядеть: тот курил, и дым сигареты будто бы приманивал марево зала к лицу этого человека. Впрочем, одну деталь лица разглядеть было можно. Янтарные светящиеся глаза.       Искаженный.       Синичкину резко стало нечем дышать, и никакой свежий горный воздух с ароматом фиалок помочь ему не мог.       - Э, нет, любезный, даже не смотрите в сторону графина, водка вам сейчас совершенно неуместна, - раздался тихий баритон с той стороны стола, - насколько знаю, на этой неделе состоялись ваши первые личные знакомства с проявлениями Искажения? До чего очаровательно. Вот, попробуйте этого замечательного вишневого пирога. Отвлекитесь, подышите, а потом мы продолжим.       Синичкин и правда очень хотел подышать. Он и правда панически боялся чудовищ, но куда сильнее он боялся той незримой силы, что меняет людей, делая из них это. Он, стуча зубами от страха, смог пять дней тому назад договориться с бесовками — и к чему это привело, помилуй боже! - сейчас он не мог и слова вымолвить от страха.       Но время шло, а сидящее напротив чудовище с легкой улыбкой терпеливо ожидало пока испуганный граф успокоится. Как ни крути, а помимо того, что он был жертвой мистических сил, сидящий перед графом человек явно был важной персоной и прекрасно сдерживал свои нечеловеческие побуждения, какие бы они у него ни были. Синичкин пришел в сравнительно спокойное состояние духа. Ему на секунду показалось что именно так чертовщина проникает в человека, в тот момент когда он успокаивается в ее присутствии. Впрочем, он не мог быть уверен, является ли такое размышление мыслепреступлением, а потому на всякий случай оборвал такие свои мысли.       - Знаете, Синичкин, мне виделось что вы, после вашего абсурдно глупого и смелого договора с речными бесовками, окажетесь посмелее. Чем же вас так встревожила моя скромная персона? Вы же не слишком хорошо представляете кто я и зачем вас позвал.       - И-и-звините… любезный, - невпопад промямлил граф, - все хорошо, н-не обращайте внимание.       - Э, нет, голубчик, у вас вон и голос дрожит, и руки трясутся. Да и где это видано, чтобы два честных человека в беседе позволяли себе уклоняться от ответа? Это никак нельзя считать полезным для реноме, не так ли? Так, не отвечайте. У вас ведь и без того есть вопрос, ждущий ответа.       Граф вновь ощутил давящий внутренности страх, казалось бы только ушедший. Это существо требовало ответа, который наверняка сочтет оскорбительным! И что потом? Смерть? А ведь можно соврать! Но… А вдруг он способен чуять ложь? Синичкин помнил как в детстве няня рассказывала ему о странных скрюченных созданиях севера, питающихся человеческими клятвами; о тайных мастерах Свадии, кующих мечи из полета листьев; о персидских джиннах, обращающие желания человека в кошмар наяву. Этим созданиям полагалось бы как-то ощущать такие эфемерные материи, чтобы иметь с ними дело. И кто знает, на что способен монстр перед ним?       Лишь какая-то небольшая часть здравомыслия Синичкина шептала ему, что совсем недавно он имел разговор с десятком тварей пострашнее этой, и разговаривал смело! Неужели трагедия на заводе обратила его в такое ничтожество? Он, в конце концов, не какой-то бесхребетный холоп! Он из семьи служилой! Хотя сам Синичкин, разумеется, об армии всегда думал исключительно в пренебрежительном ключе и не думал и дня посвятить ношению погон, но кровь-то не водица!       Страх никуда не ушел, но гордость помогла создать хотя бы видимость холодного спокойствия. Синичкин собрался и был готов принять любые удары судьбы, которые мог бы обрушить на него незнакомец.       - Позвольте, уважаемый, неужели вы будете допытываться до моих подсердечных переживаний? Мы с вами и незнакомы толком, а разговор идет так, будто я намедни сибирские листовки на площади раздавал. Признаюсь, мне несколько тревожно видеть столь, м, пронзительный взгляд. Опасаться необычного разумно, и это вам любой гимназист расскажет.       Собеседник удивленно поднял брови и засмеялся после небольшой паузы.       - Ох, Аркадий Аристархович, вы потрясающий, - посмеиваясь сообщил он, - с таким апломбом заявлять что «любой гимназист»… Вам ли об этом рассуждать? Ох, друг мой, вы меня просто убиваете.       Синичкин и сам понимал лицемерность своих слов, а потому только и мог, что смутиться. Но, во всяком случае, страх перестал мучить его настолько сильно. Имей он с самого начала выбирать, то выбрал бы смущение.       - Однако вы правы, я проявил некоторую грубость. Что же, меня зовут Павел Матвеевич Колецкий. Вы можете не представляться, не утруждайтесь.       - Вы утверждали в своем письме, господин Колецкий, что поможете решить проблему моего завода.       - Я? Утверждал это в письме? Аркадий, помилуйте, вы правда желаете мне нелепой смерти от удивления? - поразился Павел Матвеевич, - э, нет, друг мой. Я хотел узнать у вас, что собираетесь предпринять вы для смягчения случившейся катастрофы.       - Во-первых, в письме четко было написано, - возмущенно начал Синичкин доставая письмо, но мазнув по нему взглядом сдулся, - что вы предлагаете встречу для обсуждения проблемы…       - Именно так.       - Но в любом случае, я ничего не могу! Я и так в долгах как в шелках! И что вы прикажете мне делать?! Кроме того, какая-такая катастрофа, подумаешь, четыре сотни холопов отправились к святому Петру. Да и вообще, кто вы такой чтобы меня допрашивать?!       Колецкий с непроницаемым лицом выслушал молодого человека, дав тому вдоволь выплеснуть эмоции.       - Начну с конца. Вы прямо сейчас изволили орать на статского советника туманного управления тайной канцелярии. И нахожусь я здесь не из-за четырех сотен русских людей, погибших по твоей, Аркаша, глупости, за что тебя уже следовало бы как минимум сослать на север без права помилования, а по причине куда более острой. Ты, коровья твоя голова, умудрился несколько гектар погрузить в туманы, и даже в ус не дуешь! Думаешь я чудовище, раз у меня глаза светятся? Ты месяца два подожди, как оттуда чудовища полезут, сравнишь. И не дай бог кто-то из рабочих выжил, потому что появление красного короля — ты хоть знаешь что это такое, дубина? - в такой близости от столицы является хорошей причиной чтобы задуматься о ее переносе. А теперь, Аркаша, задай себе вопрос: достаточно ли его императорское величество покладисты, чтобы тебе, бедняжке, понимающе покивать и тихо со всем правительством начать собирать вещи?       - Я… э…       - Подскажу тебе, Аркаша. Его величество император не добродушен вот ни на пшеничное зернышко. И единственная причина, по которой ты, собака, пока что изволишь ходить по земле, это акт «о последствиях чертовщины», дающий таким как ты неделю на то, чтобы лично разобраться со своей собственностью, если ситуация не требует немедленного вмешательства. Дворяне, черт вас дери. Так вот, два дня ты потратил, и от моего внимания ускользнули результаты. Вот я и назначил тебе встречу. Обрати внимание, неофициально назначил, без повесток, арестов, допросов, да еще и в приличном месте. Чем ты меня порадуешь, любезный друг?       Синичкин сидел ни жив, ни мертв. Он опасался гнева банкиров, но гнев самого венценосца!.. Как на яву он почувствовал толстую веревку, петлей сдавливающей шею. Ему нужно было еще воды, а сидящий напротив него нечеловек ждал ответа, заставляя сжиматься под взглядом золотых глаз.       - Вижу, Аркадий Аристархович, что внятного слова мне от вас не дождаться. Что же, ваше право. Пять дней у вас еще есть, а потом решать вашу проблему будем мы. И мы решим ее, во всех смыслах, но вам от того не будет никакой радости. А чтобы этого не случилась, вот вам методичка, извольте полистать на досуге. Может и надумаете чего, - он впихнул в руки Синичкину, - и если у вас наступит просветление и вы справитесь с теми неурядицами, которые сами и устроили, то наше управление заплатит по вашим долгам. Вам, правда, придется поработать на пользу нашему делу, и поработать немало, но, как говорится: «любишь медок, люби и холодок». А сейчас, раз уж вы не способны излагать свои мысли русской речью, то предлагаю вам проветриться и оставить меня наедине с местной замечательной осетриной. Свободны.       Синичкин не помнил как именно он вышел из ресторана. Раз — и он бредет по темным улицам, едва разбирая дорогу в ночной темноте. К счастью, ночи принесли его куда надо, домой, точнее в свои городские апартаменты, в которых он изволил останавливаться, когда бывал с делами в Петербурге.       Прогнав прислугу, он просто упал на кровать, уверенный что всю ночь будет вертеться, не имея сил заснуть, а в итоге умрет от ужаса. И вновь, как это за последние дни бывало частенько, он ошибся: перетруженный организм потребовал отдыха и Синичкин мгновенно уснул.